©"Заметки по еврейской истории"
Апрель 2009 года

Люсьен Фикс

Прощай, немытая Россия

Фрагменты из книги мемуаров «В эфире Голос Америки»

Воспоминания ветерана русской службы

Фрагмент № 3 (фрагмент № 1 см. в №7 за 2008 год, фрагмент №2 - в №3 за 2009 год)

Я никогда не хотел жить в стране, стремящейся «догнать и перегнать Америку по удою молока и производству мяса». Я не видел будущего в СССР ни для себя, ни для моей семьи. В мои 35 лет это был конец пути, и я всерьез задумался над тем, как выбраться из коммунистического рая.

Летом 1971 года я случайно встретил родственника моей старой знакомой. Я поинтересовался, как она поживает. По выражению моего лица он понял, что я ничего не знаю, и сказал, что Рита уже около года живет в Израиле. Я взял её адрес и тут же написал ей письмо с просьбой выслать мне приглашение. Вскоре мы получили три приглашения.

Нам нужно было собрать целый ряд документов, необходимых для рассмотрения нашего заявления в ОВИРе. Среди этих документов были характеристики с работы и справки от родителей, о том, что они не предъявляют материальных претензий к детям. Мне не составило труда взять характеристику из Дома учителя, а справка от родителей мне была не нужна, поскольку родителей у меня не было. С Симой было дело похуже. Согласно советскому положению, характеристика не требовалась, если потенциальный эмигрант перестал работать за шесть месяцев до подачи заявления на выезд. Но киевский ОВИР интерпретировал законы по своему. Нам заявили категорически, что для рассмотрения заявления нужны все перечисленные в их списке документы.

За характеристикой Симе пришлось обратиться к своему бывшему начальнику. Тот сразу решил, что Симе нужна характеристика для другой работы, но когда он услышал, что для выезда в Израиль, у него отвисла челюсть. Как может советская гражданка, бывшая комсомолка, ценный квалифицированный работник ехать, да еще куда? В Израиль? Сима спокойно ответила, что едет за мужем, что не хочет разбивать семью, что сама никогда не знала отца (он погиб на фронте, когда Сима родилась) и не хочет, чтобы её дочь росла без отца.

«Немедленно разводитесь. Пусть он катится. Мы вам найдем полковника» – сказал бывший начальник. Но Сима настаивала на своем. Ей нужна характеристика. «Будь на то моя воля, я бы вас расстрелял на месте», – сказал полковник.

Выслушав её внимательно, полковник с нескрываемым интересом спросил: «А где вербуют?» Для него выезд его бывшей подчиненной в Израиль, с которым СССР порвал дипломатические отношения, означал предательство и разглашение тайн. И хотя Сима никаких секретов не знала и никаких допусков не имела, он опасался за свое положение и, естественно, характеристику дать отказался. Кто-то посоветовал пожаловаться в райком партии. Там ответили, что хотя училище находится на территории района, их юрисдикция на военные организации не распространяется. Создался замкнутый круг – без характеристики документы не принимали, а характеристику нельзя было получить. Тогда мы решили пожаловаться в Киевский военный округ. К назначенному часу Сима пошла на встречу с высокой военной комиссией. Услышав, что характеристика нужна для подачи заявления на выезд в Израиль, члены комиссии отреагировали так, как будто было объявлено о приезде гоголевского ревизора. Очевидно, с такой просьбой никто к ним раньше не обращался. Так или иначе, характеристику получить не удалось.

