Феликс Фильцер

Стартинг-слово деривационного процесса и происхождение корня

Аннотация

Статья вводит понятие «первого слова», или «стартинг-слова» деривационного процесса данного корневого гнезда. Корень является продуктом деривационного процесса, и он возникает не ранее, чем возникает первый дериват стартинг-слова. Говорится о двух типах деривационных процессов: словосложением и словообразованием посредством внутренней флексии. Соответственно, выявляется два типа возникновения корней. Рассматриваются пять проблематичных трудных примеров деривационных процессов из семитских языков и реконструируются стартинг-слова: в четырех случаях они находятся среди известных слов; в пятом случае реконструировано значение стартинг-слова, отсутствующее в языках. Оправдание такой реконструкции – в устранении корневой омонимии. Приводится аргументация в пользу этимологического приоритета имени перед глаголом. Коротко говорится о реинтерпретации понимания индоевропейского процесса корнеобразования. Проводятся различные обобщения и предлагается методика дальнейшего исследования.

Резюме: корень возникает из слов. В начале истории языка существовал короткий бурный период массового образования корней. По окончании этого периода возникали только отдельные эпизодические корни.

Какие-либо предшественники основных положений статьи автору неизвестны.

1. Аксиоматика: определения корня и его суть; следствия

Стартинг-слово (деривационного процесса). Докорневое состояние языка Момент возникновения корня. Постановка задачи реконструкции

Из определения корня в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» [ЛЭС] возьмем его первую часть:

«Корень – носитель вещественного, лексического значения слова, центральная его часть, остающаяся неизменной в процессах морфологической деривации (то есть в процессах образования новых слов из слов известных, при помощи различных изменений, вносимых в эти уже известные слова – Ф.Ф.) …» [ЛЭС 242₃; авторы Е.С. Кубрякова, Ю.Г. Панкрац].

Из этого определения вытекает следствие:

Так как корень – это то, что не меняется при деривации, то реконструкция деривационного процесса гнезда данного корня, если она будет успешной, теоретически должна привести к первому слову, или стартинг-слову (этого гнезда), от которого деривация началась.

Под термином корень мы всюду понимаем известный нам корень. Докорневое состояние языка означает состояние, в котором не было известных нам корней. Однако это не означает, что в этом состоянии не было других, более коротких слов и корней.

Возникновение исходного для данного процесса стартинг-слова относится к области другой, не известной нам деривации; и можно лишь предполагать, что стартинг-слово, если оно не заимствовано, возникает из более раннего языкового состояния сложением более коротких слов.

В самом деле, имеются три возможности.

1. Стартинг-слово является первым дериватом существовавшего ранее корня. В этом случае задача решения проблемы корня заключается в объяснении генезиса некого «корня», существовавшего ранее слов. Эта задача хорошо известна, но несмотря на многочисленные попытки, она не решена. А история лингвистики показывает, что задача эта практически безнадежна. (См., например, исторический обзор теорий происхождения семитского корня [Майзель 95-101]; в индоевропейских языках эта задача выглядит еще более сложной. Ср. также: «"Только немногие интересуются происхождением языка, поскольку вопрос выглядит безнадежным", – сказал Хомский. В самом деле, вопрос вызвал так много обсуждений и дал так мало результатов, что в 1866 г. Парижское лингвистическое общество прекратило его дискуссии. Запрет пал задолго до Хомского, и было выдвинуто много теорий» [Ross 78]. В последние десятилетия вышли многие тысячи публикаций по теме, но они касались происхождения языка, а не корня [Николаева 79; Yule; Якушин; Донских].).

2. Стартинг-слово возникает из предыдущего языкового состояния сложением более коротких слов. Такая задача в принципе также хорошо известна, и она имеет много частных решений.

3. Стартинг-слово заимствовано. Задача сводится к п.п. 1 и 2.

В настоящей статье мы рассматриваем случай пункта 2.

Введение понятия стартинг-слово (деривационного процесса) и предположение его происхождения по пункту 2 позволяет дать следующее определение, логически вытекающее из определения ЛЭС и дополняющее его:

«Корень – это все общее, что имеется у слов гнезда со стартинг-словом, из которого это гнездо возникло», или короче, – «все общее, что имеется у стартинг-слова и его дериватов» (вместо «часть, остающаяся неизменной в процессах морфологической деривации» – в определении ЛЭС).

Это определение, сохраняющее указание ЛЭС на суть корня, указывает также на динамику и источник его возникновения. Из того, что определение содержит понятие стартинг-слова, следует, что о существовании корня можно говорить не ранее, чем возникает стартинг-слово. Пока нет стартинг-слова, нет и корня. Следовательно, корень возникает или одновременно со стартинг-словом, или позднее. Так как «корень – это все общее, что имеется у стартинг-слова и его дериватов», то корень возникает в тот момент, когда определяется это «общее». Этим «общим» может быть только само стартинг-слово или часть его. Действительно, процесс деривации может переносить стартинг-слово целиком во все последующие дериваты; в этом случае корнем становится стартинг-слово. Но процесс деривации может «отсекать» от стартинг-слова все «лишнее», «не характерное», и переносить в дериваты только часть стартинг-слова. Это «отсечение лишнего» может завершиться на первом же деривате, но может и позднее. Момент, когда определяется «общее» – общее у стартинг-слова и его дериватов, зависит от типологии деривационного процесса данного языка.

1. Если деривационный процесс, начинающийся от стартинг-слова, происходит по методу словосложения (большинство языков мира), то, наиболее вероятно, будущим корнем станет само стартинг-слово или, может быть, незначительное сокращение его.

2. Если деривационный процесс определяет внутренняя флексия (триконсонантные корни семитских языков), то стартинг-слово не может стать корнем, и о начале существования корня можно говорить не ранее, чем возникает первый дериват стартинг-слова. Возникнув, семитское триконсонантное стартинг-слово функционирует в своей первоначальной фонетической форме и со своим первоначальным семантическим содержанием. Деривация содержания добавляет слову новые значения, деривация содержания и формы приводит к созданию второго слова. Это первый шаг деривационного процесса, в котором человек – создатель второго слова интуитивно чувствует, что можно и нужно изменить в стартинг-слове для получения второго, а что необходимо оставить нетронутым, сохранить. Вот этот «нетронутый остаток» стартинг-слова, который определяется позднее его дериватами, и станет в дальнейшем корнем.

Таким образом, в любом случае корень возникает не ранее стартинг-слова, и в корне не может быть ничего сверх стартинг-слова. Следовательно, для решения проблемы генезиса корня достаточно реконструировать деривационный процесс гнезда этого корня вплоть до стартинг-слова (относительно того, когда стартинг-слово в семитском диконсонантное, см. главу 10).

В изложенной трактовке корень предстает как продукт деривационного процесса. Основной продукт этого процесса – слова. Корень же – продукт побочный («все общее, что имеется у слов гнезда со стартинг-словом, из которого это гнездо возникло»).

2. Пример реконструкции. Деривационная история

Данное нами определение корня и его следствия универсальны, то есть должны быть отнесены к любым языкам независимо от их типологии. Следовательно, в принципе решать поставленную задачу нахождения стартинг-слова можно (и нужно) также для любых языков. В задаче можно выделить три составляющие:

1.Реконструкция консонантного состава стартинг-слова;

2. Реконструкция гласных;

3. Реконструкция семантики.

В настоящей статье мы дадим приложение этой задачи к семитским языкам. Состав согласных стартинг-слова здесь ожидается известным. Реконструкция гласных на первом этапе необязательна. Поэтому задача сводится к реконструкции семантики, то есть к реконструкции иерархии слов в деривационном процессе.

Для иллюстрации сказанного возьмем гнездо семитского корня *brk (здесь и далее сравнительный материал берется по [Klein 1987]).

Сем.*brk¹ благословлять: Финик., Арам., Сир., Угар., Араб., Ивр.; сюда же относятся метатезы Аккад. kbr благословлять; Эфиоп. m-krb храм.

Сем.*brk² колено: Библ.-Арам., Арам., Сир., Манд., Эфиоп., Угар., Мехри, Аккад., Ивр.; сюда же метатезы Библ. Арам., Арам., Араб. rkb колено.

Сем.*brk³ водоем, пруд, бассейн, запруда, лужа, емкость для воды. Эти значения в Араб., Угар., Ивр., Стар.- Юж. Араб., Егип.

Все попытки в истории семитологии связать семантически эти три значения признаются недостаточными, и сравнительно новый «Etymological Dictionary of the Hebrew Language» by E. Klein, 1987, изолирует эти значения и даже не упоминает об имевших место попытках их сближения. В то же время Э. Кляйн приводит мнение, согласно которому Сем. *brk¹ ‘благословлять’, возможно, первоначально имело значение ‘быть сильным’, откуда позднее развилось ‘благословлять’. Однако, вне зависимости от того, насколько такое предположение может быть обоснованным, оно ничего не дает для решения вопроса о возможной связи ‘благословлять’ с ‘колено’ или ‘водоем’. А относительно значения ‘водоем’ Э. Кляйн дает ремарку «из неизвестного источника». Это замечание утверждает, что между значениями ‘водоем’ – с одной стороны, и ‘колено’ или ‘благословлять’ – с другой, нет никакой связи. Такой подход противоречит теоретически признаваемому семитологией значению семитского корня как объединяющего фактора соответствующего гнезда (а также определению ЛЭС о том, что корень является «носителем вещественного, лексического значения слова»). Предшествующие поколения семитологов как-то пытались оправдать это значение корня; для современной же семитологии указанное противоречие типично.

«Понятие деривации применимо только к тем единицам языка, возникновение которых может быть описано путем реконструкции породившего их процесса, то есть восстановления их деривационной истории. Методика анализа, называемого синхронной реконструкцией деривационного акта [Кубрякова 1974], заключается в том, чтобы представить производные знаки языка в виде конечного продукта формальной операции или серии операций, совершенных для достижения функционально-семантического сдвига в исходной единице». [ЛЭС 130₁]. В нашем случае, прежде чем формализовать эти операции, следует понять, как реально новые слова возникали из старых, известных слов. Древние люди прибегали к «формальным операциям» только при создании формы слова; развитие же семантики происходило по наитию, по интуиции (на вопросе о логике древнего словотворчества и о несовместимости его с формальной логикой мы остановимся несколько ниже). Поэтому, принимая методику ЛЭС в принципе, мы предложим неформальную интерпретацию “деривационной истории“, или, что то же, – реконструкцию деривационного процесса семитского гнезда b-r-k.

