©"Заметки по еврейской истории"
Февраль 2009 года

Борис Тененбаум

Конец La Belle Epoque

 

«The French called the era from 1895 to 1914 La Belle Epoque.

It was an epoch of beautiful clothes and the peak of luxury living

for a select few – the very rich and the very privileged through birth».

«Французы называли эру между 1895 и 1914 "Прекрасной Эпохой".

 Это было время восхитительных костюмов и пика роскоши и

комфорта для немногих избранных – очень богатых и очень

 привилегированных просто по праву рождения».

Из энциклопедии.

***

Словно в зеркале страшной ночи

И беснуется, и не хочет

Узнавать себя человек,

А по набережной легендарной

Приближался – не календарный –

Настоящий двадцатый век.

А. Ахматова

I

Ссора началась вроде бы с пустяка. Ну что, собственно, было такого в том, что император Германии, Вильгельм Второй, отправил телеграмму президенту республики Трансвааль? Император поздравил президента «… с восстановлением законного порядка ….» в стране, не слишком заметной на карте Африки вот и все.

Рейд в Трансвааль, столь успешно отбитый бурами, вообще-то имел целью захват новооткрытых и весьма перспективных золотых приисков. Он был организован английскими подданными, среди которых были и весьма заметные люди, вроде знаменитого Сесиля Родса но поддержки правительства не имел. В Англии неудача была встречена вполне равнодушно, и идея, что «... так разбойникам и надо ...», была выражена в Лондоне даже и полуофициально.

Однако телеграмма кайзера не просто поздравляла президента с тем, что с кризисом удалось справиться, а добавляла, что это удалось сделать «... не прибегая к помощи дружественных держав ...».

Как следовало понимать это неосторожное выражение? Конечно, одна суверенная держава вполне может помочь другой суверенной державе. Однако Трансвааль был не вполне суверенной державой Англия по договору с ним имела право утверждения его международных договоров, и Германия этого права вроде бы не оспаривала?

Если же оспаривала то по какому праву? И в какой форме она была бы готова «… оказать дружественную помощь …» бурской республике?

Все это очень походило на угрозу а Великобритания в1896 году не привыкла к тому, чтобы ей угрожали.

Взрыв негодования в Англии был всеобщим. Королева Виктория сделала кайзеру Вильгельму своему внуку строгое письменное внушение. Он ответил ей письмом, довольно покаянным.

Тем дело и кончилось, если не считать двух дополнительных обстоятельств.

Во-первых, британское Адмиралтейство сочло нужным отправить в Северное Море собранную на скорую руку так называемую «летучую» эскадру.

Во-вторых, Германия в том же, 1896 году направила в Китай небольшой отряд крейсеров.

Командовал отрядом адмирал флота Германской Империи, по фамилии Тирпиц.

II

Мир на пороге начала нового, двадцатого века, имел центр. Центром этим была Европа. К вышеуказанному определению: « ... центром мира была Европа ...» не следовало даже добавлять особых дополнений, вроде: «... весьма вероятно ...», «... скорее всего ...», или даже «... бесспорно ...». Они только ослабляли бы ясный и неоспоримый для современников факт: центр мира Европа. Все, что было связано с наукой, с технологией, с управлением, с государственными законами, с судом все это имело один-единственный стандарт европейский.

Термин «европейский» не обязательно замыкался в границах собственно Европы. Россия, чья территория простиралась от Балтики и до Тихого Океана, уже двести лет как входила в европейскую систему, и сама Российская Империя была одной из великих европейских держав. Америка, отделенная от Европы Атлантическим Океаном, была населена выходцами из Европы, и управлялась по принципам, которые они принесли с собой. Театры в Бостоне и в Нью-Йорке показывали свежие постановки, привезенные из Лондона. В тысячах километров не то что от европейских, но даже и от ближайших больших американских городов, в глухом захолустье Скалистых Гор, шахтерском городке Эспене, было выстроено здание Оперы и оно не пустовало. Китайские дипломаты носили сшитые в Париже фраки и изъяснялись по-французски. Мундиры турецких генералов копировались с европейских образцов.

Европа безусловно ощущала себя чем-то единым. Кроны, марки, франки, рубли все приводилось к единому для всех золотому стандарту. Границы были проницаемы и для торговли, и для путешествий. Человек со средствами мог прокатиться от Норвегии до Сицилии без особых бюрократических проблем.

С другой стороны, континентальная Европа состояла из могущественных и вооруженных государств, военных Империй, зорко следившими друг за другом, ибо преимущество, полученное одной из них в одностороннем порядке, немедленно расстраивало весь хрупкий баланс сил, на котором и держалось европейское равновесие.

После разгрома Франции в 1870 году одной из главных забот новообразованной Германской Империи было недопущение ситуации, при которой французские вооруженные силы были бы в состоянии померяться силами с германскими.

Но новый разгром Франции поставил бы под угрозу уже безопасность восточной соседки Германии, России и она твердо решила не допустить этого.

С другой стороны, бесконечные споры России и Австрии за турецкое наследство на Балканах не могли оставить в стороне Германию. Если бы Австрия потерпела поражение усилившаяся Россия представляла бы угрозу Германии с востока.

Все эти соображения понемногу приводили к созданию «перестраховочных» военных союзов: России с Францией, Германии с Австрией.

Единственной великой державой Европы, не озабоченной кознями врагов и не ищущей симпатий возможных союзников, была Англия. Внешнеполитическая линия страны называлась вполне исчерпывающе «блестящей изоляцией», а внутреннее ее управление было лучшим в Европе.

Уильям Макнил в своей знаменитой книге «The Rise of The West» утверждает, что «… качество управления страной напрямую связано с количеством общественных групп и граждан, заинтересованных в участии в управлении …». Там, где эти группы состоящие из торговцев, финансистов, владельцев кампаний, представителей сложных, требующих долгого обучения профессий – «… богаты, многочисленны, и уверены в себе и в своем праве … там и достигаются наилучшие результаты. Наилучшие результаты на пороге двадцатого века достигались в Англии.

В качестве своего рода «моментального снимка» Англии той поры можно привести книжку Дж. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки». В ней повествуется о трех молодых балбесах, решивших взять себе короткий отпуск и прокатиться на лодке вверх по Темзе. Один из них «... спит в банке в Сити, когда притворяется, что там работает ...», что делают остальные его приятели, из книжки не ясно. Тем не менее, описание их похода оставляет впечатление, что и скромный уровень доходов этих молодых людей был достаточен для наличия у них пледов и носовых платков, осознания необходимости в зубных щетках, возможности остановиться при случае в недорогих гостиницах и полной готовности следовать следующему рецепту для поддержания здорового образа жизни:

«Один фунтовый бифштекс мяса и одна пинта горького пива – каждые 6 часов, одна 10-мильная прогулка – ежедневно по утрам, одна кровать ровно в 11 часов вечера. И не забивать себе голову вещами, в которых ничего не понимаешь».

Короче говоря, на Раскольникова эти молодые люди походили очень мало.

Англия в конце девятнадцатого века жила в полном согласии с собой и в дружелюбном безразличии к окружающему ее миру.

Единственный иностранец, появляющийся в книжке Джерома комичный германский профессор Шлоссен-Бошен, исполняющий «… меланхоличную германскую балладу, выслушав которую, германский император расплакался и его пришлось увести, чтобы он успокоился …». Книжка Джерома вышла в свет в 1889 году, так что, по всей видимости, имелся в виду император Вильгельм Первый, дед Вильгельма Второго.

Качества его внука, к сожалению, любовью к искусству не исчерпывались.

III

Если рассматривать Вильгельма Второго как частное лицо, то, пожалуй, главной чертой его характера было желание угодить. Для зрелого мужчины, подходившего к 40, номинально суверенного повелителя могущественной военной Империи это было, пожалуй, странновато. Конечно, при некоторой снисходительности, полагающейся при суждении об августейших особах, это могло бы рассматриваться даже как «… похвальное честолюбие …» но проблема была в том, что он никак не мог определиться с тем, кому же он в конце концов хотел понравиться. Скажем, знаменитая телеграмма президенту Крюгеру вызвала явное раздражение его английских родственников включая бабушку, королеву Викторию, которую он искренне почитал. И то, что английская родня посчитала его «... неотесанным тевтоном ...», ему было явно неприятно.