Другой проблемой было получить разрешение у Симиной мамы. Известие, что её дочь собирается эмигрировать, застало бедную женщину врасплох. Она была под впечатлением, что Сима взяла отпуск по уходу за ребенком и что мои профессорские дела идут как нельзя лучше. Более того, она жила в коммунальной квартире, а мы в изолированной, что не каждому советскому человеку дано. Она очень гордилась тем, что мы находимся на «привилегированном» положении. Мы не стали объяснять ей, что все обстоит не так, как ей представляется, и что мы уже давно живем мыслями о нормальной жизни в нормальной стране. Здесь следует сказать, что Мария Ефимовна была простым советским человеком, пропитанным советской пропагандой, и всю жизнь жила с родителями. Так же как она рассуждали две её сестры и брат. Мария Ефимовна пережила глубокую травму – в первые дни войны погибли её брат и муж. О том, что её дочь, воспитанная в советской стране и получившая высшее образование, готова покинуть советский рай, моей теще не снилось и в дурном сне. Более того, справку, которая нам была нужна, должна была быть заверена управдомом, а это значит, что об этом узнают все соседи. Этого она не могла сделать. Мы попытались объяснить это в ОВИРе, но ответ был один – без всех документов дело рассматриваться не будет. Наш круг замкнулся.

Жить становилось все труднее материально. Уделять много внимания переводам я не мог, уроки я сократил до минимума, чтобы оставить себе время для поисков решения проблемы. С болью в сердце я решил продавать мои книги на английском языке. Сначала пошли с молотка книги по лингвистике. Помню, как мои бывшие коллеги по университету, доценты и профессора, снимали их с моих полок и открывали кошельки. Я не называл цен, но они знали цену этим научным изданиям. Потом пошли книги по искусству, которые были в большом дефиците. Эти книги я просто относил в букинистический магазин. На прилавках они не появлялись, их продавали друзьям и знакомым.

А тем временем, мы продолжали ходить в ОВИР, чтобы узнать последние новости у таких, как мы, дежуривших в ОВИРе с утра до вечера. Одна из новых знакомых посоветовала нам обратиться в республиканские инстанции, но наши жалобы остались без ответа. Тогда нам посоветовали отправить все собранные нами документы в Москву на имя Председателя Президиума Верховного совета СССР Подгорного с жалобой на произвол местных властей. Что мы и сделали. Прошло несколько месяцев, но ответа не было. К этому времени советские власти придумали новую меру, чтобы отбить охоту у желающих эмигрировать – взимать плату за образование. Была введена такса: за педагогический вуз – пять тысяч рублей (при среднем заработке 100 рублей в месяц), за инженерный вуз – семь с половиной тысяч, за университет – десять тысяч, за кандидатскую диссертацию – пятнадцать тысяч и т. д. Мы потеряли сон. Даже если мы продадим нашу кооперативную квартиру, нам все равно не собрать таких денег. А что делать, если нам все же дадут разрешение на выезд? Делать оставалось нечего, и мы продолжали дежурить у дверей начальника городского ОВИРа.

В 1972 году в Волгограде проходила очередная американская выставка. Я поехал в Волгоград, чтобы встретиться с американскими гидами и передать сенатору Генри Джексону жалобу на произвол советских властей в отношении нашей семьи. Сенатор Джексон в то время был ведущим сторонником принятия американским сенатом жестких мер, чтобы заставить советские власти соблюдать международные положения в отношении эмиграции.

Мы почти ежедневно приходили с пятилетним ребенком и просиживали у дверей начальника ОВИРа целый день, ожидая аудиенции. Мы тогда еще не знали, что накануне визита президента Никсона в СССР, с целью несколько улучшить имидж страны в глазах международной общественности, советские власти приняли решение выдворить тех, кто особенно надоедал и скандалил. Во время очередного дежурства замдиректора майор Степанова (имени не помню) пригласила нас в свой кабинет и шепотом сказала: «В республиканский ОВИР прибыло что-то из Москвы». «Мне кажется это ответ на вашу жалобу. Идите домой и приходите через несколько дней», – сказала она и сообщила, что в Москве было решено временно не взимать плату за образование. Мы были ей безмерно благодарны. Бывают же добрые люди и среди гебистов.