3. Первичность имени

Сравнительно-историческое языкознание возникло на базе индоевропейских языков в первой четверти XIX века. Семитология, развивавшаяся до того много веков, заимствовала для своих исследований новую методику индоевропеистики. Однако типично семитологическим стал принцип объяснять корневое гнездо, выводя значения всех слов и сами слова из глагола (иногда из глагола общего и даже отвлеченного смысла) [Gesenius 1921; Штейнберг 1878; Klein 1987]; ср. также «комплемент мог возникать, по-видимому, только в глагольных корнях» [Diakonoff 1988: 43]. К нашему времени этот принцип смягчен, и И.М. Дьяконов видит именное начало в древнейших афразийских диконсонантных корнях, а также в некоторой части семитских триконсонантных корней [Diakonoff 1988: 42].

Принцип первичности глагола в генеалогии корня создавал определенные практические удобства при изучении семитских языков, но не более. А в дальнейшем его унификация и использование на всех уровнях изучения языков стали даже тормозом. Потому что на начальных стадиях развития языка первичным должен быть не глагол, а имя – обозначение простого, но важного для раннего человека предмета из его окружения. И мы, при построении деривационного (или генеалогического) дерева каждого семитского корня, будем исходить из первичности в корне имени. Глагол же будет возникать позднее, в процессе эволюции семантики, и этимологически он будет означать «действие имени».

Положение это далеко не общепринято, поэтому я приведу (с незначительными поправками) более обширную аргументацию в его защиту, изложенную в «Аргументе Гоморры».

«В семитской лексикографии, начиная от В. Гезениуса, существовала сильная тенденция выводить лексикон из глагола, подчас не очень определенного и туманного смысла. Такой подход может удовлетворить нужды лексикографии лишь формально; для понимания же онтологии языка, для его этимологии, для понимания отдельных этимологий он недостаточен и, более того, ошибочен. Эволюция, в частности языка, должна идти от простого к сложному, от конкретного к обобщенному, от наглядного к отвлеченному и абстрактному. Поэтому в основе языка должен лежать не глагол, а имя – обозначение наглядного конкретного предмета, который можно взять в руки, осязать и видеть, пробовать на вкус и слышать, обнюхивать и ощущать. Но никто никогда не видел, не брал в руки, не пробовал на вкус и пр. глагол. Глагол с его чрезвычайно развитой морфологией (например, в семитских и индоевропейских языках) возникает позднее из имени, как обозначение действия или состояния имени. Древнейшие попытки человека самовыразиться в рисунке иероглифичны, то есть, построены на изображении предметов; идея же глагола в них (бег оленей) выражается предметами, и никто никогда не изобразил глагол как таковой. Семитская конструкция, которая на европейские языки переводится как глагол, не понята до конца, и существуют сомнения в том, действительно ли это глагол в обычном понимании.

Человеческая речь, то есть выражаемое словами общение человека с другим человеком, начинается с имен. Два разноязычных человека, знакомясь между собой и обучая каждый другого своему языку, обмениваются вначале именами наглядных предметов. Современными художественными средствами это выражено в том, что Джейн обучает Тарзана не глаголам, а именам. Глухонемые выражают глагол именем в соединении с жестами. Так же должен был поступать ранний человек, создававший первые слова своей речи, а также древний «общесемит», развивавший корневое гнездо из некого начального слова, которое было именем, обозначением предмета, но не глаголом.

На то же указывает и развитие речи ребенка, который вначале постигает предметы как таковые, без их названий, подобно животным, которым названия предметов не нужны; затем ребенок узнает названия предметов, глаголы же при этом ожидают своей очереди. Я хорошо помню, что когда в школе вводилось понятие глагола (после долгого общения только с именами существительными), у некоторых детей (восьми-девятилетних!) оно вызывало трудности в понимании. Когда учитель тестировал эту тему, то для них ‘бежать’, ‘лететь’, ‘автомобиль’, ‘самолет’ были глаголами, а ‘сидеть’, ‘стоять’, так же, как и ’стол’, ‘стул’, – именами существительными. И требовались значительные усилия преподавателя, чтобы эти дети поняли существо вопроса.

***

Тема о первичности имени и вторичности глагола важна, когда и если мы хотим пробиться к истокам языка, к его первым словам. В данной работе («Аргумент Гоморры») ее значение ниже, но однако и здесь в некоторых случаях оказывается невозможным построение доброкачественных, идущих до конца этимологий, если исходить из первичности глагола; в этих случаях я постулирую первичность имени. Конечно, имеется немало случаев, когда название предмета образуется от глагола, однако это не отрицает того, что сам этот глагол в свое время возник из имени, и эти случаи нельзя обобщать». [Фильцер 1996: 8].

К этой цитате нужно добавить следующее. Тема принципиальной первичности глагола или имени универсальна для всех языков, независимо от их типологии. И если допустить, что в семитском лексиконе изначально первичными были глаголы, то то же самое должно было быть и в начальном индоевропейском словаре. Однако в Словаре Й. Покорного среди реконструкций начальных корней у глагола нет приоритета: реконструированы как глаголы, так и имена [Pokorny 1959]. А у Т.В.  Гамкрелидзе и Вяч.Вс. Иванова в списке индоевропейских семантем преобладающий перевес у имен [Гамкрелидзе и Иванов 1984]. Приоритета глаголов нет также в китайском [Яхонтов 1965] и других языках. В семитологии же положение иное, и это противоречит типологии. Семитология отстает также и в вопросе, которым мы занимаемся в настоящий момент.

Индоевропеистика стремится реконструировать деривационный процесс диахронически. Она продвигается вглубь step-by-step, и ей удалось реконструировать не только корни, но во многих случаях также и стартинг-слова. В семитологии же эта методика находится в зачаточном состоянии, и преобладает методика иная. Здесь в большинстве случаев реконструируется лишь фонетическая (консонантная) форма общесемитского корня (не слова). Семантическое же содержание большинства корней не реконструируется, а постулируется, так как a priori исходным у них предполагается глагольное значение. Однако типологическое сравнение с индоевропеистикой показывает, что необходима детальная семасиологическая реконструкция, которая должна отразить реальные семантические связи и конкретный ход деривации. Итак, перед нами два пути. Первый путь заключается в том, чтобы в гнезде семитских слов b-r-k реконструировать в качестве стартинг-слова глагол. В этом случае, как показывает история семитологии, попытки объяснить слова ‘благословлять’, ‘колено’, ‘водоем’, как дериваты этого глагола, представляются безнадежными. А в дальнейших попытках понять, каким образом мог возникнуть общесемитский глагол *brk, мы не продвинемся ни на йоту, так как возникающее положение практически не отличается от того, что известно уже полтора столетия: многочисленные попытки объяснить происхождение семитского корня результатов не дали, а первый глагол *brk по сути то же самое, что Сем.*brk в обычном понимании.

Если же мы выберем второй путь и сумеем продвинуться по нему, то в качестве стартинг-слов мы получим набор имён – простых понятий раннего человеческого бытия. А это существенно не то, что набор глаголов. И мы в этом случае можем надеяться на дальнейшее продвижение. (В качестве упрека первому пути можно напомнить, что в начале XXI века нет ни семитского, ни даже арабского этимологического словарей, и это несмотря на тысячелетнее серьезное изучение семитских языков.)

Итак, мы выбираем второй путь. Если кому-то он кажется некорректным, то судить его следует не в начале, а в конце. Потому что в исследовании каждая гипотеза должна иметь право на проверку.

Обращаясь теперь к гнезду семитских слов *brk ‘благословлять’, ‘колено’, ‘водоем’, мы, в соответствии со сказанным, выбираем в качестве исходного слова простейшее по смыслу – важный орган человеческого тела ‘колено’. И так мы будем поступать всегда – назначать для исходного слова (стартинг-слова) понятие наиболее простое по смыслу, что означает – наиболее близкое и понятное раннему человеку. Среди таких понятий приоритет мы будем отдавать органам и частям человеческого тела и простым предметам ближайшего человеческого окружения.

Каким образом и почему древнейший человек (точнее, древний семит) назвал ‘колено’ словом с сочетанием согласных b-r-k, это вопрос другого исследования (я предполагаю осуществить его в будущем). Здесь же мы пока лишь принимаем, что в общесемитском языке, в его чрезвычайно архаичном состоянии, возникло слово *b-r-k ‘колено’, и что других слов с сочетанием согласных b-r-k еще не было. Дальнейшее развитие кругозора человека, развитие его постоянно расширяющихся представлений об окружающем мире и новых потребностей вызывали к жизни и возникновение новых слов. Эти слова были необходимы для обозначения новых предметов и понятий, находивших отражение в мозгу человека. И мы попробуем представить, каким образом, в соответствии с этой концепцией, могло происходить развитие из слова-эмбриона ‘колено’.

4. Роль воды на Ближнем Востоке. Колено ноги ® колено в потоке воды

В настоящее время вода во всем мире – большая ценность. Но на заре западной и большинства других цивилизаций этого не понимали (и не только «на заре», но и в сравнительно новое время!). Но на Ближнем Востоке вода всегда была ценностью особой, и в нашем исследовании (а также при исследованиях в области семитских языков вообще) это обстоятельство постоянно следует иметь в виду.

Поначалу воду не накапливали, а пользовались тем, что давала природа. Однако на Ближнем Востоке жизнь рано и требовательно заставила относиться к воде бережно, а также искать новые ее источники. Рек в этих местах очень мало, а в большинстве районов вообще нет. Дожди тоже скупые. Летом их не бывает, и идут они только в течение короткого зимнего периода. В это время наполняются водой вади, сухие большую часть года. И вади становятся похожими на наборы «колен». «Колено» – это «изгиб, перелом с утолщением в месте изгиба». И язык использует этот образ для обозначения различных понятий, напоминающих об этом свойстве колена ноги (по-русски говорят ‘колена реки’; в автомобиле есть ‘коленчатый вал’, то есть ‘вал из колен’; а кто-то может ‘выкинуть’ или ‘отмочить колено’, что означает неожиданный и резкий поворот в поведении, в поступках; есть также ‘колена’ в соловьином пении; и т.д. и т.д.). В вади в период дождей относительно прямые участки быстрой мелкой воды сменяются, перед естественными препятствиями-плотинками или на углублениях дна, расширениями более спокойной и глубокой воды. Такие и подобные им картины народное ощущение языка может уподобить ‘колену’ (я был поражен явственностью и убедительностью такой картины, когда впервые увидел ее с высоты горы: вади просматривалось более чем на километр, и оно все состояло из многих колен; ср. рус. ‘колена реки’).