Но, с другой стороны, германское общественное мнение твердо стояло на стороне буров, и обвиняло своего кайзера как раз в недостаточно сильной реакции, ставя ему в вину именно то, что он полуангличанин. И он начинал оправдываться, и в разговоре со своим канцлером говорил, что «… надо же что-то сделать, чтобы ограничить невыносимую наглость англичан …». Правильной мерой такого ограничения он считал «… объявление Трансвааля протекторатом Германии …», а на замечание, что это поведет к войне с Англией браво отвечал, что «… да, но это будет наземная война …» и в конце концов Государственный Секретарь Маршалл согласился на посылку телеграммы, полагая что это наименьшее зло.

Трения вокруг Трансвааля, однако, и не думали утихать. Бурам, надо сказать, горячо сочувствовали и не только в Германии, но и в России, и во Франции. История бурской войны даже попала в российскую литературную традицию три или четыре поколения подростков в России зачитывались переводом романа Луи Буссенара «Капитан Сорвиголова», в котором беззаветно храбрый и несметно богатый юный французский миллионер со своими друзьями героически бьется с англичанами за свободу Трансвааля, делая это почему-то верхом на велосипеде. Романтические красавицы были в этой истории совершенно излишни. Поскольку героям (и их аудитории) было, предположительно, 15 или 16 лет. А вооружены храбрые французские подростки были скорострельными немецкими винтовками «маузер». В той каше вздора, который представляла собой книга, эта деталь была едва ли не единственным элементом, совпадающем с реальностью.

IV

Будь Германия такой, какой она была в момент своего образования в 1870, дело ее конфронтации с Англией вряд ли пошло бы дальше литературных упражнений в духе Буссенара. Другие европейские страны находились в таком же положении. Франция, например, не только Трансвааль, но и вообще все английские колониальные предприятия весьма и весьма не одобряла но она и помыслить не могла о том, чтобы выразить это свое недовольство в каких-то практических мерах.

Однако всего за одно поколение положение изменилось. Германия росла как на дрожжах. К началу нового века одним из самых ясных показателей развития страны служил размер добычи угля. На угле двигались корабли и паровозы, на угле работали паровые двигатели фабрик и шахт. И всего за 30 лет Германия, отставая от Англии в 1870 году втрое, добилась с ней в этом практически полного равенства, а по выплавке стали даже и обогнала.

Это имело самые непосредственные практические последствия. Скажем, Англия еще при Дизраэли отказалась от идеи самообеспечения себя продовольствием, и так называемые «хлебные законы» были отменены в пользу «свободной торговли». Мера эта была разорительна для крупных землевладельцев, но выгодна индустриалистам, потому что обеспечила жителей растущих промышленных городов дешевой едой. Теперь, с развитием промышленности, такие же процессы шли и в Германии теперь ей надо было продавать свою промышленную продукцию для того, чтобы прикупать продовольствие. Такого рода обмен осуществлялся, например, с Россией но и от морской торговли Германия стала зависеть весьма ощутимо.

Когда после столь неудачной по формулировкам телеграммы Крюгеру у германских берегов появилась английская эскадра – это оказало самое серьезное влияние на общий ход мыслей в Берлине. Намек был, что называется, предельно ясен германские торговые суда ходили по морю только потому, что англичане им это разрешали. Взгляд на «… глубоко родственную …» Англию в Германии в результате сильно изменился.

Но и в Лондоне взгляд на Германию начал меняться. Скромные и слегка деревенские «… родственники нашей королевы …» стали выглядеть как соперники и конкуренты, и тот факт, что в разразившейся вскоре «бурской» войне буры воевали оружием, закупленным в Германии, выглядел уже отнюдь не забавным.

Обе стороны сделали из происшедшего недоразумения свои далеко идущие выводы. В Англии в 1900-м на волне вспыхнувшего патриотизма прошли так называемые выборы «хаки» названные так по цвету новой защитной формы британской армии, оказавшейся необходимой в период «бурской» войны.

Они привели в парламент новое поколение политиков, куда более озабоченных обороной страны, чем их предшественники. Одним из них был 26-летний выходец из весьма аристократической семьи, по имени Уинстон Черчилль.

А в Германии было принято решение сделать англичанам ответный намек. Было решено построить серьезный линейный флот. Осуществление этого проекта было возложено на адмирала Тирпица.

V

Вообще говоря, решение Германии о приобретении морской мощи было вовсе не очевидным. Старые прусские короли, случись им обзавестись военным кораблем, немедленно продали бы его с целью получить деньги на вооружение еще одного батальона. Пруссия был небольшим государством, все могущество которого проистекало из наличия сильной армии и в нее вкладывалось все, что имелось.

Однако теперь, после афронта с Трансваалем, кайзер вознамерился обзавестись крейсерским флотом, который при случае мог бы послужить интересам его Империи и на морях.

Это намерение было оставлено после содержательного разговора с адмиралом Тирпицем. Тот обратил внимание своего государя на то обстоятельство, что без глобальной сети баз то есть без возможности пополнять запасы угля и боеприпасов вне Германии крейсера через весьма небольшое время утратят всякую силу.

На довод суверена: «Но ведь Нельсон всегда требовал больше и больше фрегатов – а не линейный флот». адмирал резонно ответил: «Не требовал, потому что имел».

В общем, уговорить обладающего пламенным воображением Вильгельма Второго оказалось нетрудно. Тирпиц в 1897 году был назначен министром флота.

Проблема, однако, была в том, что сам по себе император ничего не решал. Германский Рейх такой, каким он существовал был создан гением одного человека, Отто Бисмарка, и создан он им был «под себя». Первый канцлер Империи обладал огромной властью и она перешла и к его политическим наследникам. Кайзера Вильгельма Первого Бисмарк иногда использовал примерно как таран против своих оппонентов, но самостоятельной роли ему не оставлял. Однако даже Бисмарк не мог бы управлять Германской Империей самодержавно и безраздельно она была создана не завоеванием, а объединением многих составных частей, включая независимые королевства, вроде Баварии. Для того чтобы здание было прочным, оно должно было иметь широкий фундамент и таким фундаментом стал Рейхстаг. В нем были представлены промышленники Рура, католики Юга, элиты Вюртемберга и Саксонии и даже социал-демократы рабочее законодательство новой Германии было весьма передовым.

Все, связанное с деньгами, обсуждалось в Рейхстаге и отнюдь не формально. А флот должен был стоить внушительных денег.

Наконец, в новообразованной Германской Империи немалую и весьма независимую роль играло учреждение, унаследованное от старой Пруссии Генеральный Штаб.

Военные вовсе не горели желанием разделять денежные фонды, государственные приоритеты, карьерные возможности продвижения и многое, многое другое с новым родом войск, польза которого в их глазах была весьма сомнительной.

Так что первой битвой адмирала Тирпица стало сражение за сердца его соотечественников.

VI

Первым ходом, который Тирпиц предпринял для достижения своей цели, был глубокий стратегический маневр он нанес визит находящемуся уже 7 лет в отставке князю Бисмарку. Он надеялся быть принятым. Тирпиц был первым министром императорского правительства, который решился посетить бывшего канцлера, расставшегося с новым императором не в лучших отношениях. Официальной целью визита было приглашение великому человеку посетить Киль, где должен будет быть спущен на воду новый военный корабль, названный его именем: «Fuerst Bismark». Но, конечно, на самом деле Тирпиц просто хотел бы заручиться поддержкой Бисмарка несмотря на отставку, он сохранял немалое влияние, особенно в прессе. Князь принял посетителя неласково. Он был слишком стар и слишком умен, чтобы быть восприимчивым к лести так что трюк с «… новым кораблем …» пропал даром.

Однако то, что он услышал, в конце концов показалось ему интересным, и он неслыханная милость пригласил своего гостя сопровождать его в прогулке по парку. В открытом экипаже, куда князь пригласил министра флота, они и побеседовали. Беседу вел Бисмарк. Он изругал последними словами и Каприви, своего непосредственного преемника, и Гогенлоэ, теперешнего канцлера, да и самого кайзера, на долю которого достались наиболее отборные ругательства.

Тот факт, что объектом столь нелицеприятной критики был его суверен, император Германской Империи, а человеком, которому надо было все это выслушивать, был министр императора и его ближайший сотрудник, князя Бисмарка отнюдь не смутил. Однако разговор с Тирпицем он вел на английском кучеру знать все это было совершенно ни к чему. Бисмарк на прогулку захватил с собой две большие бутылки пива, и концу ее выпил обе, гостя своего не угостив. Однако тот не был разочарован ни столь откровенной беседой, ни угощением или его отсутствием.

Князь согласился «… поддержать умеренную программу строительства военно-морского флота …» На церемонию спуска на воду корабля своего имени он поехать не захотел но главное было сделано. Пресса Бисмарка отреагировала на новую «программу флота» именно так, как ей было указано умеренной поддержкой.