А тем временем, я получил повестку явиться в прокуратуру. Меня это насторожило – ничего незаконного я не совершал. Что это могло значить? Может, шьют какое-то дело, чтобы пресечь мои попытки покинуть Советский Союз? Не явиться в прокуратуру я не мог. Как говорится в русской сказке: «Не пойдешь, поведут поневоле». Я дал моим знакомым адреса моих контактов в Америке на тот случай, если меня все же арестуют.

В назначенный день я явился в прокуратуру. Меня принял какой-то чиновник в штатском и долго расспрашивал о каких-то людях и даже называл имена, которые, якобы, были пассажирами самолета, разбившегося где-то в восточной Сибири. Мне все это показалось странным, поскольку я ничего не слышал ни о том, что в Сибири разбился самолет, и никто из моих знакомых в ту часть СССР не летел. Он задавал мне еще какие-то вопросы, но я продолжал утверждать, что ничего об этом не знаю. Продержав меня несколько часов, он сказал, что я могу быть свободен, но что если что-то вспомню – должен придти и рассказать. Я вздохнул с облегчением. От КГБ и прокуратуры ничего хорошего ожидать было нельзя.

Через неделю мы снова были у дверей начальника киевского ОВИРа.

«Чего вы здесь сидите?» – увидев нас, спросил полковник Сифоров.

«Мы пришли за визами, – сказал я решительно. – Перестаньте над нами издеваться. Мы отсюда не уйдем, пока их не получим».

«Виз нет, – как обычно хладнокровно произнес он. – Рабочий день закончился, и мы закрываем двери. Не уйдете, вызову милицию». Но в его голосе не было той садистской наглости, с которой он давал нам очередные отказы. Почувствовав, что мы что-то знаем, он пригласил нас в свой кабинет и вынул из стола две визы. И хотя эти визы были всего лишь клочками бумаги, на которых было написано – «виза выездная, обыкновенная», на постоянное жительство в Государство Израиль, нашей радости не было конца. Придя домой, я позвонил своей знакомой в Аэрофлот и заказал билеты до Вены.

Теперь нужно было ехать в Москву, чтобы заверить визы в Министерстве иностранных дел СССР, в посольстве Австрии и в посольстве Нидерландов, представлявшем интересы Израиля в СССР, который порвал дипломатические отношения с Израилем после «шестидневной» арабо-израильской войны 1967 года.

В Министерстве иностранных дел и Австрийском посольство на наши визы поставили штампы, и только в посольстве Нидерландов нам указали на то, что визы были просрочены. Мы были в отчаянии.

Вернувшись в Киев, мы снова пошли в ОВИР, чтобы узнать, почему начальник ОВИРа держал наши визы в своем столе около месяца. И здесь полковник Сифоров снова проявил свою садистскую натуру. С кривой ухмылкой он сказал: «Купите гербовые марки по 10 рублей на каждую визу, и мы их продлим». Я пытался возразить, но потом понял, что нужно действовать оперативно, чтобы как можно скорее убраться из этой страны.

Марки мы купили, но начальник ОВИРа готовил нам новый сюрприз. Он распорядился изъять билеты на самолет и при нас по телефону сам заказал нам билеты на поезд. «Поедете через Чоп, тогда будете знать почем фунт лиха», – сказал он на прощанье.

На сборы нам дали трое суток. За это время нужно было освободить квартиру, сдать советские паспорта и уплатить по 500 рублей за отказ от советского гражданства. Взамен нам выдали по клочку бумаги, так называемые, выездные визы. За день до отъезда мы прощались с родственниками, друзьями и знакомыми. Народу в нашей квартире набилось много. С каждым нужно было попрощаться, видимо, навсегда. Были также незнакомые лица, чему я не удивился. Вездесущие органы должны знать всё, о чем говорят, и кто бывает на таких прощальных мероприятиях.

Я думаю, тому факту, что нам разрешили покинуть СССР, способствовал приезд президента Никсона в Москву в 1972 году на саммит с Брежневым. На этом саммите решались вопросы сокращения наступательных ядерных вооружений, но в ходе визита Никсон также поднял вопрос о свободе эмиграции. К тому времени у сенатора Джексона уже были мои письма о произволе советских властей. Знал об этом президент Никсон?

