©"Заметки по еврейской истории"
Май 2009 года

Шуламит Шалит


Доктор Хавкин

(1860-1930)

(Штрихи к портрету)

Сто с лишним лет назад в Тверии в течение 40 дней холера унесла 1400 жизней. Кто мог – бежал. Богатые переправляли свои семьи в Цфат или Пкиин, город в Галилее. Начальник города, турецкий каймакам, послал телеграмму в Стамбул: что делать? Ответ был лаконичным: спалить в огне весь город.

Доктор Торренс, шотландец, целыми днями объезжал улочки, взывая к населению не пользоваться водой из озера Кинерет. Не успевали хоронить мёртвых. Трупы выбрасывали за городскую стену. Матери стояли в воротах кладбища с мёртвыми младенцами на руках… А в это время уже существовала вакцина против холеры, и в Индии спасал ею от смерти тысячи людей доктор Хавкин, бактериолог, посланный в свою колонию британским правительством прямо из французского института имени Пастера. В разные периоды жизни и в разных странах его называли то евреем, то русским, то англичанином, то французом. Так же на все лады склоняли и его двойное имя Мордехай и Маркус, Вольф и Велвл, Владимир, Зеэв, Вольдемар…

Молодой красивый мужчина сидит за столиком, на котором масса пробирок и большая чаша типа узбекской пиалы. В правой руке у него шприц, в левой – клочок ватки. Супружеская пара индусов, она – в длинном национальном сари, он – в белом костюме, каждый обнимает стоящего перед ним ребёнка. Девочка прижалась к матери, пряча лицо в сгибе её руки, в лице мальчика страх борется с решимостью. И он прижимается к отцу, но спиной, он старше, лица не отворачивает… Он-то и получит прививку первым.

Брошюра с этой фотографией была издана в 1974 году к 75-летию создания научно-исследовательского института им. Хавкина в Бомбее. Платиновый юбилей. Праздничное издание. Брошюра написана вице-президентом Международного Мемориального комитета Хавкина в Нью-Йорке, госпожой Эдит Луцкер.

В Советском Союзе о Хавкине узнали в начале 60-х годов прошлого века от Марка Поповского (1922-2004), после выхода в свет его книги «Судьба доктора Хавкина». Студенты, в частности будущие медики, слыхали о нём и раньше из специальных энциклопедий. Марк же Поповский прочел о великом учёном у Антона Павловича Чехова, когда в его руки попал 18-й том собрания сочинений писателя, с письмами последних лет жизни. В августе 1899 года А.С. Суворин, издатель газеты «Наше время», спрашивает не писателя, а врача А.П. Чехова, что следует предпринять, если чума, поразившая Индию и уже замеченная в Европе, вторгнется в Петербург. «Чума не очень страшна…, отвечает Чехов. Мы имеем уже прививки… которыми, кстати сказать, обязаны русскому доктору Хавкину. В России это самый неизвестный человек, в Англии же его давно прозвали великим филантропом…» В другом письме Чехов снова пишет: «Надежду подают прививки Хавкина, но, к несчастью, Хавкин в России непопулярен», и тут же он цитирует Суворина, известного своим шовинизмом не менее, чем издательскими делами: «Христиане должны беречься его, так как он жид». Заинтересовавшись личностью Хавкина, Марк Поповский перерыл тонну литературы, но вопросов всегда оставалось больше, чем ответов, и в 1958 году он обратился в журнал «Курьер Юнеско»... Ответила ему врач-микробиолог Лея Мучник (во втором браке Лея Мучник-Гольдштейн, 1920-2005, впоследствии вдова покойного писателя, философа и издателя журнала «Менора» Павла Гольдштейна). Вот как это было: в журнале «Курьер Юнеско» она прочла объявление Марка Поповского с просьбой ко всем, кто что-нибудь знает о великом русском учёном Хавкине, сообщить по адресу журнала. Лея написала ему: «О великом русском учёном Хавкине Вы можете прочесть в Еврейской энциклопедии под редакцией Л. Кацнельсона, издательство Брокгауза и Эфрона, том 15-й.»

Откроем и мы этот том.

«Хавкин Владимир Маркович (на самом деле отца его звали Аарон), в скобках (Мордехай Вольф), выдающийся бактериолог, родился в Одессе в 1860 г. Окончив в 1884 г. в Одессе университет по естественному факультету, Хавкин работал в течение 5 лет в зоологическом музее Новороссийского университета. Свои исследования об инфузориях и низших водорослях он опубликовал в русских и французских специальных изданиях. В 1888 г. занял место ассистента физиологии у профессора Шифа в Женеве, где и пробыл полтора года. Под руководством Пастера (для точности: Хавкин работал под прямым руководством Шифа, имя же Пастера носил сам институт – Ш.Ш.). Хавкин занимался исследованиями тифа и холеры и открыл принцип инокуляции ослабленного возбудителя холеры. В 1893 г. Хавкин по предложению индийского правительства обследовал всю Бенгалию, Пенджаб, Северо-западные провинции и Ассам. В 1896 г. ему было поручено тем же правительством исследовать чуму. Открытый им метод предохранительных прививок против чумы оказался очень удачным. Благодаря ему смертность от чумы была значительно уменьшена. Британское правительство, относящееся с большим вниманием к трудам Хавкина, учредило в Бомбее лабораторию для практической разработки предложенных Хавкиным противохолерных и противочумных прививок. Главные научные работы относятся к области биологии низших организмов и бактериологии, к исследованиям инфекционных заболеваний в связи с инфузориями, а также холеры и её этиологии. Занятия наукой не мешают Хавкину относиться с большим интересом к судьбам своего народа».