Дожди кончаются быстро, наступает сухой летний сезон. Вади иссякают после дождей за несколько дней. Но ‘колена’ воды – ее местные скопления, водоемы – остаются еще на долгое время.

В нашем случае древний человек, наблюдатель улавливает сходство между коленом (ноги) и местным скоплением воды в вади. Стадия, когда подмечается какое-то сходство между предметами или понятиями, когда улавливается между ними некая ассоциация, эта стадия предшествует языку. Если наблюдатель – художник, то он может изобразить вади в виде последовательности линейных участков, прерываемых утолщениями. Но нас интересует случай, когда наблюдатель хочет для нового понятия ‘водоем (в вади)’ создать обозначающее его слово, связанное с колено. Принципиально не имеет значения, носителем какого языка является наш наблюдатель. Разница между носителями языков разных типов проявляется лишь в технике создания нового слова.

«Колено» в потоке воды               «Колена» в трубном соединении (в наше время)

5. Индоевропейская и семитская методики называния

Индоевропеец, подметив сходство местных скоплений воды в вади с коленом (ноги), так бы и назвал эти водоемы – ‘колена’. Или же вдобавок к ‘колено’ присоединил какой-нибудь суффикс – например, образовал бы слово ‘коленце’. Но главное – ‘колено’ при индоевропейском методе называния должно сохраниться в новом слове и явственно напоминать о себе. И даже если с ‘коленом’ в новом слове происходят некоторые изменения, вызываются они причинами чисто фонетическими, но никак не семантическими.

В семитских языках метод словообразования иной, отличный от индоевропейского. В них внутрикорневые изменения гласных при словообразовании – не исключение, а правило, и эти изменения являются одним из основных приемов словообразования. В. Гумбольдт писал по этому поводу: «Семитские языки обладают поразительным искусством в тонком различении смысла посредством многообразных чередований гласных» [Гумбольдт 1984: 161]. В соответствии с таким методом древний «общесемит» берет слово для ‘колена (ноги)’ (например, в иврите – berek; здесь и далее гласные я передаю упрощенно – для нашей цели этого достаточно – Ф.Ф.) и преобразует его, сохраняя согласные звуки слова, но меняя гласные (а также, может быть, меняя род слова). Возникает новое слово, имеющее начальную мотивировку «нечто, похожее на колено ноги, на колено; нечто коленообразное» и обозначающее понятие, на первый взгляд весьма далекое от «колена ноги».

6. Логика аллегории

Следует отметить важное обстоятельство, которое было затронуто выше и к которому мы обещали вернуться. По поводу такой ситуации, когда из слова ’колено’ возникает слово ‘водоем’, или точнее, когда происходит семантический сдвиг «колено ® водоем», Г. Габеленц писал: «Язык является самым непосредственным излиянием души, и самые важные проявления его могут быть объяснены лишь душевными процессами. Но как чудны бывают иногда эти процессы! Привитая нам воспитанием школьная логика стоит перед ними беспомощная; она не может объяснить скачков наивного духа, и все, что она может делать, это – лишь наблюдать за ними, порицать и усмирять. И этот наивный дух имеет в формировании языка большую долю, чем логически вышколенный» [Gabelentz 1891: 39].

К счастью для языка древние люди логике не обучались. И они действовали в соответствии с тем, что было заложено в них природой. А заложено в них было образное видение окружающего мира и способность к аллегорическому мышлению. Это означает, в частности, способность обозначать новые предметы и понятия с помощью предметов и понятий уже известных, уже обозначенных. В нашем примере таким аллегорическим способом, с помощью уже известного слова «колено ноги» было создано новое слово для обозначения «местного скопления воды в вади в сезон дождей и после его окончания».

Коротко отвечая на недоумение и растерянность в высказывании Г. Габеленца, можно сказать, что древние творцы языка при назывании вещей безукоризненно владели логикой аллегории. Условие это – владение логикой аллегории – обязательно для словотворчества. И можно утверждать, что если человек не понимает детской игры в куклы, он никогда не сможет создать ни одного слова.

7. Зарождение корня. Понятие о корне в истории языкознания

Здесь мы должны задержаться, чтобы отметить на разбираемом примере важный момент – зарождение семитского триконсонантного корня. Пока имеется только стартинг-слово и нет еще никаких его дериватов, о корне говорить не приходится. Корень определяется в тот момент, когда из стартинг-слова со структурой b-r-k возникает второе слово той же структуры. По определению «корень – это все общее, что имеется у стартинг-слова и его дериватов». А так как пока что есть только один дериват, то общее, что имеется у него со стартинг-словом, и есть корень.

Здесь необходимо уточнение. Триконсонантный корень возникает вместе со вторым словом только в том случае, если все гласные второго слова отличаются от соответствующих гласных стартинг-слова. Ибо если какая-то пара гласных совпадает, то общее в стартинг-слове и втором слове – три консонанта и гласная. Поэтому триконсонантному корню «следует подождать», пока не появится дериват, у которого общее со стартинг-словом – только консонанты. (Для иллюстрации сказанного можно поставить следующий мысленный эксперимент. Допустим, созданное «общесемитами» слово *berek ‘колено’ заимствовано индоевропейцами. Ясно, что его судьба в другом языке будет иной, и скорее всего будущим индоевропейским корнем станет заимствованное слово целиком, вместе с гласными.)

Древнему человеку ничего не было известно о корнях, однако, ему удалось каким-то образом создать все корни всех языков. Сейчас понятие корня нам кажется простым, однако, на самом деле исторически было иначе. Индийская грамматика так и не пришла к «корню», греки тоже. П.К. Коковцов писал: «Языковедам-индоевропеистам не мешало бы помнить, что если понятие корня действительно было почерпнуто творцами современного языкознания (в XIX веке – Ф.Ф.) из еврейской грамматики…, то в последнюю понятие о трехбуквенном корне введено было впервые еврейским грамматиком X века Иеħудой Хайуджем, имя которого заслуживало бы поэтому упоминания во всех общих обзорах истории языковедения с не меньшим правом, чем имя индийского грамматика Панини» [Коковцов 1916; цит. по Майзель 1983: 104]. Однако не помнится, чтобы «общие обзоры истории языковедения» баловали Иеħуду Хайуджа своим вниманием.

Итак, из стартинг-слова ‘колено ноги’ по объективным законам языка, коренящимся в человеческом сознании (или подсознании), а конкретно – благодаря врожденной способности человека мыслить аллегорически, возникает второе слово для обозначения ‘местного скопления воды в вади в период дождей и после его окончания’. Далее в общесемитском языке и в отдельных дочерних языках это значение развивается в ‘водоем’, ‘пруд’, ‘бассейн’, ‘запруда’, ‘лужа’, ‘емкость для воды’.

8. Водоем – это благо

Дальнейшее развитие от ‘водоем’ к глаголу ‘благословлять’ очевидно (такой очевидности нет при предположении обратного направления деривации). Выше мы отметили, что при этимологических исследованиях семитских языков следует постоянно помнить о хроническом дефиците воды и поэтому о ее особой роли на Ближнем Востоке. Из этого свойства воды следует, что у кого был в собственности или пользовании ‘водоем’ любого типа, будь то естественная запруда в вади или специально сооруженное подземное хранилище воды, позволявшее иметь свою воду все лето вплоть до нового сезона дождей, тот получал от Высших Сил ‘благодать’, ‘благо’ – он был Высшими Силами ‘благословлен’. Водоем – это благословение. И эта формула была действительна не только на древнем Ближнем Востоке – она понятна и действительна для очень многих людей – любителей Воды – и в наше время.

Таким образом, общесемитский глагол *brk ‘благословлять’, ‘быть благословенным’ (в общем смысле) развился из частного значения ‘быть благословенным водой’, что первоначально означало конкретное ‘получить, иметь в пользовании водоем, иметь в достатке воду’. Однако должно быть ясно, что миропредставление древнего семита приписывало этот достаток Высшим Силам. Но для точности необходимо отметить, что в соответствии с концепцией первенства имени, между ‘водоем’ и глаголом ‘благословлять’, ‘быть благословенным’ обязана была быть промежуточная стадия – слово-имя ‘благословение’ (в иврите brekhah ‘водоем’ ® brakhah ‘благословение’ ® barukh ‘быть благословенным’).

Схема деривации семантики будущего семитского гнезда brk может быть изображена следующим образом:

Стартинг-слово *колено (ноги) ®

¡ колено (в вади в период дождей) ®

¡ наиболее важная часть этого колена – водоем ®

¡ благословение (водоем – дар Небес, Высших Сил) ®

¡ глагол быть благословенным; благословлять.

Здесь возникает естественный вопрос: действительно ли ‘колено’ является стартинг-словом b-r-k или же оно первое только среди известных нам слов, и ему предшествует более раннее и более «простое» слово? К этому вопросу мы вернемся в более подготовленном для ответа месте.

Для сравнения и иллюстрации сказанного. Сейчас, когда благословляют в религиозном или «общем» смысле, то желают «всех благ», «самого лучшего» и т.п. В древнем «первобытном» семитском обществе, обитавшем в маловодных регионах, соседствующих с полностью безводными пустынями, таким «самым лучшим», следовательно, предметом благословения была вода. То есть, можно предположить, что формулой пожелания было не «самого лучшего!» или «всех благ!», а «водоем тебе!». Сильные следы такого понимания роли воды имеются в Библии. Например, в строках, которые вошли в «Шма Исраэль», мы читаем: «Если послушаетесь заповедей моих… то дам Я дождь земле вашей своевременно, первый дождь и последний (последний весенний и первый осенний дожди, обрамляющие засуху лета, настолько важны и символичны /даже сейчас/, что имели в древнем иврите особые названия – Ф.Ф.); и соберешь ты хлеб твой и вино твое, и елей твой; и дам Я траву на поле твоем для скота твоего; и будешь есть и насыщаться». Это – благословение. А далее противоположное благословению: «Берегитесь, чтобы не обольстилось сердце ваше, и вы не совратились… И возгорится гнев Господа на вас, и затворит Он небо, и не будет дождя, и земля не даст плодов своих; и вы скоро исчезнете с этой доброй земли, которую Господь дает вам». И еще, отмечая и подчеркивая важность сказанного: «Положите же эти слова Мои на сердце ваше и в душу вашу, и навяжите их в знак на руку свою, и да будут они начертанием между глазами вашими. И учите им сыновей своих…» и т.д. [Второзаконие 11: 13-22].