Поезд уходил в 5 часов утра. Ночь мы провели у брата, где ночевало несколько наших друзей. Они помогли нам дотащить чемоданы до вокзала. Уезжало еще несколько семей, и на платформе собралась огромная толпа провожающих. К нашему удивлению, все было четко отработано, чтобы и посадить уезжающих, и втащить чемоданы. Я понял, что собравшиеся на платформе уже и раньше провожали своих друзей. К приходу поезда, который делал остановку всего на пять минут, толпа выстроилась в две шеренги. Когда поезд подошел сначала пропустили уезжающих, а потом, как по конвейеру, стали передавать друг другу чемоданы. На прощальные объятия времени не было.

Поезд шел без остановки. Мест на всех не хватало, и многие всю дорогу стояли или сидели на чемоданах в коридоре. К туалету можно было пробраться только ползком.

К Чопу мы подъехали, когда уже стемнело. Нас высадили среди поля. Идти до станции нужно было пешком. В помещении вокзала мы поняли, почему начальник ОВИРа сказал, «поедете через Чоп, узнаете почем фунт лиха». Нам сразу вспомнилась украинская поговорка «Нэ кажы гоп, покы нэ пэрэидеш Чоп». Вокзал был забит людьми, которые были там уже несколько суток. Не помню, сколько нам пришлось ждать. Потом таможня потребовала чемоданы для проверки. Наши жалкие пожитки умещались в трех чемоданах. Таможенники вели себя как нацисты. Они на всех орали и выбрасывали все из чемоданов на длинные столы. Проверяли и прощупывали каждую вещь. Один из таможенников унес наш пакет с фотографиями. Как мы потом увидели, многих дорогих для нас фотографий недоставало. Наши вещи, уложенные дома аккуратно, чтобы вместилось побольше, были брошены в чемоданы как попало, так что закрыть их нельзя было. Вскоре подошел чехословацкий поезд. Не знаю, сколько людей успело в него сесть, но очень скоро поезд тронулся. В вагонах находились советские пограничники с автоматами, как будто нас конвоировали. Грубость этих пограничников не поддается описанию. На вопросы, куда нас везут, можно было услышать – «Молчать».

Мы пересекли советскую границу 7 ноября 1972 года. Советских пограничников сменили чехословацкие. Доброжелательные, они сказали нам, что наша первая остановка будет в Жилине. Сколько времени мы ехали, не помню, помню только, что нас страшно мучил голод. Мы не ели с последнего вечера у моего брата в Киеве. Деньги из СССР вывозить не разрешалось, да и купить в поезде было нечего. Нас подкармливали попутчики украинским хлебом, который они везли в Израиль. Так мы доехали до Жилины. В Жилине нужно было сделать пересадку на поезд в Братиславу. Поезд прибывал на другую платформу, и нужно было перетащить вещи через железнодорожные пути. Появились грузчики, которые согласились перетащить чемоданы нескольких семей за бутылку водки. К счастью,  в чемодане одного из наших попутчиков была лишняя бутылка.

В Братиславу мы приехали днем. До пересадки на поезд, следовавший в Вену, оставалось несколько часов. За это время мы решили осмотреть город. Мы вышли на привокзальную площадь, но дальше идти не решились. На площади было несколько небольших магазинов. Нас поразила разница между пустыми полками советских магазинов и чехословацким изобилием. Полно продуктов питания и товаров широкого потребления, за которыми советские граждане от Москвы до самых до окраин часами выстаивали в очередях. «Если так живут в странах, находящихся под советским гнетом, то как же живут на Западе?» – подумали мы. Побродивши вокруг да около, мы вернулись на станцию. Поезд в Вену не заставил себя долго ждать. Каждой семье предоставили купе. Чтобы проверить документы, пограничники стучались в двери купе и извинялись за беспокойство. Всё путешествие из Киева в Вену было как во сне. Самолетом это заняло бы несколько часов. Спасибо за помощь, полковник-садист товарищ Сифоров! Уже в Америке мы узнали, что он решил использовать свое служебное положение как средство для обогащения. Издеваться над людьми кроме морального удовлетворения ничего не приносило. Тогда он решил взимать мзду. Сколько он заработал на визах, не знаю. Но кто-то на него донес. Он был судим за взятки и посажен за решетку. Мне кажется, что ему лучше было бы самому эмигрировать в Израиль.