Но никаких подробностей последнего утверждения в энциклопедии не было.

Документ об избрании Хавкина членом-корреспондентом Общества Экзотической Патологии

По понятным причинам не писал об этом и М. Поповский, ведь его книга вышла в советское время. Но и во второй его книге – романе «Пять дней одной жизни», изданной уже на Западе, этот вопрос не нашёл своего отражения. Тем же, кого поразила личность Хавкина и кто писал о нём на Западе, доступен был более всего средний период его жизни и деятельности – с тех пор, как Хавкин и сам оказался на Западе. К тому времени книга Поповского была переведена на английский. В конце 60-х профессор, тоже микробиолог, лауреат Нобелевской премии Авраам Залман Ваксман (1888-1973), открывший миру стрептомицин, сообщил Поповскому, что и он пишет книгу о Хавкине, знал его лично и располагает многими материалами о нём. Надо заметить, что эта книга Ваксмана, где есть немало ссылок на книгу «Судьба доктора Хавкина», явилась первым большим сочинением, познакомившим и израильскую читающую публику с незаурядной личностью Хавкина.

В 1970-м в лесу имени Кеннеди под Иерусалимом высадили 1000 деревьев в память о докторе Хавкине.

А 9 февраля 1994 года в Израиле увидела свет памятная марка в его честь.

 

Такая же марка вышла в Индии:

 

А это конверт первого дня гашения:

 

 

В чём же состоял интерес Хавкина к судьбам еврейского народа? Ответа все так же не было.

Разыскала Поповского и Эдит Луцкер, тогдашний вице-президент Международного Мемориального комитета Хавкина в Нью-Йорке. Свой очерк о Хавкине в журнале "Commentary" от 28 мая 1980 года госпожа Эдит Луцкер (в сотрудничестве с Карол Джохнович) начинает очень по-еврейски: «Если бы он дожил до 120, то умер бы Вольдемар Хавкин в нынешнем году…» И Ваксман и Луцкер, по очереди, решили лично проследовать за Хавкиным по его дорогам, а потому объездили полсвета в собирании о нем материалов. И убедились, что его жизнь оказалась резко поделенной на три части, никак не связанные между собой. И, странное дело, чем больше они узнавали о нём, чем больше свидетельств и документов анализировали, тем больше вопросов вставало перед ними, как очень точно и добросовестно отметил Поповский: «За всеми описанными эпизодами и событиями я как-то не видел внутреннего мира героя».

Свою новую книгу под названием «Владимир Хавкин» живший с 1977 года в США Марк Поповский издал в Израиле в серии «Евреи в мировой культуре» в 1990 году. Раньше он хорошо знал первые два периода, первые две жизни Хавкина – юношескую, народовольческую, в России, и жизнь вторую – на Западе и в Азии, то есть, в основном, в науке, до 1915 года. Третья жизнь – возвращение в иудаизм, открылась с бóльшей очевидностью после его знакомства с воспоминаниями Ильи Джоссельсона, еврейского юноши-студента, которому посчастливилось знать Хавкина в последние два года его жизни, в Лозанне, и после того, как сам Поповский в 1987 году побывал в Израиле. «Случилось побывать в Иерусалимском университете. Вспомнилось: когда-то мне писали, что здесь хранится архив великого бактериолога». «Писали» – это снова она, Лея Гольдштейн.

После выхода в свет книги Павла Гольдштейна «Дом поэта» – о Доме Волошина, о дружбе Гольдштейна с вдовой художника и поэта пришло письмо из Америки. Писавшая его дама была знакома с Марком Поповским. Лея, «обнаружив» Поповского в Америке, просила сообщить ему, что архив Хавкина находится в Иерусалиме. «Старая любовь проснулась и заворочалась в сердце биографа, объясняет Поповский вторичное и даже третичное возвращение к теме Хавкина. И добавляет: "Четверть века назад, когда книга выходила в Москве, мне отказали в праве рассказать о последнем пятнадцатилетии в жизни героя… Теперь, когда сам я приближаюсь к возрасту, в котором герой мой ушёл из жизни (тогда к семидесяти – Ш.Ш.), мне кажется, что я понимаю его лучше, чем треть века назад. Так ли это, пусть судит читатель».

Мы тоже его читатели, и я в который раз убеждаюсь, как изменились мы, как меняемся мы, обогащённые новым опытом, опытом своей жизни в Израиле и опытом изучения нашей собственной еврейской истории. Никто – ни Поповский, ни Эдит Луцкер, ни нобелевский лауреат Авраам Залман Ваксман – его лучшие биографы, ни раби Биньямин (Иегошуа Редлер-Фельдман), знавший и понимавший лучше других как раз третий период жизни Хавкина и написавший об этом ещё в 1932 году, спустя два года после смерти учёного (в переводе Оскара Минца этот текст можно прочесть в сборнике «Баалей тшува», изд-во Амана, 1982) – никто из них не сумел донести до нас, читателей, живой личности, из плоти и крови, этого «самого неизвестного» человека, почувствовать его.

Внутренний мир Хавкина, как это ни странно, оставался закрытым. Но потом, понемножку, этот загадочный человек для меня лично как будто приоткрывался, становясь и ближе и дороже. Какая цельность характера, гармоничность уникальной личности, духовность, сосредоточение мысли, воли, а ведь он оказывался порою в невероятно сложных ситуациях, как пророк Моисей, один перед ропщущей толпой... И помог мне в этом он сам (но об этом потом) и другой наш великий еврей – поэт Шаул Черниховский в очерке, написанном на иврите, мало кем прочитанном, никогда не переводившемся ни на английский, ни на русский, и поэтому неизвестным почтенным биографам.