Дипломатическое наступление в пользу строительства флота было продолжено. Тирпиц повидался и с королем Саксонии, и с принцем-регентом Баварии, и с муниципальными советами ганзейских городов. Наиболее серьезную работу пришлось проводить с военными и с влиятельными людьми из торгово-промышленных кругов. Им была предложена на рассмотрение обдуманная стратегическая концепция, в которой доказывалось, что «гельголандская» сделка с Англией при Каприви, в 1890 году, по которой Германия уступила свои возможные права на Занзибар в обмен на маленький остров Гельголанд у собственного побережья была вызвана горькой необходимостью Германия просто не смогла бы защищать свои занзибарские владения у нее не было флота. Но сейчас, в 1897 году, положение изменилось, заморская торговля Германии растет, у нее есть и колониальные интересы и они должны быть надежно защищены. Не следует строить себе иллюзий Англия вовсе не обязательно будет дружественно нейтральна, и следует иметь некие материальные основания для того, чтобы «… посоветовать ей соблюдать свой нейтралитет и дальше …».

Наконец, вся предварительная подготовка была завершена. Тирпиц обратился к Рейхстагу за тем, что стало теперь наиболее существенным за деньгами.

VII

В прохождении через Рейхстаг так называемого Первого Закона о Флоте можно было не сомневаться слушанья были замечательно подготовлены. При всем неуклонном следовании закону, дававшему Рейхстагу полные финансовые полномочия, при дворе и в армии к германскому парламенту было принято относиться свысока по мнению кайзера, штафирки и адвокаты и не заслуживали другого отношения. Тирпиц, однако, изменил традиционный подход все, что было связано с законопроектом, было заблаговременно доведено до сведения и депутатов, и лидеров партийных фракций.

Специально учрежденное бюро в министерстве флота самым подробным и вежливым образом отвечало на все задаваемые депутатами вопросы.

Да, «… интересы Германии за морями не защищены должным образом …».

Да, «... оборона берегов Германии – и на Балтике, и на Северном Море – совершенно недостаточна …».

Нет, «... Германия не собирается ни с кем состязаться в морских вооружениях …». Просто у Франции 26 бронированных кораблей размером больше 5 000 тонн, у России 18, а у Германии всего 12.

И уж конечно, «… Германия не думает об английском флоте …», в котором таких кораблей 62.

Поэтому запрос Тирпица о 7-летней программе строительства флота, в составе двух боевых эскадр, «… следует признать вполне умеренным …».

Запрос, однако, не был умеренным. Две эскадры, вместе с флагманом и двумя резервными броненосцами, составляли бы в общей сложности 19 боевых кораблей, все новой постройки.

Далее, программа строительства предусматривала ассигнования на 7 лет вперед, выключая Рейхстаг из обычного годового цикла финансирования программы. Министерство флота брало на себя все бремя решений, связанных с типом кораблей, темпами постройки, и прочими сторонами проекта Рейхстаг уже наперед со всем этим соглашался, и тем отнимал у депутатов будущих созывов право на вмешательство. Именно это последнее обстоятельство а не сама программа вызвало в Рейхстаге наиболее бурные споры. Однако в конечном счете закон о флоте 1898 года был утвержден, и сделано это было значительным большинством.

Что было еще более важно закон встретил огромное общественное одобрение. Возникший союз поддержки флота вырос с начальных 78 тысяч до более чем миллиона человек за какие-нибудь два года. Страна была полна энтузиазма, начали издаваться журналы, посвященные морской тематике при поддержке пароходных, кораблестроительных и сталелитейных компаний.

А в 1900 году, на волне негодования против Англии с ее «... несправедливой и жестокой бурской войной ...», сразу после инцидента с задержанием германских почтовых судов, заподозренных в провозе оружия и контрабанды, в Рейхстаг был внесен Второй Закон о Флоте. Немецкие суда после обыска были англичанами отпущены, с принесением извинений но закон прошел все равно. Он удваивал запланированные морские вооружения с двух боевых эскадр до четырех.

Более того, в преамбуле уже не говорилось о «… защите родных берегов …». Там говорилось о том, что «… в случае необходимости флот должен быть готов вступить в бой даже против величайшей морской державы …».

Это был намек и в Англии его поняли должным образом.

VIII

К началу двадцатого века примерно половина торговых судов мира ходила под английским флагом. Английские товары продавались по всему свету, и само определение «английский» служило синонимом высокого качества. Англия имела самый высокий процент городского населения в мире 54% ее населения жили и работали в городах, производя эти товары. В обмен покупались многие вещи, в частности сырье для промышленности и продовольствие, две трети потребления которого покрывались поставками из-за рубежа.

Превосходство Великобритании в отношении прочих европейских держав рассматривалось в самой Великобритании как данность, не требующая доказательств. Английский военный флот по формуле, освященной временем – «… превосходил два следующих европейских флота, вместе взятых …».

Колониальные войны выигрывались без особых усилий. Разумеется, время от времени в колониях случались трения и с европейцами, например, с французами в Фашоде, но их всегда можно было уладить, полагаясь на флот, и на незыблемое преимущество в технологии и финансах.

Грянувшая в 1899 «бурская» война, однако, поколебала очень многие представления о британской мощи. Оказалось, что в войне против противника, располагающего европейским оружием и выучкой, английские полки могут продемонстрировать храбрость и верность долгу но не умение. Ввиду нехватки качества войск победу пришлось добывать их количеством в конце войны в Южной Африке оказалось 450 тысяч английских солдат против примерно 40-тысячной армии буров. Даже такое гигантское сосредоточение силы сразу не помогло в изнурительной партизанской войне, которая шла до 1902 года, англичане применили весьма крутые средства блокпосты, концентрационные лагеря для населения, и добились в конце концов капитуляции буров и мирного договора, включившего Трансвааль и Оранжевую Республику в британскую колонию, Южно-Африканский Союз.

Помимо огромных недостатков армии плохого стрелкового оружия, плохой тактики, полного отсутствия опыта во взаимодействии армейских подразделений, слишком нарядной формы, из-за ярких цветов оказавшейся настолько опасной для солдат, что ее пришлось в срочном порядке заменять на мундиры цвета «хаки», оказалось, что в глазах общественного мнения Англия повсюду, от Франции и России и до Америки выглядела не правой. Оказалось так же, что наплевать на это как было бы естественным в период «блестящей изоляции» уже нельзя. Англия больше не была бесспорным индустриальным, финансовым и технологическим лидером у нее появились конкуренты. Если Франция все еще отставала от Великобритании в индустриальном развитии едва ли не втрое, то США и Германия уже начали ее в этом отношении обгонять.

В этой связи угроза появления в весьма недалеком будущем мощного германского флота в европейских водах действительно оказала влияние на политику Британии.

Тирпиц в разговорах с кайзером и с военными утверждал, что «… британский флот не сможет быть сильным повсюду, поэтому англичанам волей или неволей придется согласиться не противоречить германским интересам …».

Англичане не согласились со второй частью этого утверждения германского адмирала они не любили, когда с ними разговаривали по принципу «... волей или неволей, но вы с нами согласитесь ...». Однако признали справедливость первой части его заявления да, британский флот не может больше быть силен повсюду.

Английское правительство начало сложные, поистине хореографически скоординированные политические действия.

IX

Первым шагом Англии, который из сферы рассуждений и расчетов переходил к практике, был сделан 17 января 1902 года. В этот день был подписан англо-японский союзный договор. В преамбуле этого документа, разумеется, было сказано, что «... Высокие Договаривающиеся Стороны, движимые исключительно желанием поддержать статус-кво и всеобщий мир на Дальнем Востоке ...» и так далее. И конечно же, несмотря на обязательную в дипломатии благочестивую формулу о поддержании мира, это был в первую очередь договор о военном союзе. Было также совершенно очевидно, что направлен он был против России.

Однако под этим первым, видимым смысловым слоем документа, скрывались и другие, далеко не столь явные. Прежде всего, японская дипломатия могла записать в свой актив колоссальный успех первой из всех азиатских стран она заключала равноправный договор с великой европейской державой, и не с какой-нибудь, а с повелительницей морей, Великобританией.

Англия же в обмен получала используя термин, взятый из документов британского Адмиралтейства «... экономный способ решения проблем безопасности в водах Дальнего Востока ...». Простое слово «экономный» весило тонну. Во времена «блестящей изоляции» очевидным способом решить «… проблемы безопасности в водах Дальнего Востока …» было бы удвоение английской эскадры в Гонконге.