Вена, замок Шёнау

В Вене нас встретили представители Сохнута, организации, занимающейся репатриацией евреев со всего мира в Израиль. Мы в Израиль не собирались, но нас заверили, что с такими визами как у нас, мы никуда больше ехать не можем. Мы, фактически, оказались на Западе без документов. «Израиль свободное государство, – сказали нам. – Если вам там не понравится, оттуда вы можете ехать куда угодно». Впоследствии все оказалось намного сложнее.

К толпе, только что покинувшей поезд, подкатил полицейский автобус с мигалками. Вокруг стояли полицейские с автоматами и овчарками. Нам стало страшно. Но нас заверили в том, что это делается из предосторожности после недавнего расстрела палестинскими террористами израильской Олимпийской команды. Нас отвезли за город, в замок Шёнау. Здесь мы впервые за несколько дней сытно поели. Я попросил отвезти меня на центральную почту, чтобы подобрать корреспонденцию. Последние полгода моя переписка с иностранными друзьями была отрезана, я не получил ни одного письма. Как выяснилось потом, они мои письма получали. В этих письмах я рассказывал моим друзьям о том, что с нами происходит, и, предполагая, что нас все же могут отпустить, просил их посылать письма на мое имя на венский главпочтамт. Сам я добраться туда не мог, да и из замка никого не выпускали. После долгих уговоров мне дали машину с вооруженным шофером. На почте, как я и предполагал, меня ожидало несколько писем, чему я был бесконечно рад. Сохнут действовал оперативно. После ужина нас посадили в самолет и через несколько часов мы были уже в Израиле.

В замке Шёнау мы познакомились с раввином из Англии. Услышав мой английский акцент, он поинтересовался моей профессией.

«По приезде в Израиль проситесь в Иерусалим», – сказал он и дал мне свою визитную карточку.

Израиль

Пять часов утра. Огромный зал в аэропорту Лод (ныне – имени Бен Гуриона) с множеством столов, за которыми сидят люди, заполняющие серенькие книжечки, так называемые «тэудат оле» (удостоверение нового репатрианта). На вопрос, куда бы мы хотели, я ответил – Иерусалим. Оказалось, во всяком случае мне так сказали, что в иерусалимском ульпане (так называются центры абсорбции для людей с высшим образованием) уроки иврита начались около месяца назад. Нам предложили выбор – Бэер-Шева или Димона, оба города в пустыне Негев. Мы ничего не знали об этих городах и почему-то выбрали Димону. Нас посадили в такси и отправили на юг. Ехали мы около трех часов. Изнеможенные долгими странствованиями через Украину, Чехословакию и Австрию, мы впали в глубокую дремоту. Открывая на минуту глаза, все что мы видели – это пески, голые горы и арабов на верблюдах. То там, то сям мелькали вывески заправочных станций «ESSO». Нам казалось, что мы видим всё это во сне. Наконец нас привезли в Димону, определили квартиру в двухэтажном блочном доме, и оставили в покое. Так началась наша новая жизнь в стране, о которой мы много слышали, но где жить не собирались. Перспектива оставаться в маленьком городке посреди пустыни нас не устраивала, и я позвонил английскому раввину.