Нашла я этот очерк в забытом Б-гом и людьми журнале «Бустанаи», от бустан – фруктовый сад. Был когда-то, в 30 годы прошлого века, такой журнал в Эрец- Исраэль, где очерк печатался в нескольких номерах, с продолжениями. Много позднее очерк войдет и в полное собрание сочинений Ш.Черниховского.

И не то важно, что у Черниховского есть много расхождений с официальными исходными данными: он указывает 1856 год как год рождения Хавкина, а не 1860-й, и не то, что он будто бы родился от брака Аарона Хавкина с третьей женой, а не с первой, как пишут остальные, ибо почему бы мальчику, оставшемуся без матери (ее звали Розалия Ландсберг и умерла она в возрасте 40 лет) в шестилетнем возрасте, было так плохо дома? А плохо было потому, что отец женился снова и снова, и пошли новые дети, и все были ему как чужие, и он убегал к бабушке с материнской стороны, и не то важно, был ли отец Хавкина школьным, не указывая, какой школы, учителем, как пишет Поповский, или, как уточняет раби Биньямин, учителем казённой еврейской школы, и даже не то, что Черниховский опровергает их обоих, говоря, что старший Хавкин был мелким служащим винокуренного завода Гинцбурга, знавшим досконально только два ремесла – питие спиртного и картёжную игру…

Важно другое: тонкое знание и талантливое, художественное отображение, воссоздание атмосферы, в которой рос будущий учёный, это была та же атмосфера, в которой рос и он сам, лет на пятнадцать позже, но он знал многих из тех, кто окружал сначала мальчика, а потом юношу Мордехая Зеэва, Вольфа Хавкина, знал не только Одессу, но и Бердянск и его знаменитую гимназию, где тот учился. Он пишет: то, что рассказывают о рождении Хавкина в Одессе и об учёбе его на медицинском факультете неправда. Черниховский считает, что родился Хавкин в Прилуках, недалеко от Полтавы, и именно директор Бердянской гимназии, звали его Вороной, знакомый Аарона Хавкина, способствовал переезду семьи в Бердянск и тому, что Мордехай стал учиться в его гимназии. Медицинский же факультет в Одессе открылся намного позднее, когда Хавкин уже завершил своё образование. Сначала он стал вольнослушателем факультета физики и математики, когда вынужден был, по совету того же Вороного, забрать свои документы из Бердянской гимназии, иначе его пришлось бы отчислить… Потом уже он попал в лабораторию факультета естественных наук к профессору Илье Ильичу Мечникову.

А случилось в Бердянске вот что. На последнем году обучения Хавкин вступил в открытую борьбу с новым преподавателем латыни, чехом, которого звали Иосиф Павлович Сермилич. Тот входил в класс и произносил: «Почему вы наводняете тишину безпокойствием?» (эту фразу Черниховский написал по-русски и через «з»). Однажды, обращаясь к Хавкину, а называл он его непременно Хевкун, он произнес: «Просклоняйте мне слово mensa» (mensa стол, но и еда, блюдо). С такой просьбой он мог бы обратиться к первокласснику, но к лучшему ученику в выпускном классе? Все буквально оцепенели.

Почему вы молчите? – спросил Сермилич.

Иосиф Павлович, вы – дурак.

Что-о-о? Что вы сказали, Хевкун?

Я сказал, Иосиф Павлович, дурак вы.

Что? Ми дурак?

Он пулей выскочил из комнаты и вернулся с директором.

Так Хавкин очутился в Одессе и стал вольнослушателем Новороссийского университета, но спустя несколько месяцев и Сермилич вынужден был оставить гимназию. По разрешению любившего его Вороного Хавкин возвращается в Бердянск к концу учебного года, допускается к экзаменам и сдаёт их блестяще. Тогда-то он и попадает к Мечникову, профессору, который станет для него и патроном и другом.

Скульптура ИИ. Мечникова в Харькове

Демократ и свободолюбивый человек, он не раз помогал своему талантливому питомцу. После убийства царя Александра II в 1881 году был пущен слух, что это дело евреев, и когда погромы с севера докатились на юг, в Одессу, Хавкин стал одним из организаторов отряда самообороны. Его арестовали прямо на улице, с револьвером в руках, в стычке с жандармами… В том же году Хавкин вступает в революционный кружок партии «Народная воля», расклеивает листовки, собирает деньги для подпольщиков, получает даже задание следить за военным прокурором генералом Стрельниковым, которого народовольцы решили убрать. И хотя в убийстве генерала, которое действительно произошло 18 марта 1882 года, Хавкин личного участия не принимал, он попадает под полицейский надзор. И именно Мечников вытащил Хавкина из рук жандармов. А само убийство генерала подействовало на молодого революционера так сильно, что вмиг охладило его революционный пыл. Он порывает с «Народной волей» и с головой уходит в науку.

Свидетельство об окончании курса в Новороссийском университете

Мечников же устроит его у себя в Пастеровском институте, в Париже...

Обо всём этом рассказано другими, но все это сухие биографические факты. И только Шаул Черниховский, воспоминания которого не только большому миру, но и моим знакомым и коллегам, родившимся и выросшим в Израиле, оказались неизвестными, концентрирует внимание не на внешних событиях и фактах, а на исследовании истоков и становления характера, психологии личности своего героя. И делает он это неназойливо, через будничные, незначительные ситуации из жизни, но так талантливо, что дает почувствовать самую сущность личности Хавкина.