Ныне, в 1902 году, Адмиралтейство, казначейство, и Foreign Office пришли к согласованному выводу, что сделать это невозможно, и что в деле защиты британских интересов на Дальнем Востоке «… необходимо искать помощь союзника …». У Англии появились слишком уж сильные соперники. Уже в 1897 году Адмиралтейство пришло к выводу, что «… Англия не сможет соперничать с США в морских вооружениях в Западном Полушарии …», и начало понемногу выводить свои корабли из Вест-Индии и из вод Канады, предоставив заботу о британских интересах в этом районе дипломатам.

Было начато осторожное сближение с Францией. Чуть было не дошедшее до стрельбы столкновение с французами на Ниле, у Фашоды, в сентябре 1898 года, привело обе стороны к осознанию того, что в будущем подобных случаев следует избегать. Усилия, предпринятые в этом направлении французским министром иностранных дел, Делькассе, в апреле 1904 года увенчались успехом Франция и Англия подписали соглашение о «сердечном согласии», L’Entente Cordiale.

Это было меньше, чем союз англичане были очень осторожны во всем, что могло бы вовлечь их в свары на континенте Европы но много лучше, чем ничего. Обе стороны договорились и уладили свои разногласия в колониях полюбовно. Центральным пунктом соглашения был отказ Франции на все притязания в долине Нила в обмен на такой же отказ Великобритании на все свои колониальные притязания в Марокко. Никаких возражений от других стран Европы и не предполагалось, и не последовало.

До тех пор, пока Германия вдруг не ударила кулаком по столу, требуя свою долю.

X

Ну, положим, это было не совсем вдруг. Когда в конце марта 1905 года кайзер Вильгельм нанес неожиданный визит в марокканский порт Танжер, где произнес резкую речь, направленную против англо-французского договора по Марокко это было куда более серьезным делом, чем просто речь сумасбродного монарха. Начать с того, что плыть в Танжер кайзер не хотел он полагал, что «… эта грязная дыра кишит анархистами …», и что там его могут убить.

Однако на визите настаивал его канцлер, Бернхард фон Бюлов, и он же подготовил речь кайзера. На своего августейшего повелителя он в этом смысле не полагался тот был крайне шаток и импульсивен. Совсем недавно, в январе 1901, будучи в Англии во время кончины его бабушки, королевы Виктории, он получил в качестве подарка от вежливых хозяев церемониальный чин фельдмаршала британской армии. В порыве благодарности кайзер произвел в германские фельдмаршалы лорда Робертса генерала, командовавшего войной в Трансваале чем вызвал просто взрыв негодования на родине. Бюлов был полон решимости не допустить повторения такого конфуза. Поэтому речь по тону была тверда, но очень выдержана. Кайзер сообщил султану Марокко, что он рассматривает его как независимого государя, и что от Франции он ожидает уважения такого своего мнения.

Но главным моментом в речи кайзера было не ее содержание, а международный контекст, в котором она прозвучала.

Союзница Франции, Россия, ввязавшись в войну с Японией, терпела поражение за поражением. В январе 1905 года пал Порт-Артур. Весь русский тихоокеанский флот погиб вместе с крепостью. Все надежды теперь были возложены на так называемую Вторую Тихоокеанскую Эскадру, которая двигалась на Дальний Восток с Балтики, но даже в случае ее успеха весьма проблематичного было понятно, что в ближайшее время руки России связаны, и в европейские дела она мешаться не будет. Бюлов увидел открывающиеся возможности. Германия начала дипломатическое наступление на обоих направлениях и против России, и против Франции.

Русским в самых мягких тонах, при непрерывных излияниях самых дружеских чувств кайзера в его письмах к Николаю Второму, где говорилось, что «… оборону западных границ России он берет на себя …» был предложен новый торговый договор, крайне невыгодный для России. И договор этот в итоге пришлось принять у охваченной революционными беспорядками России не было выхода.

Против Франции был избран другой подход. Никакой значительной торговой выгоды тут извлечь было нельзя, поэтому упор был сделан просто на подавление, a «цеплялка» была изобретена буквально на ходу Марокко. Интересно, что кайзер буквально за пару месяцев до марокканского кризиса выражал мнение, что Германии выгодна вовлеченность Франции в Северной Африке –

«... чем больше французы будут смотреть в сторону Марокко, тем меньше они будут смотреть в сторону Вогез ...».

Однако канцлер Бюлов думал иначе и Вильгельм моментально поменял свое мнение, став ярым защитником «... свободы Марокко ...», и «… права равного доступа всех заинтересованных держав к торговле в этой стране …». Эта тема была выбрана не случайно совершенно то же самое говорили американские дипломаты. Разница заключалась в том, что США выражали свою точку зрения, так сказать, на общефилософском уровне а вот Германия грозила Франции войной, и делала это совершенно недвусмысленно.

Собственно, Бюлов войны не хотел. Он просто желал продемонстрировать Франции, как она слаба и одинока, a в качестве символа такой демонстрации избрал в высшей степени оскорбительное требование отставки французского министра иностранных дел, Делькассе. Он обвинил его в «… недружественный чувствах по отношению к Германии …». Переговоры возможны только «… с честным и искренне расположенным к соглашению министром …», а с скомпрометированным политическим деятелем Германия дела иметь не будет. В итоге под огромным давлением и в виду явной угрозы войны начальник Генштаба Германии генерал Шлиффен настаивал на военной операции, вне зависимости от того, уйдет Делькассе в отставку или нет Франция капитулировала. Делькассе был вынужден уйти. Германия продемонстрировала всему миру, что может по желанию смещать французских министров. Кайзер был в восторге и буквально на следующий день одарил Бюлова княжеским титулом, а успех было решено закрепить.

Вопрос о Марокко по настоянию Германии был поставлен на обсуждение специальной европейской конференции. В ней приняли участие все значительные державы Европы даже Швеция и Испания, a также США. Германия намеревалась получить своего рода «мандат держав» на преобладание в Марокко.

Делегаты съехались на конференцию в испанском городе Альхесирас, неподалеку от Гибралтара.

XI

Речь представителя Германии на конференции, графа фон Таттенбаха, была построена по классическому образцу. Он копировал волка из известной басни о волке и ягненке главной темой речи было «… полное попрание Францией достоинства и практических интересов Германии …». Германия, согласно ее послу, «… будет настаивать на защите своей чести …». Прочие державы приглашались последовать примеру Германии, отвергнуть исключительные права Франции в Марокко, и следовать политике «открытых дверей», позволяющей развивать там свои коммерческие интересы, торговые порты и угольные станции, необходимые для поддержания свободного судоходства.

После этого слово взял посол Англии, сэр Артур Николсон, маленький человек, согнутый артритом. Речь его была короткой, и сводилась к двум пунктам.

Во-первых, сэр Артур был уполномочен заявить, что «… соглашение по Марокко, ранее достигнутое между Англией и Францией, пользуется полной поддержкой правительства Его Величества …»

Во-вторых, он предложил делегатам сделать перерыв в заседаниях, и посетить корабли английской эскадры, стоящие в Гибралтаре.

Визит действительно состоялся, и командующий, адмирал Бересфорд, в высшей степени любезно принимал иностранных дипломатов на борту своего флагманского корабля. На рейде Гибралтара стояло 20 британских броненосцев, пара дюжин крейсеров, множество вспомогательных судов. Дело было в том, что помимо Средиземноморской Эскадры, сюда прибыл и Атлантический Флот.

Несомненно это не было случайно. По числу тяжелых орудий собравшиеся тут английские суда превосходили несчастливую русскую эскадру, погибшую в 1905 году под Цусимой, примерно вчетверо.

Конференцию в Альхесирасe после столь дружественного визита можно было закрывать. Англия не просто встала на сторону Франции она встала на ее защиту. Николсон в вежливой форме, не повышая голоса и не прибегая к угрозам, довел до сведения Германии, что Великобритания не допустит создания германской базы на атлантическом побережье Марокко.

Бюлову надо было выбирать между войной и немедленным отступлением и он предпочел отступить. Не очень понимавшая суть дела публика в Германии бурно негодовала. Ее разочарование было тем полнее, чем больше горделивых надежд было возбуждено еще столь недавним триумфом германской дипломатии в её противостоянии с Францией.

Но Бюлов, конечно, понимал ситуацию лучше. Конференция, созванная по инициативе Германии для утверждения германского присутствия в Марокко и для раскола L’Entente Cordiale, привела к результатам, обратным ожидаемым.