«Я же вам говорил проситься в Иерусалим», – сказал он, услышав, что мы находимся в сердце пустыни Негев. Мы ему все объяснили, и он пообещал что-то сделать. Через некоторое время он сообщил нам, что в небольшой деревушке на берегу Средиземного моря, в получасе езды от Тель-Авива, открывается новый ульпан, и что он может позаботиться, чтобы нас туда переправили. Мы были ему безмерно благодарны.

Население деревни Михморет, расположенной на прибрежном шоссе Тель-Авив-Хайфа, составляли репатрианты из англоязычных стран – Англии, Америки, Южной Африки и Родезии (ныне Зимбабве). Нас поселили в разделенном на секции одноэтажном блоке. В каждой секции была комната и душ. Условия довольно примитивные, но терпимые, учитывая, что мы не собирались там долго оставаться. До пляжа было метров сто, и я был рад возможности плавать каждый день. Питались мы в общей столовой. Я возобновил переписку с моими западными друзьями. Они не понимали, почему мы оказались в Израиле, но были рады, что нам удалось выбраться из СССР.

 

Иерусалим, 1973

 

Израиль – замечательная страна. За короткое время мы познакомились с историей этой многострадальной земли, с её традициями и народом. Мы много ездили по историческим местам, посетили Иудею и Самарию, территории, захваченные Израилем во время арабо-израильской войны 1967 года, которые теперь называют Западный берег реки Иордан, были на археологических раскопках. Все было тихо, спокойно и интересно. Но оставаться там мы не хотели, поскольку все наши интересы были связаны с Америкой. Я вспомнил заверения, что «Израиль свободная страна и что оттуда можно ехать куда угодно», и моей первой мыслью было обратиться в посольство Соединенных Штатов в Тель-Авиве. Я попросил аудиенции у консула. Следует заметить, что в приемных представительств иностранных государств с посетителями разговаривают израильтяне, которые всячески пытаются не допустить их встреч с сотрудниками посольств и консульств. Мне все же удалось встретиться с некой мисс Баркер. Выслушав меня, она посоветовала записаться в очередь на эмиграцию в Америку. Как я узнал, в то время список был уже заполнен на ближайшие десять лет. Но мы ведь не были израильтянами, мы были людьми без гражданства. Нужно было искать какой-то другой выход.

В одной русскоязычной израильской газете (тогда их было две), я увидел объявление о том, что на Би-Би-Си требуются люди, знающие русский язык. Я откликнулся на объявление и вскоре получил письмо, которое цитирую в переводе на русский язык:

«Уважаемый господин Фикс.

Мы приглашаем Вас на интервью с господином Barry Holland из Британской Радиовещательной Корпорации 29 апреля 1973 года в 9.00 утра в посольстве Великобритании по адресу: 192 Рехов Аяркон, Тель-Авив 63405.

Искренне Ваша,

Mary Sharp,

сотрудник отдела кадров

Восточноевропейский отдел

Это была моя первая встреча с англичанином, и она произвела на меня хорошее впечатление. В ходе интервью Барри Холланд сказал, что Би-Би-Си нуждается в свежих силах, но что сначала нужно сдать экзамены.

Экзамен по переводу с английского на русский и пробу голоса я сдал успешно, и мне предложили двухгодичный контракт. Это меня устраивало. Все расходы за переезд брала на себя британская радиостанция. Но меня беспокоила дальнейшая судьба моей семьи. Что будет через два года? Мне сказали, что при успешной работе после двух лет контракт может быть продлен еще на два года, а потом еще на год, и тогда мы сможем претендовать на британское гражданство. Но это было в перспективе, и я решил подождать, да и Сима сказала, что она предпочитает Америку.