Живя ещё в семье, в Бердянске, в бытность гимназистом, Мордехай Хавкин охотно и привычно исполнял все домашние дела. Он подметал, мыл и чистил, в его обязанности входили и закупка угля, и разжигание огня в печи, и даже приготовление еды. Но раз в две недели приходила женщина и делала генеральную уборку. Отец только покрикивал и брюзжал. Однажды ему показалось, что угля в кухонном углу меньше, чем должно быть. Заподозренная в воровстве, тем более что маленький племянник Мордехая клялся, что сам видел, как она уносила часть угля, бедная женщина была с позором изгнана из дома. А Мордехай, для домашних Велвл, не поверил. И не только заставил мальчишку признаться в клевете, но и не поленился отправиться вместе с ним, на ночь глядя, через весь город, чтобы извиниться перед старой женщиной. Та заплакала и простила. Домашние были обескуражены. «Несправедливости не терпел никогда», резюмирует Черниховский. А мы добавим: пример этот достаточно красноречив и нагляден для оценки характера будущего ученого, причем поразительная честность Хавкина и неуклонное следование своим принципам и в дальнейшей его жизни не всегда привлекали к нему людей, а порою и просто удивляли и обескураживали, как и его близких. Впрочем, очень скоро он останется один. И в одиночестве, без единой родной души, пройдет вся его жизнь.

Еще несколько отрывков из воспоминаний Черниховского. Он подчеркивает, что Хавкин очень рано составил для себя личный «моральный кодекс»: всегда будь главным; в любом деле будь с товарищами; стыд и срам сплетничать, доносить, выдавать тайну; страдай, но не клевещи перед начальством; выполняй данное слово... В Бердянске слыла о нем слава как об одном из лучших – нет, не учеников, а «учителей»: не было такого лентяя и шалопая, который не поддался бы его влиянию. Его племянник, возможно, тот самый мальчишка, который солгал про няньку, рассказывал впоследствии Черниховскому, что он единственный, кто «не поддался» влиянию Хавкина, и тот «грыз ногти» от отчаяния, что не смог заставить его учиться.

В выпускном классе Хавкин стоял во главе целой группы учащихся, которые читали запрещенную литературу, мечтали о будущем, о жизни по заповедям романа Чернышевского «Что делать?», их революционного «шулхан арух», свода моральных принципов. И воплощением образа Рахметова в Бердянске, чуть ли не его прототипом, вся группа считала Хавкина – с его спартанским образом жизни, способом мышления, даже особенностями речи. Им восхищались, ему завидовали, но и подражали. Его имя было на устах друзей-товарищей, его любили девушки, он был предметом гордости директора.

А потом была взрослая жизнь.

Дважды изгнанный из Одесского университета и всё-таки сдавший экзамены и защитивший диссертацию на кандидата наук, Хавкин был неожиданно приглашён, вместе с Гроссманом и Турчаниновым, стать преподавателем в университете. Перед Хавкиным и Гроссманом было поставлено маленькое условие, Черниховский пишет на иврите «литболь меат», буквально, «чуточку окунуться», иначе говоря, креститься… «Мало они знали о еврейской религии, плохо знали иврит, не жили жизнью своего народа, однако еврейская струнка в душе, чувство национальной принадлежности и человеческого достоинства не позволили стать "разменной монетой" даже ради будущей профессуры», пишет Шаул Черниховский.

И снова были частные уроки, техническая работа в Зоологическом музее. И в этом мраке, может быть, единственный (доводилось читать предположения, что и не единственный) миг любви.

Хавкин был приглашён репетитором в богатый дом, влюбился в свою ученицу, милую и образованную, она ответила ему взаимностью, но отец юной девушки прочил её для более подходящего жениха, и в этом-то состоянии Хавкин уезжает сначала к профессору Шифу в Лозанну, а через год и в Париж, но Мечников смог устроить Хавкина только на должность младшего библиотекаря.

Это 1890 год. Главным местом, куда его необоримо тянет и в этот период, остается все-таки лаборатория. Он вставал на рассвете, чтобы поработать в ней до открытия библиотеки, и возвращался в неё, когда библиотека закрывалась, оставаясь там до глубокой ночи. И был вполне доволен судьбой. Изредка даже брал в руки скрипку. Как только один из ассистентов Эмиля Ру, сотрудника Пастера и друга Мечникова, уехал в Индокитай, Хавкин занял его место. Он усиленно занимался вакциной против холеры. Его опыты стали известны специалистам. Но всё это были опыты над морскими свинками. И тогда, 18 июля 1892 года, Мордехай-Владимир Хавкин набрал в шприц и ввёл первую порцию противохолерной вакцины под кожу человеку, самому себе. Потом уже «подопытными» стали и его друзья по Одессе, оказавшиеся в ту пору в Париже… Позже он введёт себе вакцину и против чумы. Но это произойдет уже в Индии, помните, я сравнила его с пророком Моисеем, вот так и он стоял перед толпой дрожащих от страха людей и доказывал, что пришел к ним избавить их от бедствий, и они должны ему поверить...

Слава не заставила себя ждать. И новые испытания тоже. Холера из Азии перебросилась в Россию, и Хавкин готов был помочь, ехать, спасать… Но от услуг Хавкина Россия отказалась. Хавкин едет в Лондон и хлопочет о выезде в Индию, в Калькутту. Благодаря послу Великобритании в Париже и рекомендациям других людей Хавкин отправляется в далёкую Индию. О его путешествиях, приключениях и злоключениях можно написать не книгу, а книги, ставить красочные фильмы (писатель Давид Маркиш как-то позвонил и сказал, что по его сценарию на Киевской телестудии снимают фильм, но видеть его мне не доводилось, и об архиве Хавкина Давид не знал)…

Архив Хавкина – это чудо, и – необыкновенное.