Этот пример из семитской литературы о важности воды и о благословении именно водой далеко не единственный. Библия рассказывает также о серьезных конфликтах и даже войнах из-за колодцев. Можно вспомнить специальные ритуальные пиюты о воде, представления о воде «живой» и «мертвой», об очищающей роли воды не только в физическом, но и духовном смысле, позднее проникшие в христианство, где ‘крестят водой’ и ‘кропят’ ею в знак благословения (последнее – кропить святой водой в знак благословения – в точности совпадает с мотивировкой «водоем ® благословение»), само понятие ‘святой воды’; и мн. др.

Приведем еще несколько примеров приложения изложенной концепции реконструкции докорневого состояния – реконструкции стартинг-слов. Для получения конечного результата нет необходимости в деталях и полном обзоре всей лексики соответствующих гнезд, и мы ограничимся изложением наиболее важного сравнительного материала.

9. Противоположная сторона

Сем. *‘br¹ ((עבר проходить, переходить, пересекать, переправляться: Арам.-Сир., Араб., Ивр.; в Аккад Vbr.

Сем. *‘br² делать беременной: Арам., Ивр. «Вероятно, специфическое развитие смысла от *‘br¹» [Klein 462]. Верно; и специфичность заключается в том, что глаголом ‘br можно ‘проходить’ самому и можно ‘переводить’ скот через реку или на другое пастбище; поэтому этим же глаголом можно также ‘проходить в женщину’ или ‘переводить в нее семя’, то есть ‘делать ее беременной’. В Библии употребляется также ‘войти’ (в женщину) и ‘излить’ (в нее семя). Первое семантически близко к ‘проходить’, а второе – к 'переводить’.

Сем. *‘br³ быть, стать сердитым, разгневанным: Арам., Ивр.. «Обычно производят от *‘br¹ с буквальным смыслом «выходить из себя». Некоторые ученые связывают с Араб. gharb (метатеза – Ф.Ф.) страсть, неистовство. Другие сравнивают с Араб. ghabira таить вражду» [Klein 462].

Однако нет необходимости искать этимологию этого значения среди других корней. Второе и третье значения (‘быть беременной’ и ‘быть сердитым’) только в арамейском и иврите. И третье является семантическим дериватом второго, так как женщина, забеременев, становится раздражительной, ‘сердитой, разгневанной’. Вначале, когда беременная женщина раздражалась, сердилась (чего не замечали в ней до беременности), ей говорили: «Не показывай свою беременность! Что ты беременишься?!». Последнее слово приобрело новый смысл «вести себя в состоянии беременности; сердиться, гневаться (о женщине)». А затем о разгневанном мужчине: «Не подходи к нему. Он опасен. Он сейчас беременный и может ударить. Потерпи немного – у него это быстро проходит».

Таким образом, все три значения представляют собой последовательные ступени деривационной лестницы, и этимологически они едины.

Далее, Сем. *‘br другая, противоположная сторона; противоположный берег (реки): Библ-Арам., Ивр.; в Аккад. Vbr. Э. Кляйн делает замечание: «из *‘br^». Это означает, что древний человек имел в своем языке глагол ‘переходить, переводить, переправлять' и образовал от него наименование ‘противоположной стороны долины, реки’. Мы излагаем противоположное направление деривации. Стартинг-слово структуры *‘-b-r в общесемитском языке обозначало ‘противоположная сторона долины’. Это понятие вещественное, конкретное; его можно видеть, судить о его качествах, достоинствах и недостатках; можно наблюдать на расстоянии со склона "своей" горы, а можно, в поисках лучших мест обитания и лучших пастбищ, поменять на него "свою" сторону долины, то есть спуститься со своей стороны в вади, перейти его и подняться на противоположный склон. А когда начали возникать первые поселения, то возникали они прежде всего по берегам речушек и вади. Стоянку устраивали на одном берегу, более удобном для жизни. Противоположную, менее удобную сторону использовали в хозяйственных целях меньше; она была относительно дикой и имела особое название (ср.: все внутриматериковые города начинали свою историю на одном берегу реки – высоком, удобном; противоположный берег долгое время не заселялся). Далее, от названия ‘противоположной стороны’ возникло слово, означавшее действие перехода на противоположную сторону, возник "глагол противоположной стороны", который означал "поменять свою сторону на противоположную". Со временем этот глагол постепенно приобрел общее, не связанное с "противоположной стороной" значение 'переходить, переправляться, пересекать’.

Схематически деривационный процесс, приведший к возникновению гнезда семитских слов корня ‘br, можно изобразить следующим образом:

Стартинг-слово *противоположная сторона ®

¡ действие перехода на противоположную сторону, или "глагол противоположной стороны" менять свою сторону на противоположную ®

¡ переходить, переправляться, пересекать ®

¡ проходить в женщину, самку; переправлять, переводить в нее семя ® делать беременной ®

¡ быть как беременная женщина, “быть беременным” ® быть сердитым, разгневанным.

На этом наша задача по реконструкции деривационного процесса гнезда корня *‘br и нахождения стартинг-слова закончена. Но попутно целесообразно остановиться на одном слове гнезда, никак не влияющем на реконструкцию деривации, но интересного и важного в историческом плане этнонима ‘еврей’. Приведу цитату на эту тему из «Аргумента Гоморры».

«Объяснения, будто ‘ibri ‘еврей’ означает "потомок Эвера" или "перешедший с другого берега (Евфрата)", основаны на некоторых деталях предания (типичный прием народной этимологии), и поэтому их трудно считать надежными. Аккадское habiru (имеется несколько слов с нерегулярным соответствием Ивр.‘ ~ Аккад.h) в известных контекстах относится к "народам моря", и его связывают также с Ивр. ‘ibri. Но Тель-Амарнские документы датируются XV-XIII веками до н.э. [Гранде 1972: 22], то есть на полтысячелетие позже Авраама, и у нас есть право считать ‘ibri названием или самоназванием рода Авраама, содержавшимся в языке Авраама.

Когда аккадиане, египтяне и другие народы говорили «пришли ибрим», они понимали это (в соответствии с языком, на котором ибрим говорили, и в соответствии с их образом жизни), как «пришли переходящие», то есть попросту «кочевники». Но, однако, это не совсем так. Так как ‘ibri от Pi‘el (‘переводить; переводить семя; переводить скот’), то, точнее, это название первоначально означало не ‘переходящий’, а ‘переводящий, перегоняющий (скот)’, то есть не просто ‘кочевник’, а ‘пастух-кочевник’, ‘скотовод-кочевник’, – в отличие от аккадских и других пастухов-скотоводов, ведших оседлый образ жизни. Большинство народов древнего семитского Востока стали оседлыми раньше евреев (и арабов-бедуинов, которые кочуют до сего дня, сохраняя почти первозданный быт), и евреи среди них выделялись именно своим кочевым пастушеским образом жизни. Подтверждение такого понимания этимологии ‘ibri другими народами мы находим в благословении Валаама: «Вот народ, который отдельно живет и между народами не числится» [Числ. 23:9], что без иносказаний означало: "не имеет своей постоянной территории, а кочует"» [Фильцер 1996: 26].

10. Сухой стебель

Сем.*qš солома; сухой стебель; жнивье, стерня: Арам., Сир., Араб., Ивр.. Э. Кляйн коротко замечает: «из qšš¹». Из предыдущего ясно, что мы с этим не согласны.

Сем.*qšy быть твердым; быть негибким, жестким; быть трудным; быть суровым, строгим; быть жестоким, безжалостным; быть мучительным, ужасным и т.д.: Арам., Арам.-Сир., Иуд.-Арам., Егип.-Арам., Ивр., Егип; в Араб. qs-.

Сем.*qšš¹ собирать (главным образом ‘солому’, ‘сушняк’): Араб., Ивр.. Э. Кляйн пишет: «Вероятно, исходное значение ‘становиться сухим’. Корень для *qš солома». Невероятно! Было наоборот.

Сем.*qšš² вырастать, становиться старым; быть стариком: Арам., Сир., Араб. (qss), Ивр.; «вероятно, от *qšš¹ в смысле ‘становиться сухим, вянуть’» [Klein 1987: 599].

Стартинг-слово *qš сухой стебель. Из растений для пищи выбирали «свежее, сочное, мягкое». А то, что становилось «сухим стеблем», становилось непригодным для пищи, но годным для огня. Слово, таким образом, означало, что еда превращается в топливо. А топливо, как и еду, нужно ‘собирать’. Поэтому возникает специальный «глагол сухого стебля» *qšš¹ собирать сушняк, чтобы кормить огонь (в отличие от других глаголов ‘кормить’ и ‘собирать’ в общем смысле). ‘Сухой стебель’ – простое наглядное понятие, чрезвычайно важное в ранней жизни людей и понятное им на самой примитивной стадии развития.

Такое понятие доступно даже корове, которая четко отличает малосъедобный ‘сухой стебель’ от съедобного свежего, сочного. Иное дело глагол 'высыхать, становиться сухим’ (а также ‘собирать’), из которого якобы произошло слово (к тому же более короткое!) для обозначения ‘сухого стебля’, – глагол этот, как и глагол вообще, недоступны пониманию коровы. И по логике эволюции самому раннему человеку глагол был также неизвестен, и человек пришел к нему позднее.

А то, что слово для ‘сухого стебля’ – самое короткое (двухсогласное; все остальные слова как минимум трехсогласные), является, также по логике эволюции, хотя и формальным аргументом в пользу первичности этого слова, но решающим. Потому что эволюция (в расширяющейся Вселенной, рожденной Большим Взрывом – см. работу автора «Об истоках языка») шла не от молекул к атомам и далее к элементарным частицам, и не от человека к амебам, а в целом наоборот. Рассуждения о регрессе в эволюции могут быть приложимы лишь в частностях (например, к общественному развитию или к позднейшему упрощению фонетики и некоторых языковых форм, или вообще, когда Вселенная начнет сжиматься); в целом же наша эволюция идет от простого к сложному. И в частности, от простых коротких слов к словам более длинным и более сложным.

Конечно, какое-то слово может возникнуть из более длинного в результате исчезновения, элиминации одного согласного. Но считать системой, будто простые короткие слова общесемитского языка возникали из более длинных и семантически более сложных слов, недопустимо. Двухэтажный дом может возникнуть из трехэтажного в виде исключения, как особый случай. Но систематически – наоборот: вначале возникают дома двухэтажные, и только за ними, при совершенствовании техники строительства, – трехэтажные. Точно также, чтобы появились слова более длинные, должна усовершенствоваться техника словотворчества и возникнуть база из коротких слов. Возможны объяснимые исключения, но система может быть только такой.