Одним из наших соседей по ульпану был эмигрант из Гомеля инженер по имени Залман Любкин. Он говорил, что ненавидел тоталитарный режим и был рад, что ему удалось уехать из СССР. Но вскоре он разочаровался в Израиле и стал сетовать на бюрократию, которая, по его словам, была хуже советской. А дело было вот в чем. В ульпан приходили люди, работа которых заключалась в благоустройстве репатриантов. Одни подыскивали работу, другие жилье, третьи занимались оформлением покупок предметов домашнего обихода, и так далее. Работу Залману нашли возле Иерусалима, а квартиру возле Хайфы. Из этого можно было заключить, что эти люди работали несогласованно. Расстояние между этими городами в несколько часов езды. Как ни просил бедняга, чтобы ему нашли квартиру поблизости от работы, никто не хотел слушать. В списке «устроенных» перед именем Залмана Любкина была поставлена птичка. Залман был настолько расстроен, что не на шутку решил покинуть землю обетованную. Однажды он зашел к нам и попросил о помощи.

«Я, кажется, нашел выход и для себя, и для вас», – сказал он. Оказалось, что он был в посольстве Великобритании и беседовал с первым секретарем. На каком языке они говорили, для нас было загадкой, так как Залман знал только русский и идиш. Английский дипломат хотел знать, что Залман от него хочет, и попросил его придти с переводчиком.

На следующий день мы отправились в Тель-Авив. Первый секретарь и генеральный консул посольства Великобритании Джеральд Винтерс (Gerald Winters) пригласил нас в свой кабинет. Залман снова запел свою песенку о бюрократии в Израиле, но английский дипломат не стал выслушивать его жалобы, а попросил изложить суть дела. Залман сказал, что хочет эмигрировать в Англию.

«Скажите ему, что я не могу ему помочь, – сказал генеральный консул. – В Англию эмиграции нет, а ко всему, он не знает английского языка». Залман был страшно расстроен. Я, в свою очередь, рассказал английскому дипломату, что меня приглашают на работу на Би-Би-Си.

«Я за вас очень рад. Мне бы хотелось с вами побеседовать, но у меня сегодня масса дел. Могли бы вы придти завтра?» – спросил он.

«А можно придти с женой? – спросил я. – Она тоже говорит по-английски».

«Буду очень рад с ней познакомиться».

Мы взяли с собой Ренату. Английский дипломат пригласил нас в свой кабинет. Он предложил нам стулья, а сам сел за свой рабочий стол. Рената пролезла под столом и взобралась дипломату на колени. Он прижал её к себе и, как мне показалось, расчувствовался.

В ходе беседы Джеральд Винтерс рассказал нам, что работал в этих местах, когда Палестина была еще под английским мандатом, и видел всё, что происходило, и тогда, и сейчас. «Здесь не будет мира никогда, – сказал он, и протянул свою визитную карточку. – Когда будете в Лондоне, позвоните». Срок его службы в Израиле заканчивался.

Залман Любкин твердо решил во что бы то ни стало уехать из Израиля. Где-то он прослышал, что в какой-то иерусалимской церкви вербуют на работу в Канаду, но ставят одно условие – креститься. Залман был готов на все. Он отправился в Иерусалим. Увидев на церковном куполе крест, он постучался в дверь. Дверь отворил человек в рясе. Залман попытался объясниться на идиш, перемежая русскими словами.

«Если не ошибаюсь, вы говорите по-русски», – сказал священник. Залман был вне себя от радости.

«Понимаете, – запел он свою песенку. – Я вырвался из тоталитарного режима, но в Израиле такая бюрократия... я готов креститься, чтобы отсюда уехать».

«Знаешь дорогой, – сказал человек в рясе. – Как ты можешь догадаться, я здесь представляю страну, которую ты покинул. Мы здесь никого не крестим».

Залман пошел дальше. Вскоре он увидел хасида в полном облачении – пейсы, лапсердак, меховая шапка.

На ловца и зверь бежит, обрадовался Залман. Он знал, что хасиды молятся на иврите, а в повседневной жизни говорят на идиш. Поравнявшись с хасидом, Залман объяснил ему цель приезда в Иерусалим. Хасид сделал вид, что понимает и повел его узкими улочками. Через какое-то время они оказались у Стены плача.