Если им заняться всерьез, понадобится, наверное, целая жизнь. А может быть, и не одного человека. Когда мне в читальный зал Иерусалимской Центральной библиотеки начали приносить из архивных «тайников» ящики с материалами Хавкина, у меня задрожали руки и похолодели ноги.

Кто же такое осилит? Оказалось, что Хавкин писал всю жизнь, и не только дневник, и не только научные отчёты. Вот, например, его работа: «Учение Шопенгауэра. Опыт популяризации в истории философии». Он записывает для себя: «подробно познакомиться с энциклопедией права и историей его, с духом восточных языков – еврейского, арабского и санскрита». Вот рукопись о трудностях подоходного налога. Примечания к сочинениям Бальзака по-французски! Есть листочки, доказывающие, что учил голландский язык. Тетради, блокноты и блокнотики с маленькие кирпичики, исписанные ровным быстрым почерком, чёткие оглавления. Начало романа о любви… В записи раввината я обнаруживаю ещё одно – первое имя Хавкина – Мордко-Вольф… Вот разрешение принять его на работу в качестве ассистента в институт Пастера, Париж, 13.11.1890 г. Документы об избрании членом-корреспондентом Общества Экзотической Патологии в 1901-м, о назначении почётным членом Медицинского сообщества в Маниле в 1903-м. Многие другие документы...

Меня привлекли отчёты о поездке в Россию в 1926-27 годах. Посмотрите на этот маршрут. За четыре года до смерти он выезжает из Парижа, объезжает еврейские колонии: Кривой Рог, Крым, Украина, Москва-Новосибирск, Омск, Коломзино (Омская обл.), Барнаул, снова Москва, Минск, Бобруйск, Белоруссия… Затем Польша, Варшава, Берлин, Болонья на Сейне… Отчёт о связях с ешиботами (ешивами) в Польше, Литве, Венгрии. Есть письма к нему и черновики его писем. А вот и вырезки из русских газет. Почти во всех – о положении евреев в России. Сохранил, например, речь Калинина на съезде ОЗЕТа – общества земельного устройства еврейских трудящихся, в какой-то газете от 19.XI.1926 г… Приведу несколько цитат:

«Для Советского Союза недопустимая вещь, чтобы из пролетарской страны евреи-трудящиеся поехали куда-то искать своего счастья. (Аплодисменты)...

Наших евреев-капиталистов мы в своё время благополучно экономически ликвидировали…

У евреев и русских существует предрассудок, что родина евреев не Россия, а Палестина»...

Что тут серьезно комментировать? И счастье искать поехали, и своих русских пролетариев с собой привезли – разделить с нами это счастье, и новых капиталистов нарожали... Считай, все тебе назло, дедушка Калинин...

Интересную историю замалчивания самого имени Хавкина в СССР и спустя 60 лет после калининской речи, в середине 80-х, рассказал мне Борис Черняков. С просьбой рассказать о великом бактериологе русского происхождения Владимире Хавкине и об институте его имени в Бомбее он обратился к собственному корреспонденту Центрального телевидения в Индии Сергею Алексееву, после того, как тот пространно рассказывал об Индии, о русских в Индии, о Рерихе. Ни ответа, ни реакции. Борис Черняков, рабочий Путиловского завода, журналист по образованию, пишет второй раз, на сей раз главному редактору ЦТ с той же просьбой – поскольку у них есть собственный корреспондент в Индии. Тут ответ пришёл неожиданно быстро. Буквально он звучал так: «Благодарим Вас за внимание к нашим передачам, но предложение Ваше считаем неактуальным».

Красноречив и диалог между писателем Владимиром Войновичем и Игорем Александровичем Сацем, литературным критиком и редактором, превозносившим Ленина уже в перестроечные времена (В.Войнович. Портрет на фоне мифа. 2002). «Я, пишет В. Войнович, только что прочел какое-то сочинение о бактериологе Владимире Хавкине. Он вырос в России, жил в Бомбее и там разработал вакцину против чумы и холеры. Я сказал Сацу:

Что ваш Ленин по сравнению с Хавкиным, который спас миллионы людей от чумы?

Как вы смеете так говорить! закричал на меня Сац. – Сравнивать Ленина с каким-то Хавкиным просто смешно. Ленин спас от чумы все человечество.

По-моему, наоборот, Ленин не спас человечество, а заразил чумой». 

***

Но мы отвлеклись, мы, кажется, говорили о любви? Любовь была, а брак не состоялся. Когда слава о Хавкине дошла до родителей невесты, они организованно собрались в Париж. А, пожалуй, брак-то и не мезальянс вовсе, а удача. Взяли с собой и «свой товар», как шутит весёлый человек Черниховский. Хавкин ответил им отказом, и не только из-за уязвлённой гордости. К тому времени он уже выбрал свой путь, и невеста у него была одна – наука. Он ответит отказом и на приглашение Беньямина-Зеэва Герцля (он подписывается еще Теодор Герцль) быть почётным гостем Всемирного сионистского конгресса в Базеле. 8 мая 1898 года Герцль пишет Хавкину, что Макс Нордау и Александр Марморек, их общие друзья, представили ему Хавкина как горячего сиониста. И посему, может, Хавкин доставит радость приветствовать его в Базеле как представителя от евреев... Индии, но если он не сумеет получить мандат, то и евреи России или Румынии почтут за честь выбрать его своим делегатом.