Направление деривации:

Стартинг-слово *сухой стебель ®

¡ 1. солома (слово двухсогласное; далее слова удлиняются и семантически усложняются – возникают «глаголы сухого стебля, соломы) ® ¡ стать, быть как сухой стебель, как солома; стать, быть негибким, жестким, твердым (затем трудным; жестоким; и т.д.) ® ¡ стать, быть старым (первоначально о растении /стать сухим стеблем/, затем о человеке /стать как сухой стебель/);

¡ 2. Ответвление в деривационном дереве: сухой стебель ®

¡ "глагол сухого стебля" собирать сухие стебли, сушняк.

В первой главе мы определили ‘корень’, как часть, "усечение" стартинг-слова, но в данном примере и примере следующей главы перед нами случай, когда корень длиннее: стартинг-слово qš; корни qš + š и qš + y. Однако ни нарушения, ни противоречия здесь нет, и случай этот для семитских языков типичен. И.М. Дьяконов согласен, что семитский триконсонантный корень возник как удлинение диконсонантного: «Наиболее вероятно, что древнейшим типом семитского корня было C₁VC₂. Такой начальный характер корней есть лингвистическая универсалия» [Diakonoff 46]. Сейчас перед нами иллюстрация к этой цитате – процесс образования из архаичного стартинг-слова qš новых стартинг-слов qšš и qšy, кладущих начало новым корням. Объяснить удлинение можно хотя бы формальным требованием семитской корневой триконсонантной парадигмы, а также естественным эволюционным усложнением языка. Но ничем нельзя объяснить укорочение парадигматического триконсонантного глагола до непарадигматического диконсонантного имени (быть твердым, жестким ® солома). Уже одно это обстоятельство должно говорить против процесса qšš минус š ® qš, в пользу qš плюс š ® qšš. Данный пример позволяет говорить о возникновении корней типа C₁C₂C₂ и C₁C₂y. И.М. Дьяконов рассматривает частные случаи третьего консонанта. Общая задача – подойти к корням C₁C₂C₃.

11. Сын

Сем.*bn сын: Финик., Моав., Угар., Ивр., Ст.-Юж.-Араб., Аккад.; в Араб. ibn; в Библ.-Арам., Арам.-Сир., Мехри br.

Э. Кляйн пишет: «Все эти слова произошли, вероятно, от bnh¹ ‘строить’. Замена n ® r в Арам., Сир., Мехри трудно объяснима; она могла произойти вследствие регрессивной диссимиляции» [Klein 76]. Однако, в соответствии с концепцией "Аргумента Гоморры" [Фильцер 1996: 13], можно предполагать, что ‘сын’ в некоторых языках табуировался, то есть причина замены – в ментальности (табу), а не в фонологии. Но доказать это можно только широким обзором соответствующей лексики (как это сделано в "Аргументе Гоморры" относительно арабо-угаритского gh). «Замена n ® r … трудно объяснима», а как объяснить Араб. ibn? Сказать, что "здесь метатеза", будет констатацией отклонения от закономерности, но не объяснением. Поэтому и здесь, как причину метатезы, можно предположить табу. Однако сейчас для нас существенно направление деривации между значениями ‘сын’ и ‘строить’, а не причина замены n ® r или метатезы в арабском.

Сем.*bny¹ строить: Финик., Моав., Арам.-Сир., Араб., Ст.-Юж.-Араб., Угар., Аккад.

Сем.*bny² становиться матерью: Араб., Ивр.

«Производная от bn сын» [Klein 77].

"Сын" в первоначальном, прямом смысле – это дитя, рожденное женщиной. Далее аллегория расширяет употребление слова. Она видит и проводит аналогию от ‘сына’, его зачатия и рождения, к любому изделию и его изготовлению или созданию. Сейчас о здании говорят, что оно “детище” архитектора. А “детище” – это ‘сын’. Следовательно, сейчас “построить здание” аллегорически сравнивается с “рождением сына”. И надо полагать, что это сравнение очень архаично, оно уходит вглубь к тем временам, когда создатели языков проводили первые аналогии между ‘родить сына’ и глаголом ‘строить’. При этом первичным, без сомнения, было ‘сын’, потому что сыновей рождали задолго до того, как начали что-либо ‘строить’ (ср. также: о создателе чего-то говорят, что "он родил...", например, "родилась идея"; а когда кто-то задерживается с ответом, принятием решения и т.п., ему говорят: "Ну, телись, рожай быстрей!", хотя он должен "родить" совсем не теленка и не ребенка). Итак, слово ‘сын’, прежде чем образовать глагол ‘строить’, должно было пройти некоторую эволюцию смысла: ‘сын (рожденный ребенок)’ ® ‘сын (изделие рук; например, шалаш)’. Позднее различные сыновья-изделия ("детища") получили собственные специальные названия, и слово ‘сын’ в смысле ‘изделие’ перестало употребляться, но сохранился рожденный им глагол ‘строить’ (а в русском языке ‘сын’ в смысле ‘изделие’ был заменен на "детище").

Теперь мы можем изобразить схему деривации: Стартинг-слова *сын¹ (рожденный ребенок) ® ¡ сын² (изделие рук, например, шалаш).

1. сын¹ ® ¡ стать матерью ("глагол сына¹" – для женщины).

2. сын² ® ¡ строить – произвести, создать нечто, что твое, как сын¹; "глагол создания сына²" – строительства шалаша, здания, возведения моста, написания книги и т.д. Этот глагол мог возникнуть как по аналогии с глаголом ‘стать матерью’, так и независимо от него.

12. Яйцо птицы

В предыдущих примерах в качестве стартинг-слов реконструированы слова, существующие в наше время и существовавшие в наиболее древних известных нам состояниях языка. Но не все когда-то возникшие слова дошли до нас. У слов своя жизнь – они родятся и умирают. Поэтому следующий пример – на реконструкцию значения стартинг-слова, которое до нас не дошло, но дошло только его обобщение. Однако в пользу реальности существования этого значения в прошлом будет говорить результат реконструкции деривационного процесса, позволивший соединить то, что без этой реконструкции прочно разъединено. Случай этот хорошо известен, и подробности в его изложении мы опускаем.

Принято считать, что было два общесемитских корня-омонима *dr‘, имевших значения ‘сеять’ и ‘рука’. Нет сомнений относительно того, что означало Сем.*dr‘¹ ‘сеять’ с производными ‘семя’, ‘потомство’ и др. Сложнее с пониманием начального смысла Сем.*dr‘², которое для краткости условно определяется как ‘рука’. Потому что в отдельных языках наблюдается разброс значений: передняя часть руки, часть от кисти до локтя, локоть, плечевая часть, лопатка [Lane 960; Штейнберг 128; Баранов 274]. Причем понимается как "рука вообще", так и соответствующие мышцы. Поэтому для более точной реконструкции начального значения следует учесть дополнительные факторы.

В древнейших местах Библии (Книги Бытия и Исход) соответствующее ивритское слово употребляется в значениях ‘мышца, мышцы’, поэтому также ‘сила, мощь’. А в отношении животных – ‘верхний сустав передней ноги’. И нигде в значении ‘передняя часть руки’ или просто ‘рука’. Это должно быть понятно, потому что основное семитское слово для ‘руки’ *yd. Но *yd и *dr‘ не синонимы, поэтому Сем.*dr‘² лучше определить не как ‘рука’, а как в Библии – ‘мышца (руки)’. В пользу такого понимания имеются еще аргументы.

Если сейчас предположить опрос различных людей, какую мышцу человеческой руки и даже всего тела они знают, и какую считают «главной» у человека, то можно «до опыта» не сомневаться, что вряд ли кто-нибудь назовет другую мышцу, кроме бицепса. Большинство людей из всех мышц знают только бицепс! Бицепс – олицетворение мышц; бицепс – Мышца. Причем, обязательно бицепс правый; ср. в древнерусском языке ‘десница’ – «правая рука», а также «символ силы и власти»; ср.: место справа от властителя всех уровней (земного и Небесного) – место почетное; еще говорят «он – моя правая рука», что означает «главный и незаменимый помощник».

Библия из всех «мышц Всевышнего» упоминает только одну – ту, которой Он демонстрирует свою силу и мощь [Исход 6:6; и мн. др.]. Ясно, что этой мышцей может быть только правый бицепс. И поэтому при жертвоприношениях быков и баранов полагалось подносить священникам из всех мясных частей животного именно и только верхнюю часть передней ноги [Второзаконие 18:3]. А комментаторы добавляют, что это была правая нога. Подношение священникам должно быть ценным для еды и почетным, а этими качествами в теле животного обладал только аналог правого бицепса человека и Бога. Видимо, считалось, что тот, кто съест этот аналог, приобретет и соответствующие аналогу качества.

В качестве еще одного аргумента в пользу первичности ‘бицепса’ в семантике производных Сем.*dr‘², можно представить, что начальное слово для ‘бицепса’ в каких-то дочерних семитских языках пройдет определенное развитие и станет означать ‘рука’. Но чрезвычайно трудно представить обратное: чтобы слово ‘рука’ со временем стало означать ‘бицепс’. Иначе говоря, если в каком-то языке имеется слово со значениями ‘рука’ и ‘бицепс’, то первичным здесь следует считать второе значение. Все сказанное укрепляет во мнении, что Сем.*dr‘² первоначально означало ‘бицепс’.

Этот шаг в нашей реконструкции самый ответственный. Далее проще, потому что мы будем действовать по рутине: последовательно в соответствии с принятыми принципами, среди которых, прежде всего, приоритет имени перед глаголом, а также приоритет единичного и простого перед общим и обобщенным.

Среди основных значений в Сем.*dr‘¹ (‘сеять’, ‘семя’, ‘потомство’) первичным, следовательно, должно быть назначено ‘семя’, а ‘сеять’ – это “глагол семени”. Конечно, для древнего "общесемита" такой глагол имел не тот смысл, что сейчас, а именно, первоначально он должен был означать “естественное падение на землю семян растений”, то есть “самосад, самосев”. И только позднее, когда человек понял, что он может вмешаться в этот процесс, глагол семени приобрел смысл “углубить в земле любым способом небольшую ямку, положить в нее семя полезного растения и прикрыть его землей”. Но развитие смысла глагола ‘сеять’ не касается непосредственно нашей реконструкции, и мы возвращаемся к Сем.*dr‘¹ ‘семя’ и Сем.*dr‘² ‘бицепс’. Задача нахождения стартинг-слова сводится, таким образом, к тому, чтобы реконструировать общий прообраз для значений ‘семя’ и ‘бицепс’.