Англо-французское соглашение о колониях венец дипломатической деятельности Делькассе оказалось больше похожим не на частный договор об ограниченном круге вопросов, а на военный союз, изменяющий баланс сил в Европе.

XII

Примерно к концу 80-х годов XIX века в Европе сложилась стройная теория, объединившая теорию Дарвина и германскую философскую идею об «органическом государстве». Но государства не только рассматривались как «организмы» им приписывалась также роль инструментов, «… созданных расами для борьбы за место под солнцем …». Это положение стало настолько общим местом, что кайзер Вильгельм вот уже не мыслитель записывал в дневнике, что «… судьба Германии – борьба против галлов и славян …», перенося военное и политическое противостояние между франко-российским и германо-австрийским блоками на почву «… исконной борьбы рас …».

В Англии на этот вопрос теоретически смотрели точно так же, но вот оценки практических следствий принятой теории были весьма трезвыми. И смотрели при этом не столько на «… расовые различия …», сколько на неоспоримые факты.

Например, признавалось, что роль английского флота как инструмента мощи сравнительно уменьшилась. Если еще в 1883 году Англия располагала 38 крупными военным кораблями против 40 у всех остальных стран мира, вместе взятых, то уже в 1897 против 62 английских военных кораблей остальной мир мог бы выставить 96 совсем другое соотношение сил.

Далее развитие железных дорог сделало возможным доступ больших армий и огромного количества военных материалов по суше, а не только по морю, как было раньше. Третьим фундаментально важным даже важнейшим фактором было то, что индустриализация, давшая сравнительно небольшой островной стране, Англии, ее неслыханное могущество, даст еще более впечатляющие результаты, будучи приложено к странам размером с континент. Из этого вытекало, что наиболее вероятным сосредоточением новой мощи будут две страны США и Россия.

И с ними следовало поддерживать по возможности корректные отношения, потому что в случае атаки США против Канады, или России против северных подходов к Индии Англия ничего не смогла бы поделать. Однако и здесь следовало подходить к вопросу с долей должного скептицизма.

Между Америкой и Россией была большая разница. Если Соединенные Штаты увеличили свою добычу угля за период времени с 1870 года по 1900 в 8 раз, а Россия показала и вовсе феноменальный результат увеличения добычи в 16 раз, то абсолютные цифры выглядели совсем по-другому. В 1900-м Америка добывала 245 миллионов тонн угля, а Россия всего 16 миллионов тонн по сравнению с 229 миллионами тонн Англии. Все остальные показатели индустриального развития производство стали, стоимость произведенных продуктов машиностроения, и так далее соответствовали той же пропорции, что и уголь.

Если США в 1898 году имели 6 современных броненосцев, то к 1905-му эта цифра была доведена до 12, и еще 12 находились в постройке. Россия же к 1905-му потеряла весь свой тихоокеанский флот, а заодно и весь балтийский. Так что, если Англии в отношениях с США следовало соблюдать всю возможную вежливость и предупредительность, то в отношении России можно было никаких особенных мер пока не предпринимать в 1905 году ей поистине было не до внешнеполитических авантюр.

Германия, изо всех сил добивавшаяся примерно таких же отношений с Англией, как и США, и тоже строившая флот с целью заставить считаться с собой, никак не могла взять в толк, почему ее усилия в этом направлении встречают со стороны англичан не уважение и понимание, а все более и более открытую вражду.

Англичане, однако, понимали это очень хорошо. Любая страна Европы, которая стремилась к европейской гегемонии, была угрозой и не английской торговле или промышленности, а самой жизни и независимости Англии.

И такой страной в начале нового, двадцатого века, все больше и больше выглядела Германия кайзера Вильгельма Второго.

XIII

Закрытие конференции в Альхесирасе в еще большей степени, чем англо-японский договор 1902 года, знаменовало отход Англии от политики «блестящей изоляции». Министр иностранных дел Великобритании, Эдвард Грей, вступивший в должность 10 декабря 1905 года, уже 13 декабря сообщил послу Российской Империи, Александру Бенкендорфу, что «… Англия хотела бы заключить с Россией соглашение, подобное тому, которое существует с Францией …», а 3 января 1906 года сделал Германии официальное предупреждение, суть которого сводилась к тому, что «… общественное мнение не позволит ему оставаться в стороне в случае франко-германской войны …». Какая уж тут «изоляция»?

Приобретение союзников было полезным делом, но англичанам надо было подумать и о своих делах. Остин Чемберлен, глава Казначейства, в меморандуме, направленном коллегам, высказывал следующее предположение: «…. Англия больше не в состоянии помочь европейскому союзнику деньгами – союзник потребует помощи войсками, и при этом – сразу …».

Совершенно такая же мысль приходила в голову военным, которые даже рассматривали введение призыва. Так далеко правительство не пошло но был учрежден Генеральный Штаб, без которого во времена «блестящей изоляции» вполне спокойно обходились. Для координации действий по обороне страны был создан специальный орган Committee of Imperial Defense что можно перевести как «Комитет Имперской Обороны» и ставший известным по аббревиатуре: C.I.D. Очень быстро он приобрел большое влияние.

Самые серьезные преобразования, однако, произошли во флоте, традиционно считающимся «старшей службой» в военной организации Великобритании. Вступивший в конце 1904 года в свои полномочия начальник главного штаба флота (должность эта в Англии называлась очень звучно: First Sea Lord) адмирал Фишер начал там поистине революционные реформы. Он исходил из того, что единственным потенциальным противником Великобритании является Германия все остальное было следствием этого главного положения.

Началось перераспределение сил отряды ВМС, базировавшиеся на так называемые «станции» в портах Австралии, Китая и восточной Индии были значительно сокращены, сведены в единый Азиатский Флот, и перебазированы в Сингапур, a тихоокеанская эскадра была попросту и без всяких церемоний расформирована. Гордость английского флота Средиземноморская Эскадра была уменьшена в числе. С другой стороны, были резко усилены Атлантическая Эскадра и флот Ламанша. Дело не ограничилось просто перераспределением имевшихся в наличии сил флота Фишер начал безжалостное сокращение числа кораблей. Устаревшие суда шли на слом или переводились в резерв с сокращенными экипажами новому флоту были нужны кадры, и их следовало освободить от непродуктивной службы на «… старых корытах …», как непочтительно отзывался адмирал Фишер об отживших свой век канонерках. Радикально менялась корабельная артиллерия новые орудия, новые прицелы, новые снаряды, новые методы стрельбы после русско-японской войны первый морской лорд не знал покоя.

Он предвидел «Армагеддон» решающую битву с германским флотом и он решил, что для этой битвы, помимо новых орудий, ему понадобится революционно новый корабль, неслыханной доселе мощи, который выметет с морей всех врагов Великобритании.

Корабль должен был называться «Неустрашимый», по-английски «Дредноут».

XIV

Опыт похода российской эскадры с Балтики на Тихий Океан, закончившийся ее неслыханным по размерам поражением у Цусимы, стал предметом самого пристального внимания в штабах всех флотов мира. Какие-то вещи были вполне очевидны русские военные моряки продемонстрировали просто образцы того, что делать не следовало ни в коем случае. Корабли эскадры никогда не плавали вместе. Состав кораблей был пестрым как лоскутное одеяло вместе с новейшими броненосцами типа «Бородино» в нее включили устаревшие корабли, от которых отказывался командовавший эскадрой адмирал Рожественский и которому их тем не менее навязали. Единственные артиллерийские учения флот провел уже на пути к Цусиме, у побережья Африки, и результаты были поистине ошеломляющими ни одного попадания в мишени, которые даже не двигались, а стояли неподвижно на якорях. Учения не были повторены, с целью сберечь снаряды.

Как ни чудовищно это звучит, приказ об экономии снарядов имел смысл пополнить запасы было бы негде, эскадра шла в невероятно дальний поход с Балтики, через Атлантику и вокруг Африки, через Индийский Океан в Тихий Океан не имея ни одного порта, в котором она могла бы отдохнуть и привести себя в порядок. Уголь грузили в открытом море, и с избытком, потому что было неизвестно, удастся ли найти возможность дозаправки позднее. Необходимый ремонт мелких и не очень мелких неполадок не производился вообще, ввиду отсутствия необходимых мастерских. Днища кораблей, обросшие ракушками за время долгого похода через тропические воды, негде было очистить и это замедляло ход флота, и так перегруженного углем и обремененного старыми тихоходными судами.