Хавкин ответил отказом, а одному из друзей-сионистов он напишет, что активное участие в сионистской деятельности заставило бы его отказаться от научной работы, а на это у него не хватает мужества. «Не для таких, как я, служить двум началам».

На самом ли деле к своему еврейству, к еврейской религии он вернулся, как все пишут, всего лишь за 15 лет до своей кончины? К религии может быть, но не к еврейским делам. Даже беглый обзор его переписки поражает постоянством его связей с деятелями еврейского ишува… Я с волнением вглядываюсь в эти листки: письмо будущего первого мэра Тель-Авива Меира Дизенгофа из Яффо в Париж, Хавкину, с просьбой помочь устроиться молодому человеку, Аврааму Рокеаху, который хочет учиться в Париже... 1892-й. «Мы рассчитываем на Вас. Я не прошу извинения за хлопоты, не благодарю Вас: так ведь условлено между нами. Привет всем друзьям. Ваш М. Dizengoff».

Одно это слово «условлено» объясняет так много.

Письмо Меира Дизенгофа Хавкину

Доктор Нафтали Вайс изучал медицину в Париже, участвовал там в создании первого студенческого еврейского общества. Барон Б. Ротшильд предложил ему быть врачом в мошавот Верхней Гилилеи – колониях Эрец-Исраэль, с центром в Рош-Пине. Из его писем в Индию (1899): «Когда я приехал в Рош-Пину, одиннадцать месяцев тому назад, ничего не было, неизвестно было, где будет эта колония, не было еще ни одного колониста, все были в Европе. Трудно выразить, как нас захватывает нарождение новой колонии, определение места...», «С сегодняшней почтой я написал в бомбейскую лабораторию о высылке всяких вещей (в другом месте – "впрыскиваний") с приложением Вашей карточки. Я несколько стеснен тем, что Вы хотите платить за посылку. Я располагаю здесь обширным бюджетом и выходит как-то странно, что Вы дарите барону расходы, тем более, что я ему писал о моем намерении Вам написать и получить необходимое. Если бы это было лично, либо касалось колонистов, я с большим удовольствием принял бы это, как выражение Ваших теплых сердечных отношений к нам, но в официальном смысле я не знаю, могу ли я принять Ваше предложение. Сделайте мне милость и прикажите прислать счет на мое имя или администрационное имя». И ниже: «С одной стороны у нас вид на Тивериадское, а с другой – на Меромское озеро, а напротив – снежные вершины Хермона. Нарочно Вам пишу это, зная, что Вы с нетерпением хотели бы побывать здесь. Пусть Вам жаль будет!»

А Хавкин, в свою очередь, шлёт ему пробирки, ампулы с вакциной…

Перед смертью, и это хорошо известно, Хавкин передаст все свои деньги на ешиботы, преимущественно такие, которые ввели бы и ремесло, и точные науки в свои программы обучения молодёжи во всей Европе.

Мордехай-Владимир Хавкин в кабинете

Вот письмо из редакции «Восхода», от Моисея Львовича Тривуса: «Ваша отзывчивость на еврейское дело заставляет меня думать, что Вы не забываете наш маленький, но милый Бердянск».

Да что же нам искать искомое у других: послушаем самого Хавкина. Рассказ написан в Бердянске, в возрасте 18 лет. О себе ли, о другом еврейском мальчике? (возможны небольшие опечатки, местами текст неразборчив – Ш.Ш.)

«…Его отец был портной, но того типа портных, который теперь можно встретить разве между одними евреями. Он покупал старые платья, обновлял их с помощью своего недалёкого сортировального искусства и продавал по невысокой цене своим любящим рядиться в субботние дни единоплеменникам и единоплеменницам…

Крошечная каморка, которую торговец старым платьем нанимал за 22 рубля в год, помещалась в одном из тех дворов, которых в наш век развилось в торговых городах особенно много и которые имеют на улице фасадом каменные дома, а во дворе крыльями растянувшиеся ряды низеньких лачужек. В одной из таких лачужек долго жил один мой знакомый, у которого семеро детей умерло раньше десятилетнего возраста, в одной из таких лачужек жил торговец старым платьем.

Его жена была очень стара. То есть как очень стара? – У неё был девятилетний мальчик. Удивительно, как скоро старятся еврейские женщины… Такие еврейские семьи, в которых отец вечно шатается из одной шумной улицы в другую, из одного тёмного закоулка в другой, чтобы сколотить к субботе священные по назначению и проклятые по способам добывания гроши, сéмьи, в которых мать всю жизнь не отходит от грязного двора – места жительства дальше крохотной лавочки, доставляющей всему околотку сальные свечи, протухлый картофель и варёные яйца, сéмьи, в которых нищета борит человеческую натуру, – такие еврейские семьи фабрикуют миру меланхоликов par excellence.

***

Девятилетний сын торговца старым платьем ходил в еврейскую школу. Он был от природы и от воспитания болезненно слабый мальчик. Он не помнил, когда начал учиться, он как будто от рождения привык разделять свою жизнь меж двумя атмосферами – атмосферой старой матери (с ней он больше виделся, нежели с отцом) и атмосферой старого учителя. Эти две атмосферы отличались единственно личностями, их населявшими, да и к ним он давно уже привык, что же касается до всего остального, то и дома, и в школе девятилетний сын торговца старым платьем встречал ту же самую подавленную нищету, уравновешиваемую летом богатствами солнца и доводимую зимой (дальше неразборчиво) и дома и в школе его ум уже давно не находил ни лиц, ни предметов, на которых могло бы остановиться его внимание. Его ум питался талмудическим глубокомыслием фолиантов, которое ему подносила школа, и впечатлениями улицы, по которой он шёл в школу. Эта улица была в высшей степени шумная и, несмотря на то, что мальчик каждый день, кроме субботы, проходил по ней летом два раза, а зимой – один раз, он до сих пор не мог справиться с тем громадным числом непонятных предметов, которые он встречал на ней. В последний год всей его жизни было два момента, которые глубоко-глубоко врезались в его детскую душу. О них он размышлял постоянно – идя в школу, сидя за школьным столом, возвращаясь домой, лёжа на своём нищенском ложе.