Прежде всего мы отмечаем, что ‘семя’ – понятие не простое, а обобщенное. Обобщенному же понятию в раннем языке должно предшествовать понятие простое, конкретное – обозначение какого-то единичного предмета. Для ‘мышцы руки' таким простым, более ранним понятием является, как мы установили, ‘бицепс’.

Семя – понятие общее, собирательное, не привязанное ни к какому животному или растению. В раннем языке такому понятию обязано предшествовать слово для обозначения конкретного семени. Познание окружающего мира приходит к человеку постепенно. Вначале у него, как у животных и маленького ребенка, вообще нет представления о том, каким образом происходит размножение. Затем на каком-то явственном примере он узнает, что из чего-то небольшого неподвижного, лишенного признаков жизни и совсем непохожего на то, чем оно станет в будущем, появляется растение или животное. Для понимания ранним человеком это «нечто» должно выполнять свою функцию продолжения жизни наглядно и очень просто и быть хорошо известным человеку, не имеющему еще представления о способах размножения.

Трудно представить себе что-либо более подходящее для роли этого "нечто", чем яйцо птицы. Птичьи яйца не только наша пища, но они играют заметную роль также в пище ряда животных. Поэтому есть все основания полагать, что яйца являлись предметом добычи и пищи и самого раннего человека. А если так, то разбивая яйца, человеку приходилось наблюдать в них все стадии развития от желтка с белком до готового вылупиться птенца. И он также знал, что если немного опоздать с проверкой птичьего гнезда, то вместо яиц можно увидеть только скорлупу и сидящих на ней птенцов. И даже в наше время вряд ли можно предложить лучшее, чем птичье яйцо, наглядное пособие для демонстрации процесса возникновения новой живой особи из семени – для демонстрации понятия ‘семени’.

Итак, мы предполагаем, что Сем.*dr‘¹ ‘семя’ – слово не исходное; его семантика прошла некоторый путь развития, и первоначально, при своем рождении, слово означало ‘яйцо птицы’. Причем, это существенно отметить, оно означало ‘яйцо птицы’ вне какой-либо связи с функцией ‘яйца’ продолжения жизни. Первоначально ‘яйцо’ было названо словом *dr‘¹ за другие свои свойства – например, за пищевые или вкусовые, или за свою форму, или еще за что-нибудь. Однако знали, что в ‘яйце’ может находиться "густая жидкость", а может быть птенец. И то, и другое было вкусно и питательно. Знали, что птенец, а следовательно, птица появляются из ‘яйца’, но этому факту до поры значения не придавали. До той поры, пока не заметили, что нечто подобное происходит и в другом случае.

Однозначности в конкретном определении этого другого случая уже нет. Если можно настаивать на том, что для будущего общего понятия ‘семя’ нет лучшего прообраза, чем ‘яйцо’, то второй такой прообраз после ‘яйца’ выбрать вряд ли возможно. Поэтому следующий пример не следует понимать буквально.

Собирали для питания злаковые зерна, и съедали их тут же, на месте сбора. Затем начали делать запасы. И однажды заметили, что в насыпанных на земле запасах зёрна проросли и успели дать длинные стебли, очень похожие на молодые всходы тех колосьев, которые принесли эти зерна. И лишь здесь аналогия родила понятие "продолжатель жизни". Потому что подметили, что то, что систематически происходит с ‘яйцами птиц’, случилось и с зерном: яйцо, снесенное птицей, произвело птицу, несущую яйца – зерно, принесенное колосом, породило колос, приносящий зерна. У ‘зерна’ было свое, старое имя, и оно сохранилось. Но когда о зерне говорили, что оно рождает колос, снова рождающий зерна, то сравнивали ‘зерно’ с ‘яйцом’. И в этом случае о зерне говорили, что оно – ‘яйцо колоса’, в отличие от ‘яйца птицы’.

А дальше в языке появились ‘яйца’ различных животных и растений, и сформировалось независимое от того, что оно производит, общее понятие ’семя', вложенное в старое слово ‘яйцо’. Иначе говоря, старое слово ‘яйцо’, обозначавшее от своего возникновения только ‘яйцо птицы’, стало означать также ‘семя’. Слово ‘яйцо’ оказалось перегруженным значениями. И когда у ‘яйца’ в функции ‘яйцо птицы’ появился синоним, язык охотно воспользовался им. Так для обозначения ‘яйца птицы’ возникло новое слово, и оно вытеснило старое, которое стало означать только ‘семя’. Описанное нами является для языка хорошо известным стандартным процессом, и мы только приложили его к нашей гипотетической ситуации.

Но параллельно семантической деривации ‘яйцо птицы’ ® ‘семя’ у слова ‘яйцо' происходили изменения и в другом направлении. Древние индоевропейцы увидели в главной мышце руки, бицепсе, подобие мыши, и так и назвали его ‘мышь, мышка’ (лат. ‘musculus’, рус. ‘мышца’, и мн. др.). Древние семиты увидели в бицепсе подобие ‘яйцу птицы’.

В данном случае (в приложении к бицепсу) образы ‘мышь, мышка’ и ‘яйцо’ очень похожи. И тот, и другой образ передает нечто округлое, бегающее под кожей. У одних там находилась «мышь», у других – «яйцо». Практически могло быть так. Сын, с уважением ощупывая бицепс отца (наши дети тоже чрезвычайно любят это занятие), спрашивает: «Что это у тебя там?». Теперь, до ответа отца, спрашиваем мы: «А что может сказать в ответ ребенку отец, в языке которого еще нет такого понятия, как ‘бицепс’ или ‘мышца’?». И отвечаем также за отца: отец должен был сказать, что «там» находится хорошо известный ребенку предмет, по форме напоминающий бугор бицепса. Индоевропейский отец в качестве такого предмета назвал ‘мышь’, семитский отец – ‘яйцо’. Налицо аналогия, и разница лишь в том, что относительно деривации “мышь, мышка ® ‘musculus, мускул, мышца” имеются несомненные документальные свидетельства; в то время как деривация “Сем. *бицепс ¬ *яйцо птицы” является реконструкцией. Но реконструкцией обоснованной и реальной, а без реконструкций языкознание, как таковое, существовать не может: реконструкция – в широком смысле суть языкознания.

Таким образом, наша реконструкция привела к тому, что Сем.*dr‘¹ ‘сеять; семя’ и Сем.*dr‘² 'рука; мышца; сила, мощь’ не являются омонимами, и они возводятся к более раннему общему значению. которое можно обозначить как Прасем.*dr‘ ‘яйцо птицы’.

Теперь можно дать схему деривационного процесса для Сем.*dr‘:

Стартинг-слово *яйцо птицы.

¡ яйцо птицы ® «яйцо» зерна (перенос смысла по свойству "быть продолжателем жизни") ® семя (собирательное обобщение) ® сеять (действие, глагол семени);

¡ яйцо птицы ® бицепс (аллегория) ® мышца руки ® мышца, сила руки ® рука.

13. Некоторые итоги

Подведем итоги наших рассуждений.

Мы дали определение, логически вытекающее из определения ЛЭС: «корень – это все общее, что имеется у слов гнезда со стартинг-словом, из которого это гнездо возникло», или короче, «все общее, что имеется у стартинг-слова и его дериватов». Из этого определения по индукции получены результаты, которые резюмируются ниже.

Мы не занимались случаями, в которых деривацию определяет словосложение, и лишь коротко отметили, что в этих случаях корень, вероятно, совпадает со стартинг-словом, от которого начинается деривационный процесс. Корень здесь определяется способом деривации – тем, что стартинг-слово полностью (или, может быть, почти полностью) переходит во второе.

В индоевропейском языкознании принято понимать процесс образования новых корней следующим образом. Старый корень присоединяет некую «добавку», «комплемент», и таким образом возникает новый корень. Далее из этого корня деривация создает новые слова [напр., Pokorny]. В нашем исследовании этот процесс понимается иначе. Не старый корень, но слово с этим старым корнем присоединяет комплемент. Возникающее новое слово становится стартинг-словом деривационного процесса, в котором, согласно описанному, возникает новый корень. Этот корень формально представляет собой старый корень с комплементом.

В семитских языках, то есть в случае, где деривацию определяет внутренняя флексия, положение сложнее. В отличие от первого случая стартинг-слово здесь не переходит во второе, и корень мы определили как некий «остаток» стартинг-слова, который интуиция человека-словотворца сохраняет и переносит во второе слово. И здесь корень оказывается тесно связанным со способом деривации.

Таким образом, в обоих случаях корень, его конструкция и момент его возникновения определяются способом деривации. (Относительно возможности дальнейшего сближения индоевропейского словообразования с семитским см. [Фильцер 1994]).

Что практически дает осуществленное в настоящей статье объяснение сути корня? Для ответа на этот вопрос сравним, прежде всего, положение в общесемитском языке до и после этого объяснения.

В корне *brk было: значения ‘благословлять’, ‘колено’, ‘водоем’ независимы; ‘благословлять’ «может быть, от ‘быть сильным’»; ‘водоем’ «из неизвестного источника».

Стало: стартинг-слово колено ® водоем ® быть благословенным.

В корне *‘br было: связь между значениями ‘переходить’, ‘делать беременной’, ‘быть сердитым’ проблематична; “переходить ® противоположный берег”.

Стало: стартинг-слово противоположный берег ® переходить ® делать беременной ® быть сердитым.

В корне *qšC было: вероятна связь между значениями ‘быть твердым’, ‘собирать (солому, сушняк)’, ‘быть старым’; от одного из этих значений производное *qš ‘солома; сухой стебель’.

Стало: стартинг-слово сухой стебель ® общее понятие солома ® глаголы сухого стебля, соломы

¡ быть твердым

¡ быть старым

¡ собирать солому, сушняк.

В корне *bny было: строить ® bn сын ® bny становиться матерью.

Стало: стартинг-слово сын ® глаголы сына

¡ становиться матерью

¡ строить.

В корне *dr‘ было: значения ‘сеять’ и ‘рука’ независимы.

Стало: стартинг-слово *яйцо птицы ®

¡ “яйцо” зерна ® семя ® сеять;

¡ бицепс, мышца руки ® рука.