Короче говоря, разгром царского флота был вполне закономерным но профессионалов интересовало другое. Они принимали во внимание безобразное управление эскадрой и ошибки при ее комплектовании, сделанные крайне некомпетентной береговой администрацией и надеялись, что их адмиралтейства будут действовать лучше. Но не было ли ошибок и в доктрине, принятой всеми флотами мира?

Адмирал Фишер еще в 1904 году, в момент получения полномочий командующего операциями всего британского флота, решил, что существующие типы линкоров неудовлетворительны и Цусима только подтвердила его предположения и расчеты. Новейшие корабли и русской, и японской эскадр строились по образцу английских броненосцев класса «Majestic» образца 1895, и в разных модификациях имели до 60 орудий 5-и разных калибров. Все они располагали 4-мя пушками 12-дюймового калибра главной артиллерийской силой корабля расположенными в двух двухорорудийных башнях на носу и на корме.

Фишер отверг этот проект как устаревший, и в 1905 году в Англии был заложен новый, поистине революционный, «идеальный» тяжелый корабль «Дредноут». Он имел 10 двенадцатидюймовок, в 5-и башнях. Его бортовой залп был равен залпу двух обычных броненосцев, а залп при атаке, на носовых углах залпу 3-х таких кораблей. Его скорость была намного выше 21 узел вместо общепринятых 17 узлов. Поскольку скорость давала ему преимущество в инициативе он мог по желанию или навязать бой, или уйти от противника один такой корабль стоил целой эскадры.

«Дредноут» вступил в строй в 1907 году, и сразу стал новым классом линкоров. В бою один на один до-дредноуты, построенные совсем недавно, в 1904 году, не имели никаких шансов справиться с новым чудом, созданным английскими кораблестроителями. Германские броненосцы, с такими трудами и с таким тщанием построенные Тирпицем, сразу потеряли свою ценность. Теперь господство Англии на море было надежно утверждено.

Однако штаб германских военно-морских сил серьезно рассмотрел новую ситуацию и пришел к мысли, что она таит в себе не только опасности, но и некоторые возможности.

XV

Тирпиц и его сотрудники рассудили, что новый тип тяжелого корабля не есть монополия Англии, и что шаг, который обесценил германские броненосцы, сделал то же самое и с английскими кораблями старых моделей. Конечно, адмирал Фишер обеспечил Англии преимущество, опередив Германию на шаг но, с другой стороны, он опередил ее только на один шаг. В Германии были заложены новые корабли типа «Нассау».

За неимением 12-дюймовых орудий они вооружались 11-дюймовками, и были несколько меньше «Дредноута» дело было в размерах Вильгельмсхафенских шлюзов, под величину которых пришлось подгонять новые корабли. Машины на них поставили тоже старых образцов, что сделало их более тихоходными, чем корабли нового английского проекта.

Но, тем не менее, это были суда, способные потягаться с «Дредноутом» а вслед за первой четверкой были немедленно заложены еще три, уже улучшенной модели. К 1908 году соотношение сил между Англией и Германией если принимать во внимание и действующие, и строящиеся корабли класса «дредноут» составило 8 к 7. В то время, как соотношение сил по более старым моделям 51 английский броненосец к 24 германским, как было в «до-дредноутную» эпоху выглядело куда более выгодным.

Эта ситуация вызвала в Германии взрыв восторга. Новый германский флот в 1907 году получил гордое название – «Хохзеефлотте» «Флот Открытого Моря». В Англии, конечно, на вопрос посмотрели иначе. На голову адмирала Фишера посыпались обвинения в том, что он своим непродуманным решением поставил свою страну в опасное положение. Адмирал, известный не только своим блестящим интеллектом и неуемной энергией, но и чрезвычайной несдержанностью, объяснил, что именно он думает о людях, которые, зная, что проект, подобный «Дредноуту», технически осуществим, предоставили бы инициативу его внедрения немцам.

Однако споры о том, было ли мудро начинать гонку морских вооружений с Германией, стихли довольно скоро надо было не обсуждать, каким образом Англия оказалась в опасном положении, а принимать меры для исправления ситуации.

Первым и важнейшим вопросом был вопрос денег. Налоговая схема Англии в том виде, в котором она существовала, не давала Казначейству достаточных средств для военного строительства. Это стало очевидным еще в 1903-1904 годах. Одной из предложенных мер улучшения положения стало предложение о введении так называемых «Имперских Преференций». Идея была позаимствована из канадского законодательства. В случае принятия этой системы все товары, приходившие в Англию не из ее доминионов, обкладывались налогом что давало торговые преимущества Австралии и Канаде, но удорожало многие товары в самой Англии, например, продовольствие.

В правящей коалиции произошел раскол между «юнионистами», которые стояли за новый налог, и «либералами», которые настаивали на продолжении политики «free trade», то есть «свободной торговли».

Победили «либералы», на сторону которых под свист его единопартийцев-«юнионистoв» перешел молодой, но уже успевший приобрести известность Уинстон Черчилль. Известен он был своим острым языком. В 1901 году, будучи настроен очень критически в отношении методов ведения «бурской» войны и генералов, которые ей руководили он запросил премьера во время парламентских слушаний: «…. известно ли достопочтенному джентльмену, сколько вьючных животных было отправлено в Южную Африку? …». Он получил подробный ответ, в котором премьер не только сообщил, сколько вьючных животных отправлено армии, но и уточнил, что отправлено столько-то лошадей и столько-то мулов на что Черчилль с самым невинным видом и под хохот Палаты Общин поинтересовался: «А как в этом случае учтены ослы?».

По-видимому, это была его первая острота, которую широко подхватили газеты. Таланты молодого парламентария не остались незамеченными. Уже в 1905 году он получил пост заместителя министра колоний, а в апреле 1908 становится министром промышленности и торговли в правительства нового премьера, Герберта Асквита.

Новое правительство решило, что оно нашло правильный способ поправить дела Казначейства Дэвид Ллойд-Джордж, министр финансов, предложил Парламенту новый бюджет, который вводил налог на землевладельцев.

XVI

Собственно, позицию Казначейства можно было понять деньги были нужны до зарезу. Одновременно с военной реформой армии требовалось срочно подтянуть флот. В то же время правительство впервые в истории Великобритании решило ввести пенсии для неимущих. По теперешним стандартам эта реформа выглядела бы очень скромной небольшие пособия предполагалось выплачивать отнюдь не всем, а только лицам, достигшим 70 лет, не имеющих других источников дохода, и отличающихся «… достойным поведением …».

Пьеса Бернарда Шоу «Пигмалион», в которой папаша Дулиттл с достоинством говорит профессору Хиггинсу:

«… я бедняк недостойный, но требуется мне ничуть не меньше, чем достойному. Он ест, и я ем, но он не пьет, а я пью. Мне и поразвлечься требуется – ведь я человек мыслящий ...»

Пьеса будет написана только в 1912-1913 году, но само по себе различие между «достойными» и «недостойными» бедняками, по-видимому, уже было на слуху у публики. Можно даже предположить, что под видом Альфреда Дулиттла, жулика и краснобая «… с примесью уэльской крови …» Шоу в какой-то мере пародировал самого автора законопроекта, Дэвида Ллойд-Джорджа, который был известен происхождением из низов, замечательным ораторским даром, имел репутацию совершенно бессовестного демагога и был единственным известным политиком Англии, родившимся в Уэльсе.

А поскольку в пьесе профессор Хиггинс говорит своему другу, полковнику Пикерингу, что:

«... если бы мы поработали с этим человеком три месяца, то он смог бы выбирать между министерским креслом и кафедрой проповедника в Уэльсе ...»

то публика в театре после этой реплики, вероятно, веселилась немало.

Короче говоря, будь Ллойд-Джордж главным лицом, проталкивающим новый налог, дело было бы остановлено, если не в Палате Общин, то уж наверняка в Палате Лордов, которая, собственно, состояла из крупных землевладельцев. Именно так и случилось. По обычаю, лорды не высказывались на темы, связанные с деньгами но в данном случае новый налог напрямую задевал их интересы, и очень чувствительно. Бюджет в результате был провален Палата Лордов обладала правом вето.

Дело в итоге дошло до новых выборов, где под вопрос было поставлено уже право Палаты Лордов запрещать то, что одобрила Палата Общин. После выборов закон об отмене права лордов на вето прошел в Парламенте но по закону и традиции должен был быть одобрен Палатой Лордов, которая, таким образом, голосовала бы за умаление собственных прав. Было совершенно ясно, что она закон не одобрит и таким образом возникал не предусмотренный неписанной британской конституцией конституционный кризис.