Вот эти два момента.

Известно, что из всех народов, населяющих в наше время земной шар, самый культурный тот, к которому принадлежал девятилетний сын торговца старым платьем. В этом удивительном народе культивирующих влияний гораздо больше, чем их было в славной Абинской (?) республике. И когда девятилетнему сыну торговца старым платьем было девять лет, он превосходно понимал классические тексты Пятикнижия. К этому времени отец взял его с собой однажды в субботний вечер послушать приезжего проповедника библейской истины. О талмудическом божественно хитром толковании восточной легенды про раби (равви) Иегуда думал во все досужие часы девятилетний ребёнок.

Вместе с образом раби Иегуда его думы разделяло другое воспоминание. Предметом воспоминания было чуть ли не первое внешнее впечатление, вполне отвечающее его внутреннему, ему одному известному миру. Это было в поздний зимний вечер. Он возвращался из школы, голодный, и прежде всего, озябший. По улице двигались пешеходы, экипажи, и страшный контраст составляло с блестящим праздничным фоном окружавшей его человеческой жизни это бедное продрогшее существо, под лохмотьями которого нашли себе самое комфортабельное убежище все составляющие эссенцию человеческого существа – нашел себе убежище мыслящий дух. Он подвигался медленно и по временам останавливался, повёртываясь спиной к лёгкому дувшему ему в лицо ветерку, чтобы теснее прижать к своим членам дырявое пальтишко. В одну из таких остановок его внимание привлёк свет, обильно лившийся из окон дома, мимо которого он только что прошёл, совершенно не рассмотрев его. В окнах мелькали по временам изящные фигуры молодого общества, но не они привлекли его внимание. Оттуда волной доносились гармоничные музыкальные тоны рояля и скрипки, до которых так чутко еврейское ухо. Вот это и было то первое впечатление, которое отвечало всему внутреннему миру продрогшего мальчика, и он приник к нему всеми силами своей души.

Раби Иегуда и музыка – два идеала, которым будет служить всеми силами своей души девятилетний сын торговца старым платьем до тех пор, пока жизнь не найдёт нового прохода в его замкнутый, неприступный для будничных впечатлений мир.

апреля 1978 г. Бердянск»

и подпись латинскими буквами, где есть и M и W.

В своей «Апологии ортодоксального иудаизма», рассуждая о кашруте и современном микроскопе, о языке предков – иврите, Хавкин пишет: «В своей жизни я не раз был лишён общества соплеменников на протяжении многих лет. В этих условиях я обретал утешение и опору в стремлении соблюдать законы Торы…» Что же удивительного в возвращении человека к истокам своим, к самому себе?


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1143




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer9/Shalit1.php - to PDF file

Комментарии:

Ион Деген
- at 2009-06-02 17:08:01 EDT
«В Советском Союзе о Хавкине узнали в начале 60-х годов прошлого века от Марка Поповского (1922-2004), после выхода в свет его книги «Судьба доктора Хавкина». Студенты, в частности будущие медики, слыхали о нём и раньше из специальных энциклопедий».

Многоуважаемая Шуламит!
Мне невероятно повезло. О Хавкине я узнал во время лекции профессора-микробиолога Георгия Платоновича Калины в 1948 году (!). Разгар борьбы с космополитизмом. И вдруг во время лекции, на которой присутствует профессор-мракобес, представитель партийного комитета, контролирующий «идейную стерильность», Георгий Платонович, излагая историю микробиологии, перечисляет, демонстративно подчёркивая их еврейство: Эрлих, Мечников, Безредко (в тот момент я впервые услышал о еврействе Мечникова и Безредки), Хавкин. Причём, о Хавкине, о его вкладе в науку, о его неприятии Россией он говорил с такой экспрессией, что курс предположил возможность исчезновения профессора Калины ближайшей ночью. Надо ли уверять Вас, что, пропагандируя вклад евреев в прогресс, я рассказывал не о Христе, не о Марксе, а о Хавкине.

Шуламит Шалит
- at 2009-05-21 17:07:25 EDT
Всем уважаемым читателям спасибо за отклики.
За поздравления с юбилеем – особая благодарность!
Диплом "заслуженного автора" виртуально прижимаю к сердцу. Спасибо редакции за высокую оценку моего скромного труда.
Учла и некоторые справедливые замечания. Специально отправилась в Клуб филателистов, и его генеральный директор Тиби Янив подарил мне не только оригинал израильской марки (у меня была только газетная иллюстрация, причем плохого качества, поэтому я и решила ее не публиковать), но и после дополнительных поисков торжественно преподнес мне даже конверт первого дня гашения, давно ставший раритетом.
"Юнкеров" я, разумеется, не выдумала, а доверилась уж и не упомню какому "источнику". Насчет упущения каких-то фактов, связанных с именем Хавкина, так это авторская привилегия, интересные сведения о Хавкине есть, например, у Дубнова, но и их я не использовала... Возможно, если включу эту работу в книгу, то что-то добавлю...
Насчет отношений И.И.Мечникова и Хавкина могу только сказать, что о своем еврейском происхождении (мать его звали Эмилия Львовна Невахович) российский нобелевский лауреат узнал поздно, так что едва ли это сыграло какую-то роль в его участии в судьбе талантливого ученика, хотя, по свидетельству очевидцев, как написано в КЕЭ, к самому факту своего происхождения Мечников "проявил большой интерес".
Выражение "Когда слава о Хавкине дошла..." вполне "по-русску", господин или госпожа ELF, и не просите, исправлять не стану...
Спасибо всем!