«Ты сказал, что удрал из тоталитарного государства, где тебя преследовали как еврея. В Израиле тебе ничего не грозит. А ты хочешь креститься? Молись, что попал в страну предков». Залман хотел ему что-то еще сказать, но хасид как сквозь землю провалился. Вскоре мы уехали в Италию и обещали дать Залману знать, как устроились. Это была глупость, которую не могу себе простить.

Не все, кто приехал из СССР, хотели оставаться в Израиле. Как-то пошел слух, что в Риме есть организации, которые помогают беженцам в переезде в западные страны. Нужно было только получить документ для путешествий, так называемое Laissez-Passer. Получить его было нетрудно. Но для поездки в Италию нам нужна была итальянская виза. Мы обратились в итальянское консульство в Тель-Авиве и получили туристическую визу на восемь дней. Если мы останемся в Италии на более долгий срок, нам грозила депортация. Не зная, сможем ли мы устроиться в Риме за этот срок, я сообщил об этом моему швейцарскому другу, профессору Лозаннского университета Сержу Момари (Serge Maumary). Он тут же прислал нам гостевую визу. Побывать в Швейцарии звучало очень заманчиво хотя бы потому, что, согласно некоторым данным, мои предки в XVIII веке эмигрировали в Россию из Швейцарии. Теперь мы были с документами, но решили ехать в Италию, чтобы присоединиться к эмигрантским организациям. Оставалось только купить билет на пароход. Прощай историческая родина.

***

Следующий фрагмент посвящен нашему пребыванию в Италии и приезду в Америку.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 880




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer6/Fiks1.php - to PDF file

Комментарии:

Виктор
Беньямина - at 2009-04-18 08:35:15 EDT
Я помню времена, когда на железных дорогах перед мостами стояли предупреждения: "Нормальное состояние поддувала закрытое". Оно приходит мне на память, когда я прямо или косвенно встречаюсь с такими иудеями. Нормальное состояние иудея -- галут. В Израиле хотят жить евреи-мутанты. Нельзя требовать от галутника то, чего у него нет.
Виктор
Беньямина - at 2009-04-18 07:35:57 EDT
Я помню времена, когда на железных дорогах перед мостами стояли предупреждения: "Нормальное состояние поддувала закрытое". Оно приходит мне на память, когда я прямо или косвенно встречаюсь с такими иудеями. Нормальное состояние иудея -- галут. В Израиле хотят жить евреи-мутанты. Нельзя требовать от галутника то, чего у него нет.
Буквоед
- at 2009-04-13 12:34:12 EDT
Мы в Израиль не собирались... Так началась наша новая жизнь в стране, о которой мы много слышали, но где жить не собирались
---
Эти фразы из воспоминаний авторы комментариев, скорее всего упустили, а зря, ибо они говорят о том, что г-н Фикс и его семья оказались в Израиле случайно, а вовсе не "стремились" туда.

VA
- at 2009-04-13 08:22:01 EDT
За свою судьбу человек сам отвечает. И перед другими людьми, и перед Ним.
Алла
- at 2009-04-13 06:02:43 EDT
Артур
- at 2009-04-13 03:13:59 EDT


Осуждают уехавших из Израиля часто те, кто в Израиль выехал, но до Израиля не доехал. Теперь из благополучных Америк и Канад судят тех, кто отдал Израилю хоть частичку своей жизни. Судьбы у всех разные, и не люди их определяют, а Небеса.

Артур
- at 2009-04-13 03:13:59 EDT
Теперь мы были с документами, но решили ехать в Италию, чтобы присоединиться к эмигрантским организациям. Оставалось только купить билет на пароход. Прощай историческая родина.

Интересные воспоминания, откровенные. Вот так люди стремились в Израиль, приезжали, восхищались, а потом при первой возможности делали оттуда ноги. Черт его знает, как к этому относиться. Вроде, по-человечески все понятно. Но как-то обидно за сионистскую идею. Хотя нет уверенности, что сам бы не так поступил.