Очень и очень трезвый политик, премьер-министр Герберт Асквит нашел выход он явился к королю (Эдварду VII, сыну и наследнику королевы Виктории), и сообщил ему, что он хотел бы просить Его Величество о возведении в сан пэра Англии нескольких человек. Опять-таки по закону и по традиции король должен был без всяких споров утвердить рекомендации своего премьера сама просьба была не более чем принятым ритуалом, вроде церемонии «… целования рук монарха ...», которой сопровождалось вступление всякого нового премьера в свои права.

И, разумеется, просьба не встретила бы никаких затруднений, если бы не одно дополнительное обстоятельство премьер предлагал список из 500 человек. Все они должны были автоматически стать членами Палаты Лордов, обеспечив ему большинство и гарантировав прохождение нового закона через Палату.

Король попросил время на размышление, и связался с лидерами верхней палаты.

Им предстоял нелегкий выбор или согласиться на умаление своей роли, или согласиться на «инфляцию» самого понятия член Палаты Лордов и в итоге все равно получить умаление своих полномочий. В итоге Асквит переупрямил своих оппонентов новый закон об отмене права вето верхней палаты, и новый налог на землевладельцев были одобрены.

Что же касается собственно программы морских вооружений, то перед лицом германской угрозы в Парламенте спорили две партии «алармистов», полагавших, что дело плохо, и надо вооружаться любой ценой и как можно быстрее, и «экономистов», которые предлагали ограничиться умеренной морской программой. В итоге порешили, что темпы строительства новых кораблей будут зависеть от темпов военного строительства Германии 4 дредноута будут заложены немедленно, а еще 4 если в этом возникнет необходимость.

Черчилль, сам относившийся в то время к «экономистам», объяснял ситуацию следующим образом:

«… Мы долго спорили, "экономисты" предлагали 4 дредноута, Адмиралтейство – 6, но в итоге мы пришли к компромиссу и решили построить 8 …».

Шуточка была хороша очень в его духе и в прессе и в Парламенте обсуждалась не менее оживленно, чем сам законопроект.

На фоне парламентских дебатов кризис 1908 года вокруг Боснии прошел в Англии незамеченным.

XVII

Вообще говоря это было немудрено. Англии спор никак не касался. Суть же дела состояла в том, что Австро-Венгрия аннексировала Боснию, несмотря на протесты России а когда Россия недвусмысленно пригрозила войной, на сторону Австрии встала Германия. Перед соединенной мощью этих двух держав России пришлось отступить ее союзница, Франция, выразила нежелание «… вступать в общеевропейскую войну из-за спора на Балканах …»

Шаг Австрии имел с ее точки зрения большой смысл. Он предотвращал создание единого славянского государства на ее южных границах, которое могло быть построено вокруг Сербии. У австрийцев уже был подобный опыт объединение Италии. Многонациональная империя Габсбургов и так трещала по всем швам и очень опасалась новых центров притяжения для своих национальных меньшинств.

Противодействие России тоже имело огромный политический смысл с точки зрения российской внутренней политики. Держава начала приходить в себя после цусимского разгрома. Стало ясно, что экспансия на Дальнем Востоке дело нереальное. Центр российских политических интересов возвращался в Европу. И непопулярной монархии после позорно проигранной войны было остро необходимо показать себя защитницей дела, поистине важного в глазах общественного мнения в стране спасения единоверцев на Балканах от национального гнета.

Однако при чем тут была Германия, и зачем ей понадобилось лезть не в свое дело?

У нее были на то весьма веские причины. Анализ сравнительной силы европейских держав и их перспективы на будущее проводили не только в Лондоне. И в Берлине тоже было отмечено, что «… методы индустриализации, приложенные к странам размером с континент, принесут впечатляющие результаты …», и что потенциальные центры силы будущего это США и Россия.

В рамках общепринятой в ту пору теории социального дарвинизма, приложенного к государствам, вопрос для Германии стоял так куда она могла бы направить свои силы для завоевания схожей позиции, сохраняющей ее могущество и в будущем?

Экспансия в западном направлении предполагала разгром Франции, или ее подчинение. Экспериментальная попытка сделать это оказалась неудачной в Альхесирасе Англия заявила, что разгрома Франции она не допустит.

Экспансия за моря, с целью приобретения колоний, или выхода на рынки Латинской Америки и США, зависела от наличия сильного флота, способного защитить германские интересы а само по себе строительство такого флота встречало самое недружелюбное отношение со стороны той же Англии, ибо оно ставило под угрозу ее безопасность.

Экспансия на юг, в сторону Балкан и Турции, на основе знаменитого проекта «Багдадской Железной Дороги» из Европы через Турцию, и дальше в Ирак встречала резкое противодействие и России, и Англии. Англии потому что, по мнению английского Foreign Office «... европейский арсенал в Персидском Заливе – прямая угроза Индии …». России потому что германская железная дорога должна была пройти через Константинополь, привязать Турцию к Германии, и сделать всю торговлю хлебом через порты Черного Моря главный источник валюты для российской казны полностью зависимой от настроения германского кайзера

Для германской дипломатии в принципе был возможен еще один курс действий попытаться заключить дружеский союз Германии и России, направленный против Англии.

Для этого, однако, надо было отказаться от «Востока», отдать Турцию русским, ущемить интересы собственного союзника, Австрии и, возможно, усилить потенциально страшного врага.

Союз России и Германии, существовавший во времена Бисмарка, теперь был невозможен обе стороны чрезвычайно опасались друг друга. Россия к 1908 году считала Германию своим самым опасным врагом. Слишком велик был перевес Германии во всем, что касалось техники, науки и торговли. К началу двадцатого века Германия настолько увеличила свою долю в российской торговле, что она составила больше трети ее общего объема. А после навязанного России в 1905 году нового торгового договора еще и увеличила эту долю с одной трети до половины. Британская торговля с Россией была вчетверо меньше германской, французская еще меньше.

От Германии исходила ясно понимаемая в Петербурге опасность превращение России в германского экономического сателлита.

В Германии же смотрели на вещи по-другому. Россия располагала громадным населением.

Мобилизационные ресурсы позволяли ей иметь армию числом в 5-7 миллионов. Должным образом вооруженная, такая армия была бы чем-то вроде «парового катка», способного раздавить Германию и именно в таком качестве она и рассматривалась французским Генштабом. Французские деньги текли в Россию, и использовались казной, в частности, для постройки стратегических железных дорог из глубины России к ее западной границе.

То есть к Бреслау и к Кенигсбергу. Отсюда и реакция Германии на кризис 1908 года позволить русским разгромить Австрию и остаться без союзника на Востоке было бы смертельно опасно.

А поскольку оторвать Россию от ее союза с Францией оказалось невозможно, то общей линией германской политики стало противостояние русско-французскому союзу.

B такой ситуации в Берлине пришли к выводу, что любые усилия, направленные на то, чтобы Англия в случае столкновения осталась нейтральной, просто необходимы.

Лучшим средством для этого был признан флот, который строил Тирпиц.

XVIII

Усиление германского флота не осталось незамеченным в Англии там было объявлено о досрочной закладке 4-х новых дредноутов. Новый канцлер Германии, Теобальд Бетман-Гольвег, сменивший Бюлова в 1909 году, решил позондировать почву на предмет замедления в гонке морских вооружений. Англичане были настроены вполне положительно их собственная военно-морская программа стоила им так дорого, что Казначейство в лице Ллойд-Джорджа начало протестовать, выступив со следующим заявлением:

«… после того, как были выделены фонды на постройку 8 дредноутов, и после того, как доминионы предложили свою помощь в постройке еще одного или двух, правительство – в ответ на расширение германкой программы судостроительства – заказало еще 5 кораблей. Гонку вооружений следует ограничить какими-то разумными пределами …».

Германия соглашалась замедлить темпы строительства своих военных судов в обмен на обещание Англии не вмешиваться в возможные конфликты на континенте Европы. Обещание, желательно, должно было быть выражено в письменной форме. Английский кабинет отказался наотрез.

Как объяснил Асквит Парламенту:

«... при всем желании сократить затраты на вооружения, нашей первой обязанностью является охрана безопасности страны. Если франко-российская коалиция будет знать, что ни при каких условиях она не сможет рассчитывать на помощь Великобритании, она, не имея другого пути к спасению, может пойти на широкое сотрудничество с Берлином. В этом случае мы останемся совершенно беззащитными, один на один с Германской Империей ...».

Переговоры, однако, тянулись вплоть до 1911 года, когда Франция после беспорядков в Марокко ввела свои войска в Феc, по официальной версии –

«... для защиты своих подданных ...».