Марк Перельман
Иерусалим, - at 2009-05-20 11:31:59 EDT
С большим интересом прочел прекрасный, как всегда у автора, очерк о д-ре Хавкине – благоговел перед его памятью с первой книгой Поповского, но нигде ничего не было о его последних годах (где-то, кажется, даже промелькнуло, что он то ли погиб в годы революции, то ли был позже репрессирован). Замечание уважаемого Буквоеда, о том, что он был прообразом Мартина Эрроусмита – вероятно абберация памяти, т.к. Синклер Льюис при написании романа консультировался с Полем де Крюи, в книгах которого, насколько помню, доктор Хавкин не упоминается.
Об Архиве. Я несколько знаком с архивом Национальной и Университетской библиотеки Иерусалима: он неимоверно перегружен, находится в ужасной тесноте и, мягко выражаясь, недофинансируется. Архив Ньютона (да-да, он здесь!) не опубликован – бедная, бедная Англия этим не заботится уже почти 300 лет – он ведь не из битлсов и не был похож на принцессу Диану! Архив Эйнштейна разбирают для публикации Полного собрания его сочинений совместно с Принстоном, но займет этот разбор, судя по вышедшим томам, еще лет 100…
Что уж говорить об архивах менее знаменитых людей?
Нужны энтузиасты и филантропы, спонсоры, как принято говорить, иначе мы ничего нового и достоверного о великом ученом и гуманисте не узнаем.

Леонид Сорока
Кармиэль, - at 2009-05-20 04:53:31 EDT
Шуламит Шалит – к юбилею

Вы открыли талантов так много,
Позабытых, лежавших в пыли,
Тех, кто с властью шагали не в ногу
И сказать о себе не смогли.

Вам за это наград не давали,
И никто на руках не носил.
Но к чему ордена и медали
Вам бы времени только и сил.

Хорошо, что нашел вас когда-то.
Хорошо, что со мной вы милы.
А любовь это лучшая плата,
Все другие ничтожно малы.

17.5.2009

Исаак
- at 2009-05-19 14:07:26 EDT
Многоуважаемая Шуламит Шалит,
Спасибо за Ваш рассказ, за возврашение еще одного имени нашей памяти, нашей истории. Среди фактов биографии доктора Хавкина обращает внимание роль И.И.Мечникова в его судьбе. Кажется весьма вероятным, что это участие связано и с еврейским происхождением российского нобелевского лауреата. Интересно, имеются ли сведения об отношении И.И.Мечникова к еврейству.
Успехов Вам, здоровья и радости творчества

Буквоед - Е.М. Берковичу
- at 2009-05-19 08:03:21 EDT
А 9 февраля 1994 года в Израиле увидела свет памятная марка в его честь.
--
Уважаемый Евгений Михайлович! Под этой фразой помещена индийская марка, на которой на хинди и на английском четко написано "Индия". Марку эту выпустили к столетию со дня рождения доктора в 1960. Надо бы изменить текст или марку?


Буквоед - Б. Тененбауму
- at 2009-05-19 07:59:02 EDT
Причем тут "юнкера" ? Они в погромах заведомо не участвовали. Если войска прочесывали район с целью разоружения людей из еврейской самообороны, то и тогда, вроде бы, это не юнкеркая работа ? Кто-нибудь может это прояснить ?
---
Дорогой коллега! Г-жа Шалит - очаровательная дама и прекрасный литератор, но не специалист в военном деле даже на уровне сержантов и младших офицеров запаса:). Юнкера нигде и ни в чем до 1917 года не участвовали. Скорее всего, Хавкин был арестован жандармами. Кстати, г-жа Шалит упустила еще один важный факт из биографии д-ра Хавкина - Листер, которого англичане считают величайшим британским врачом всех времен, назвал его "спасителем человечества", а Синклер Льюис использовал его как прототип Эрроусмита.

Б.Тененбаум
- at 2009-05-19 07:41:51 EDT
И человек доктор Хавкин был замечательный, и написано о нем очень хорошо. Автору - и поздравление с удачей, и благодарность, материалы такого качества попадаются нечасто.

Мелкое замечание. B тексте есть такая фраза:
-
Его арестовали прямо на улице, с револьвером в руках, в стычке с юнкерами…
-

Причем тут "юнкера" ? Они в погромах заведомо не участвовали. Если войска прочесывали район с целью разоружения людей из еврейской самообороны, то и тогда, вроде бы, это не юнкеркая работа ? Кто-нибудь может это прояснить ?

Игрек
- at 2009-05-19 03:00:09 EDT
Какая удача для журнала иметь такого автора.
ELF
- at 2009-05-18 17:56:19 EDT
"Когда слава о Хавкине дошла ..." - не совсем "по-русску". Поправить бы.
Буквоед
- at 2009-05-18 08:05:23 EDT
Очень хороший рассказ, но марка на иллюстрации - индийская. В Индии д-ра Хавкина почитают, ценят и знают.

ВЕК
- at 2009-05-17 18:16:38 EDT
Уважаемая Шуламит!
Отметить свой день рождения ещё одним глубоким и прекрасным рассказом - что м.б. лучше?
Мои поздравления и наилучшие пожелания!