©"Заметки по еврейской истории"
Март 2009 года

Миша Лев


Имя моего отца

(Из книги «Если бы не друзья мои»)

Я ворочался с боку на бок на полу между двумя ржавыми железными койками. Моих соседей с обеих сторон не разглядеть – они лежат на голых досках, натянув шинели на голову. Стены и потолок покрыты густым слоем сажи. Окно забито кусками фанеры; вместо форточки торчит скомканная рваная гимнастерка. Ветер треплет рукав, и металлические пуговицы выбивают дробь на фанере.

Будь у меня силы, следовало бы немедля бежать отсюда. На меня ведь обязательно заведут карточку. Федя не раз предупреждал:

– Твое имя, твоя фамилия – куда ещё ни шло! – сойдут, но имя отца – Арон … Обязательно измени…

Имя моего отца… Никогда ещё я не видел перед собой так ясно, так живо, как сейчас, моего отца, тихого рыжебородого человека с натруженными, узловатыми руками. Вот он стоит и молится. Что-то с жаром шепчет, просит, кажется, у господа бога дождя вовремя, солнца вдосталь, чтобы созрел виноград. В эти минуты его ничем не отвлечь. Часто его губы шептали молитву и во время работы. К вечерней молитве он становится так, чтобы был виден весь колхозный виноградник: как бы, упаси бог, кто-нибудь из маленьких озорников не сорвал гроздь. Он вслушивался в шум кустов, в шепот листьев, любовался игрой солнечных лучей на тонкой кожице налитых сладостью ягод, вдыхал терпкий запах свежего виноградного сока.

– Выращивать виноград – что само солнце выращивать. Это солнечные лучи, собранные в капли, – такие слова можно было услышать от моего отца.

Имя моего отца… Я младший из семи детей, которых он вырастил и воспитал. Голодать приходилось нередко, но через всю свою жизнь он пронес надежду на лучшее будущее.

Отец никогда не поднимал на нас руку, очень редко повышал голос – да и к чему? – достаточно было одного взгляда его единственного глаза, чтобы напроказивший виновато опустил голову. Мы знали, чего он требует от нас: мы должны быть честными, любить труд и уважать труд других.

Имя моего отца… Его последнее письмо летом сорок первого года мне переслал брат, тоже курсант военного училища. Отец писал: «Мы с мамой ночами не спим, сердце болит за вас, дети, но благословляем вас и заклинаем – бейте его, кровавого врага».

И вот это имя, имя моего отца, я должен сейчас изменить… Прости меня, отец.

…К нам приблизился человек в длинной кавалерийской шинели с повязкой Красного Креста на рукаве. На нем не было фуражки, и я разглядел на лбу глубокий рубец, след недавней, ещё не совсем зажившей раны. Он присел на койку к моему соседу. Они о чём-то тихо поговорили между собой, потом «кавалерист» обратился ко мне:

– Я старший санитар палаты. Расскажи откуда ты, как попал в плен?

Он засыпал меня вопросами – и вдруг неожиданно, в упор:

– Сколько раз ты пытался бежать?

– Один.

По фашистским законам этого ответа достаточно, чтобы расстрелять меня. Но в его голосе я уловил скрытое одобрение, когда он произнес:

– Один раз – мало…

Он направился к столику возле печурки, вынул из ящика картонную коробку и вернулся к нам. Коробка, полная бумажных карточек, напоминала библиотечную картотеку и была поделена фанерной дощечкой на две неравные части. Из меньшего отделения он вынул карточку моего соседа слева, который несколько минут назад скончался, в левом углу, где обычно кладут резолюцию, крупными буквами написал «ОТ ДИСТРОФИИ» и переложил карточку в большое отделение.