Таким образом, в рассмотренных пяти примерах приложение предложенной методики дает следующие результаты:

¡ Вместо исходных корней-глаголов или вообще отсутствия чего-либо исходного получены стартинг-слова

колено (ноги),

другая, противоположная сторона (долины, реки),

сухой стебель,

сын (рожденный женщиной),

яйцо (птицы),

из дальнейшей деривации которых возникли соответствующие корни.

¡ Вместо триконсонантных корней в двух случаях в качестве исходных получены более короткие диконсонантные слова.

¡ Содержание и смысл всех пяти стартинг-слов самые простые, соответствующие ментальности и миропониманию раннего человека.

Этот итог показывает, что по сравнению с существующим в настоящее время в семитологии положением нам удалось продвинуться далее, ближе к началам общесемитского языка. Дальнейшие действия в направлении понимания генезиса стартинг-слова (в семитологии) представляются следующими.

¡ Получить максимально возможное число стартинг-слов: как три-, так и диконсонантных.

¡ И.М. Дьяконов полагает, что триконсонантный корень образован сложением более коротких составляющих [Diakonoff 46]. То же предполагалось на протяжении тысячелетия в многочисленных попытках разложить семитский корень [Майзель 101]. Причину неуспеха этих попыток следует видеть в том, что пытались разложить триконсонантный глагол или "корень" неконкретного смысла. Но если ту же программу приложить к три- и диконсонантным стартинг-словам конкретного "простого" смысла, то можно надеяться, что задача окажется менее сложной.

14. Сравнение происхождения корня и аффикса

Период возникновения корней

Происхождение аффиксов хорошо известно. Мы только отметим, что граница между вспомогательным словом, ставшим аффиксом, и остальной частью слова сохраняется, и она четко выражена. Изложенное нами понимание происхождения корня позволяет сравнить его с происхождением аффикса.

Пусть два простых слова описывают некое более сложное понятие, для которого пока нет обозначения. Например: «вода + падает», «дождь + дуга», «земля + трястись», и т.д. Постепенно описательные слова объединяются в одно составное слово – стартинг-слово будущего деривационного процесса. Когда в этом процессе, согласно описанному в главе 1, фиксируется корень, его содержанием становится стартинг-слово или его некоторое сокращение. То есть корень есть сложение двух простых коротких слов, может быть, с некоторым сокращением. Слова «водопад», «радуга», «землетрясение» сравнительно молоды, поэтому граница между составляющими простыми словами сохраняется. Но древнейшие простые слова были моно- и биконсонантными, и их семантика нам неизвестна. Поэтому и неизвестна граница между ними. В этом заключается главное отличие корня от аффикса, граница которого известна, и главная трудность.

Определение границы между простейшими словами, составляющими корень, и их семантики является конечной целью реконструкций, проводимых сравнительно-историческим языкознанием. Это определение открывает путь к истокам языка. Наше исследование предлагает заменить эту чрезвычайно сложную задачу задачей нахождения внутренней границы в стартинг-слове.

Легко понять, почему граница аффикса четко сохраняется, а граница внутри корня забылась. Аффикс используется носителями языка в продолжение всей его истории от зарождения и до наших дней, и поэтому он не забывается. Подавляющее же большинство корней возникло на заре истории языка. В то время должен был существовать сравнительно короткий, но бурный период возникновения стартинг-слов, а затем корнеобразования. Этот период больше никогда не повторялся. Естественно, что у носителей языка, отделенных от этого периода многими поколениями, не могло сохраниться о нем воспоминаний.

Характерная особенность описанной схемы возникновения корня в том, что в ней нет места формальной "добавке" индоевропейских языков, не имеющей смысла.

15. О соотношении фонетики и семантики

Пример «Сем.*brk¹ благословлять; Сем.*brk² колено; Сем.*brk³ водоем» наводит на размышления. Если реконструкция "благословлять ¬ водоем ¬ колено" будет отвергнута, то сохранится странное положение. Если корень действительно носитель какого-то смысла, «носитель вещественного, лексического значения слова» [ЛЭС], и если действительно семитский корень должен цементировать все свои формальные (фонетические) дериваты в единое гнездо, то объяснить наличие в общесемитском трех омонимичных корней *brk невозможно. Если же наша реконструкция верна, то в этом случае заостряется старый вопрос о роли семасиологии в компаративистике. Вопрос имеет более чем столетнюю историю, и актуальность его в лингвистике возрастает. Однако в семитологии этот вопрос почти не рассматривается.

Любое сравнение должно подчиняться основному закону компаративистики о фонемных соотношениях. Семантика сравнения при этом находится в подчиненном положении. Это означает, что если фонетика сравнения не должна допускать отклонений от нормы, то семантика гибка и вариативна. Образное сравнение позволяет сказать, что фонетика – это костяк сравнения, семантика – его мышцы. Но именно мышцы, а не бесформенное мясо, которое якобы можно лепить как угодно. Последнее утверждают некоторые лингвисты, но пусть они тогда объяснят, почему до сих пор не «слеплены» в едином корне ‘благословлять’, ‘колено’, ‘водоем’. Очевидный ответ на этот вопрос заключается в том, что семантика сравнения требует к себе особого подхода, а недооценка ее роли даже опасна.

Сравнительно несложно устанавливать родство слов по фонемным соответствиям, особенно консонантным. Гораздо сложнее обращаться с семантикой, без понимания внутренних связей которой установленное фонетическое родство теряет смысл и распадается. Полноценная реконструкция – это единство реконструкций фонетической и семантической. Первая без серьезной поддержки второй приводит в семитологии к такому типичному положению, когда возникают наборы омонимичных корней, хотя семитский языковой принцип требует их объединения, возведения к единому исходному значению. Однако современное состояние семасиологии недостаточно, и во многих случаях оно не позволяет это объединение осуществить. Поэтому семитология и не имеет основных этимологических словарей. Если коротко подытожить их роли в реконструкции, то можно сказать, что фонология дает набор семантически не связанных фактов, а семасиология этот набор упорядочивает: связывает факты и устанавливает их иерархию. А чтобы эта связь и иерархия были максимально приближены к истине, семасиология должна стоять на таком же высоком теоретически разработанном уровне, как и фонология.

В последних рассуждениях мы не слишком отдалились от существующих в компаративистике взглядов. Однако можно пойти и дальше. В самом деле, возьмем язык неакустический – например, язык жестов. Понятия фонема, фонетика, фонология в нем отсутствуют. Но это не препятствует наличию в неакустическом языке семантики. Отсюда видно, что если понимать язык как средство обмена информацией, то семантика – это суть языка, фонетика же – лишь техническое средство, лишь одно из возможных технических средств.

Объединение омонимов (омонимов в семитологическом смысле, то есть не слов, а корней) занимало важное место в нашей работе, и оно явилось ключом к полученным результатам. Мы рассматривали корни-омонимы и определяли их место в одном и том же деривационном процессе. Мы показали, что возникновение этих омонимов определялось сильной аллегорией. Этим словом можно назвать аллегорию, очень быстро становящуюся непонятной создавшим ее носителям языка и неочевидную при специальном исследовании даже в наше время. Определенная субъективность при попытке определить сильную аллегорию неизбежна. Чтобы уменьшить фактор субъективности, следует установить определенные принципы оценки семантического развития такого типа. На примере проведенных выше пяти реконструкций стартинг-слов: ‘колено’, ‘другая сторона’, ‘сухой стебель’, ‘сын’, ‘яйцо’, – эти принципы получали изложение и обоснование, и теперь мы попытаемся их упорядочить.

16. Некоторые принципы реконструкции

стартинг-слова

¡ В фонетике сравнения, ведущего к стартинг-слову, аналогия играет абсолютную роль (компаративистский закон фонемных соответствий). Но и в семантике сравнения роль аналогии чрезвычайно высока (нижеследующие принципы).

¡ На начальной стадии деривационного процесса имя предшествует глаголу. Глагол возникает от имени как действие имени, а затем как различные состояния действия имени – временные, залога, наклонения, личные. (Можно предположить, что в этом отношении не являются исключением даже «семантические примитивы» – например, глаголу «делать» должно предшествовать имя «рука»).

¡ Иерархия имен в деривационном процессе:

¡ Самое первое имя – это «личное имя» наглядного, осязаемого конкретного предмета из ближайшего повседневного окружения человека (ребенка?), которое дается ему за какие-то его «личные» качества (например, «личное имя» правого колена матери, на котором ребенок удобно устраивается, когда он хочет есть).

¡ Затем это «личное имя» переносится на другой подобный предмет – после того, как человек улавливает некую аналогию между первым и вторым предметом (левое колено матери). Далее имя начинает обозначать все подобные предметы («все» колени; колено вообще).

¡ На каком-то уровне включается образное видение (человек замечает, "видит" в водоемах в вади, соединенных протоками, подобие коленям), и в деривации начинает работать аллегория (происходит перенос понятия и слова ‘колено’ на ‘водоем’; при этом начальное слово может сохранить свою форму /слово приобретает дополнительное значение/, но может и изменить ее /возникает новое слово/).

¡ Появляется также способность обобщения (человек замечает, что свойство птичьего яйца «продолжатель жизни» имеется и у многих других предметов), и возникают имена собирательные (‘яйцо’ ® ‘семя’), обобщенные, общие, отвлеченные (‘водоем’ ® ‘благословение’).

¡ Приоритет в выборе стартинг-слов должен отдаваться частям и органам человеческого тела, основным эмоциям человека, простым и важным предметам ближайшего человеческого окружения.

¡ Если в семитском языке имеется выбор для стартинг-слова между ди- и триконсонантным словами, то должно быть выбрано диконсонантное слово.

Эти принципы были руководящими в настоящей работе, и на них основаны полученные результаты. Посмотрим на примере, как работали принципы в деривационных процессах.

Три значения: ‘благословлять’, ‘колено’, ‘водоем’, – семантически связаны, так как выражающие их слова имеют один и тот же консонантный состав (абсолютная роль аналогии в фонетике – закон фонемных соответствий).

Среди этих значений имена ‘колено’ и ‘водоем’ предшествуют глаголу благословлять (принцип приоритета имени перед глаголом).

Глаголу ‘благословлять’ непосредственно предшествует имя ‘благословение’.

Имена ‘колено’ и ‘водоем’ предшествуют имени ‘благословение’ (конкретные понятия предшествуют общим и отвлеченным), а ‘колено’ предшествует ‘водоему’ (приоритет органа человеческого тела перед ‘скоплением воды’, потому что вначале пользовались ‘просто водой’ и не очень интересовались, в какой форме она находится).