Теперь он должен завести новую карточку, на меня. Нужно ответить всего лишь на два вопроса: фамилия, имя, отчество и прежний домашний адрес. Сколько я не готовился к этому опросу, всё-таки, когда дело дошло до отчества, запнулся. Его карандаш готов написать любое, какое ни назову, а я молчу. В мозгу бессильно билось: «Имя отца измени». Мне об этом не раз напоминал Пименов – Федор Андреевич…

– Как же твое отчество? – спросил старший санитар, пытливо глядя мне в глаза.

– Андреевич.

– Таких вещей, – проговорил он строго, – никогда не следует забывать. Ясно? Вот так! Меня зовут Глеб Иванович Чернов.

…Ночь. В палате темно, через единственное уцелевшее стекло в окно виден фонарь на улице. Ветер раскачивает его, по полу мечется полоска бледного света. Вот она легла на койку, на стену, вот снова падает на пол.

Сегодня я дежурный. Прижимаюсь горячим лбом к холодному стеклу – так легче прогнать сон – и слежу за диким хороводом снежинок вокруг фонаря. Немецкий часовой, видимо, устал ходить. Засунув руки в рукава, он стоит, весь покрытый снегом, сгорбившись, опершись плечом о столб. Зачем он здесь? Чтобы стоять и мерзнуть на чужой ему земле?

Очень редко в нашей палате бывает так тихо, как сейчас. Вдруг… Я ослышался? Нет, не может быть. Кто-то только что плачущим голосом сказал по-еврейски:

– Мамэ, подойди ко мне, ма-амэ…

Кругом всё снова было тихо, но в моих ушах ещё звучал умоляющий голос: «Мамэ…» Я переходил от одного больного к другому, и мне снова и снова чудился страдальческий зов, теперь уже звучавший жалобным упрёком: «Мамэ, зачем ты родила меня на свет?»

На койках лежали десятки больных, больше похожих на скелеты, чем на живых людей, – у одного сильный жар, другой без сознания, у третьего предсмертные судороги… Кто же, кто из них говорил на языке моей матери? В этом лагере были уничтожены даже те, кто хоть чем-нибудь напоминал еврея.

Стой! Кажется, знаю. Это, должно быть, тот, на самой крайней койке, его фамилия Мясников. Он в бреду уже вторые сутки, у него сыпной тиф, дизентерия и, кажется, гангрена левой ноги.

Я присел на койку, взял его за руку, вытер покрытое капельками пота лицо и спросил:

– Мясников, дать тебе пить?

Он повернулся ко мне, застонал. Я приподнял его голову и прошептал на ухо несколько слов по-еврейски. Он вздрогнул и разрыдался. К утру он умер.

…Говорят, ясная зорька предвещает хороший день. А сегодня солнце почти не появлялось. С раннего утра ветер метет тучи пыли. К вечеру он и вовсе разгулялся. Но меня не страшит сейчас его завывание. Передо мной мелькнул вдалеке спасательный огонек.

Собственно говоря, почему я так взволнован? Что случилось? Пока я только рассказываю себе сказку с хорошим началом. А будет ли благополучным конец? Кто знает? Я перемолвился несколькими словами с женщиной, у которой сестра живет в деревне. У этой сестры в свою очередь жил человек – партизан, партизанский командир. Он в лесу, он свободен, как ветер, что расшумелся сегодня вовсю, а я – в неволе.

Мечты, мечты. Как радужные мыльные пузыри, они могут лопнуть от неловкого прикосновения. Где же он, тот смелый и бывалый, что подскажет мне, как их осуществить? Знаю, конечно, знаю, что я сам должен быть тем смелым и бывалым. А женщина, с которой я сегодня познакомился, лишь счастливый случай. Суметь бы только им воспользоваться. Лес – он близок и так далек от меня.

Авторизованный перевод с еврейского И. Гуревича, Б .Котик

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 748




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer5/Lev1.php - to PDF file

Комментарии:

Ирина
Иерусалим, Израиль - at 2009-03-16 12:42:05 EDT
Спасибо за этот кусочек нашей истории.