Теперь мы должны вернуться к поставленному выше вопросу: действительно ли определенные нами стартинг-слова являются таковыми, или же им предшествуют другие, более "простые" и более ранние слова? Этот вопрос не имеет существенного значения, если мы удовлетворяемся и ограничиваемся реконструкцией деривационного процесса для известных слов. Но и в этом случае не всегда: например, для известных слов ‘сеять’ и ‘рука’ пришлось реконструировать более раннее значение, которое в языках отсутствует. Главное же, вопрос оказывается чрезвычайно важным, если мы хотим продвигаться дальше – к генезису стартинг-слов (а мы, несомненно, этого захотим). Потому что в общем случае бессмысленно пытаться разлагать на составляющие то, что мы предполагаем стартинг-словом, а на самом деле оно таковым не является. Ибо в этом случае его этимологию следует искать в предшественнике по деривационному процессу, а не в составляющих.

И мы подходим к вопросу, что считать критерием и может ли быть, вообще, критерий того, что предполагаемое стартинг-слово действительно является первым, а не вторым или еще более поздним.

Надо сразу сказать, что пока абсолютный критерий стартинг-слова не может быть дан. Но это не значит, что к стартинг-слову не надо стремиться. И если еще рано говорить о достаточном условии стартинг-слова, то относительно необходимых условий можно предположить, что глагол или имя абстрактное, отвлеченное, общее, собирательное не могут быть первым словом (им может быть только обозначение конкретных наглядных предметов, основных человеческих чувств, основных стихий природы).

Таким образом, семасиология в этом вопросе – в вопросе надежности своих заключений – сильно отстает от фонологии.

Однако успехи фонологии не следует чересчур переоценивать. Вкратце можно сказать, что исследование в рамках «Аргумента Гоморры» показало, что в области семитских "арабских" фонем то, что в соответствии с основным законом компаративистики мы должны считать подлинным, восходящим к общесемитскому состоянию, на самом деле может быть табу, реализованным посредством чередования близких фонем. Таким образом, в области семитской фонологии мы видим огромное нетронутое поле работы.

Критерием достоверности стартинг-слов может стать конечный результат реконструкции их генезиса. Однако нужно сказать, что если реконструированные нами стартинг-слова и не являются подлинно первыми, то они приближают нас к ним.

В заключение приведу цитату (с сокращениями ссылок) из работы С.С. Майзеля «Пути развития корневого фонда семитских языков»:

«Как известно, традиционное языкознание начинало с корней как с готового материала, подвергающегося в процессе жизни языка всевозможным изменениям. По отношению же к вопросу о происхождении самих корней, являющихся для языка примерно такими же сокровищницами, как атомы для мира материи, оно проявляло почти полный агностицизм (мы говорим почти полный, так как в истории языкознания было немало «романтических» попыток объяснить происхождение корней). Один из создателей научного языкознания Фр. Бопп в предисловии к 1-му изданию своей сравнительной грамматики писал: «Я намерен представить в этой книге сравнительное описание организма названных в заглавии языков, которое должно охватить все в них родственное, и исследование их физических и механических законов, также происхождение форм, обозначающих грамматические отношения. Мы оставляем неприкосновенной только тайну корней, то есть причину данного наименования основных понятий». «Корни, – восклицает М. Мюллер – могут казаться чем-то сухим по сравнению с поэзией Гете, но каждый корень таит в себе нечто более чудесное, чем все лирические произведения в мире». По его мнению, после объяснения всего, что может быть объяснено в языке, «остается нечто единственно необъяснимое, что мы называем корнями. Эти корни являются конститутивными элементами всех языков». Этот же автор утверждал, что «ни одного корня никогда не было придумано позднейшими поколениями, точно так же, как ни одного элемента не было прибавлено к миру материи, в котором мы живем». У.Уитни также называл корни «самыми конечными элементами, доступными нашему анализу». Лингвисты обычно рассматривают корень как нечто извечное и неистребимое, как некую трансцендентальную «вещь в себе». При доведении такого подхода до логического предела следовало бы признать, что все существующие корни должны были появиться в результате какого-то творческого акта, как первая пара по Библии, с тем, чтобы они уже дальше продолжали размножаться путем естественной деривации слова.

Но языкознание, как правило, не интересовалось происхождением не только первоначального фонда корней (вопрос, почти целиком совпадающий с вопросом происхождения самого языка), но и дальнейшим увеличением этого первоначально небольшого фонда» [Майзель 109; цитаты в обратном переводе].

Однако наше исследование отделяет происхождение корней от происхождения языка. С происхождением языка связано появление первых слов, а не корней. Корни же оформляются позднее, когда у первых слов появляются дериваты.

Также относительно приведенной в цитате точки зрения на корень М. Мюллера и сравнения корней с поэзией Гете следует сказать, что, к сожалению, мы не можем разделить ни мнение известного лингвиста, ни его "восторги". Напротив, перефразируя М. Мюллера, можно было бы скорее сказать, что во всех корнях всех языков нет и капли той лирики, что имеется в одной строке любого хорошего поэта. Лирика содержится в стартинг-словах и, в частности, в моноконсонантных словах начального человеческого языка.

Слова М. Мюллера «ни одного корня никогда не было придумано позднейшими поколениями» также находят ответ в нашей статье. В истории языка существовал короткий бурный период массового корнеобразования. После окончания этого периода были созданы только отдельные немногие корни. Так что М. Мюллер почти прав в отношении «последующих поколений».

© Ф.М. Фильцер, Москва – Dolev (Jerusalem), 1988-2009.

Литература

Баранов Х.К. 1985. Арабско-русский словарь. Москва, 1985.

Библия.

Гамкрелидзе Т.В. и Иванов Вяч.Вс. 1984. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Тбилиси, 1984.

Гранде Б.М. 1971. Введение в сравнительное изучение семитских языков. Москва, 1972.

Гумбольдт В.ф. 1984. Избранные труды по языкознанию. Москва, 1984.

Донских О.А. 1988. К истокам языка. Новосибирск, 1988.

Коковцов П.К. 1916. Новые материалы для характеристики Иехуды Хайуджа и др. Санкт-Петербург, 1916.

Кубрякова Е.С. Деривация, транспозиция, конверсия. Вопросы Языкознания, 1974, №5.

ЛЭС 1990. Лингвистический энциклопедический словарь. Москва, 1990.

Майзель С.С. 1983. Пути развития корневого фонда семитских языков. Москва, 1983.

Николаева Т.М. 1966. Теории происхождения языка. Вопросы Языкознания, 1966. №2.

Фильцер Ф.М. 1994. Этимология избранных индоевропейских слов. Иерусалим, 1994.

Фильцер Ф.М. 1996. Аргумент Гоморры. Иерусалим, 1996.

Фильцер Ф.М. 1997. Об истоках языка. Иерусалим, 1997.

Штейнберг О.Н. 1878. Еврейский и Халдейский этимологический словарь. Вильна, 1878.

Якушин Б.В. 1985. Гипотезы о происхождении языка. Москва, 1985.

Яхонтов С. Е. 1965. Древнекитайский язык. Москва, 1965.

Diakonoff I.M. 1988. Afrasian Languages. Moscow, 1988.

Gabelentz G. 1891. Die Sprachwissenschaft. Leipzig, 1891.

Gesenius W. 1921. Hebraeisches und aramaeisches Handwoerterbuch ueber das Alte Testament. Leipzig, 1921.

Klein E. 1987. A Comprehensive Etymological Dictionary of the Hebrew Language. Haifa, 1987.

Lane E. 1893. An Arabic-English Lexicon. London, 1863-1893.

Pokorny J. 1959. Indogermanisches Etymologisches Woerterbuch. Bern, 1959.

Ross P.E. 1991. Hard Words. Scientific American. 1991, April.

Yule G. 1985. The study of language. Cambridge, 1985.

Сокращения названий языков минимальные и общепринятые, и в пояснениях не нуждаются.

 

---

---

Комментарии:

---

Феликс Фильцер
- at 2009-04-06 04:46:18 EDT
Владимир
Кирият- Ям, - Saturday, March 28, 2009 at 16:48:38 (EDT)

Очень важная статья, для углубления понимания прочёл дважды.
Кажется, в главе 11 - неточность: к БНА1 относится Ивр., а не к БНА2 .
Интересно также добавить в рассмотрение БР2 (глава 9) стартинг-слово БАР (сын и ,кстати или нет - зерно).
Параллельные пары:БЕН-БАНА и БАР-БАРА.
С уважением
Отклик на статью : Феликс Фильцер. Стартинг-слово деривационного процесса и происхождение корня

­Ответ. Спасибо, Владимир. Вы правы. Словарь Кляйна – ивритский, поэтому "Ивр." относится не только ко второму случаю, но и к первому. У себя я исправил.

Чрезвычайно интересно Ваше соображение насчет связи "сын – зерно". Даже сейчас мужчина может сказать о своем сыне: "Это мое семя". То есть "сын" это "семя". И эта известная в древности семантическая связь объясняет, почему Ивр. bn переходит в Арам. br. То есть в Арам., "сын" табуировался значением "семя; зерно". А фонетически необъяснимый переход n → r объясняется семантикой ("сын → семя; зерно") и табу ("сын = семя; зерно").

В конце Главы 1 можно добавить следующее:

(Многовековые непреодолимые трудности в поисках возникновения корня имели место, в частности, из-за того, что занимавшиеся этой проблемой лингвисты подразумевали, что слов с данным корнем существует неопределенно много, и их множество неупорядочено. Однако множество этих слов конечно, и слова данного корня теоретически могут быть пронумерованы в порядке их возникновения. А отсюда уже следует, что в этом множестве обязан иметься первый член, который мы называем стартинг-словом. Тем самым, проблема возникновения корня теоретически решается, сводясь к проблеме нахождения стартинг-слова.)

Спасибо. Феликс.

---

Владимир
Кирият- Ям, - at 2009-03-28 16:45:26 EDT
Очень важная статья, для углубления понимания прочёл дважды.
Кажется, в главе 11 - неточность: к БНА1 относится Ивр., а не к БНА2 .
Интересно также добавить в рассмотрение БР2 (глава 9) стартинг-слово БАР (сын и ,кстати или нет - зерно).
Параллельные пары:БЕН-БАНА и БАР-БАРА.
С уважением

---

---

_Реклама_