Германский МИД решил повторить этот ход, и в южный порт Марокко, Агадир, был срочно отправлен военный корабль. Канонерка «Пантера» была не самым лучшим судном для того, чтобы представлять там Германию, но оказалась под рукой. Правда, в Агадире германские подданные не только не подвергались угрозе, но их там и просто физически не было. Более того в городе не было вообще ни одного европейца.

Поэтому для соблюдения приличий в Агадир в срочном порядке был направлен представитель одной из германских пароходных кампаний, герр Виллбург, в дальнейшем и известный как «германский подданный, находящийся в опасности». Он прибыл туда 4 июля 1911 года опоздав на три дня. «Пантера» уже стояла в порту готовая защитить его жизнь, честь и достоинство. A МИД Германии еще 1 июля распространил циркулярную ноту, в которой, в частности, говорилось следующее:

«… Ряд германских фирм, имеющих свои коммерческие интересы на юге Марокко, ввиду имеющих там место беспорядков обратились за помощью к германскому правительству. Германское правительство решило удовлетворить их просьбу и послало в порт Агадир свой военный корабль для их защиты …».

В состоянии бурного патриотического восторга германские газеты обыграли название канонерки, и окрестили это событие как «Panthersprung» «Прыжок "Пантеры"»!

9 июля 1911 года МИД Германии потребовал у французского посла «... достойных компенсаций ...» за попрание германских интересов в Марокко.

10 июля года министр иностранных дел России, С. Сазонов, официально известил германское посольство, что «… в марокканском кризисе Россия поддерживает Францию …».

15 июля послу Франции в Берлине были сообщены условия возмещения ущерба, которые «… успокоили бы общественное мнение в Германии и гарантировали бы мир …». Передача Германии французской колонии Конго могла бы быть компенсацией, на которую «… Германия посмотрела бы благосклонно …».

21 июля Дэвид Ллойд-Джордж, лорд-канцлер Казначейства, т.е. второе лицо в правительстве Великобритании, выступая в Лондоне, заявил следующее:

«… Я готов на величайшие жертвы, чтобы сохранить мир... Но если нам будет навязана ситуация, при которой мир может быть сохранен только путём отказа от той значительной и благотворной роли, которую Великобритания завоевала себе столетиями героизма и успехов; если Великобританию в вопросах, затрагивающих ее жизненные интересы, будут третировать так, точно она больше не имеет никакого значения в семье народов, тогда – я подчеркиваю это – мир, купленный такой ценой, явился бы унижением, невыносимым для такой великой страны, как наша …».

24 июля Германия начала крупные военные маневры сразу и армии, и флота.

8 августа 1911 года послу Германии в Париже была передана совместная нота Англии и Франции, в которой германское правительство чрезвычайно вежливо извещалось, что

«… если в течение 8 дней кризис вокруг Агадира не будет разрешен, они пошлют туда свои военные корабли …».

Поскольку в ноте был оговорен определенный срок она означала ультиматум.

XIX

Надо сказать, что вся эта история с Агадиром и «прыжком "Пантеры"» выглядела несколько странно. Сам по себе «прыжок» был встречен германской прессой и германской публикой с огромным энтузиазмом. Газета «Rheinisch Westfallische Zeitung» вышла с огромным заголовком: «Наконец-то!». В редакционной статье говорилось:

«… это – акт освобождения. Теперь мы видим внешнюю политику поистине великой страны, которая не может ограничивать себя словами и проводить время в пассивном бездействии …».

Остальные газеты реагировали похожим образом, правительство просто купалось в волне популярности. Однако этот весьма серьезный внешнеполитический шаг был предпринят по инициативе Государственного Секретаря Кидерлена, а не канцлера, и при некоей оппозиции со стороны Вильгельма Второго который популярности горячо жаждал, но очень беспокоился по поводу последствий.

Так что отбой в Германии стали трубить уже в августе. Помог делу и премьер Англии Асквит, который посоветовал французам «… пойти на некоторые уступки …». В итоге все, что Германия получила, оказалось относительно скромной территориальной добавкой к ее колонии в Камеруне.

Германский министр колоний подал в отставку он сказал, что не в силах защищать такую позорную сделку перед Рейхстагом. Отправленный Вильгельмом в отставку бывший канцлер Бюлов назвал всю эту историю «… постыдным фиаско …» и сделал это публично.

Сам канцлер Германии, Бетман-Гельвиг, выступая в Рейхстаге, сказал:

«... правительство поставило перед собой задачу увеличения колониальных владений Германии – и оно эту задачу выполнило ...».

Как написала в своем отчете газета «Berliner Tageblatt» «... речь канцлера была встречена полной тишиной. Как в могиле ...».

Отвечая правительству, лидер консервативной оппозиции заявил следующее:

«…теперь совершенно ясно, кто в действительности является нашим врагом. Теперь мы знаем, кто встает на нашем пути, когда мы всего лишь пытаемся найти себе место под солнцем – это та самая держава, которая заявляет права на господство над миром. Мы знаем, как на это ответить. Мир будет обеспечен, но не нашими уступками, а нашим мечом ...».

Метил он, понятное дело, в Англию. В Рейхстаге ему бурно аплодировали.

А в Англии в 1911 году Редьярд Киплинг опубликовал в числе прочего интересное стихотворение, «Dane-geld». На староанглийском это означало «Дань Дании» выкуп, который платили саксонские короли викингам за отказ от набегов.

Говорится в нем о том, что «… для нации новой формации соблазнительно предложить соседям уплатить ей выкуп – и тогда она вложит меч в ножны …».

Но «... для нации старой формации ...» принять такое предложение означает позор и гибель.

В русском переводе[1] стихотворение изрядно теряет, поэтому приведем его конец в оригинале:

«We never pay any-one Dane-geld,

No matter how trifling the cost;

For the end of that game is oppression and shame,

And the nation that pays it is lost!»

В подстрочном переводе:

«Мы никогда и никому не станем платить выкуп

Какой малой ни была бы цена;

Потому что конец этой игры – угнетение и позор,

И нация, которая заплатит, пропала!».

Британский кабинет, вероятно, испытывал похожие чувства. Во всяком случае, когда премьер Асквит 23 августа 1911 года собрал Комитет по Имперской Обороне на секретное совещание, он попросил и армию, и флот представить ему свои детальные планы на случай войны. Совещание длилось с 11:30 утра и до 6:00 вечера доклады было долгими.

Планы армии были более или менее одобрены, доклад же «морских лордов» был признан неудовлетворительным. Комитет решил, что «… в планах флота нет должного фокуса …».

С целью придать им такой фокус в конце сентября 1911 года в Адмиралтейство был назначен новый человек, с должным уровнем энергии Уинстон Черчилль.

XX

Профессиональное управление военно-морским флотом Великобритании осуществлялось лицом, которое в других странах называлось бы начальником штаба ВМС. В Англии члены такого штаба именовались «морскими лордами». Начальник штаба именовался Первый Морской Лорд и отвечал за операции флота, Второй Лорд за персонал и назначения, Третий за проектирование кораблей и оружия, Четвертый за снабжение флота. Все они, разумеется, были находящимися на активной службе офицерами, и выходили из рядов военной иерархии.

Помимо профессионального органа управления флотом, существовал и государственный, на уровне министерства флота в какой-нибудь другой стране.

В Англии он назывался Адмиралтейством, а его глава носил титул Первого Лорда Адмиралтейства именно на этот пост Черчилль и был назначен.

Для всякого 36-летнего политика такое назначение было бы огромной честью, но в случае Черчилля формально оно было даже некоторым понижением в 35 лет он уже был министром внутренних дел Великобритании (Home Secretary), что в Англии того времени означало, что он третий человек в правительстве, сразу после премьера и лорд-канцлера Казначейства.

К 1911 году он был, вероятно, единственным английским политиком, которого звали просто по имени Уинстон. Известность он приобрел во время «бурской» войны сенсационным побегом из плена, но и до этого случая успел проявить характер

Когда Черчилль, в ту пору безусый 24-х летний лейтенант гусарского полка, пожелал отправиться в Судан на войну с «махдистами», командовавший экспедицией лорд Китченер ему отказал он не одобрял лейтенантов, критикующих действия генералов.

А лейтенант Черчилль как раз этим и занимался, повоевав на северной границе Индии и опубликовав свои заметки по этому поводу.

Что, казалось бы, можно было сделать в такой ситуации? Однако Черчилль нашел выход он поговорил со своей матушкой, светской красавицей, несмотря на уже не юный возраст, та поговорила с принцем Уэльским известным бонвиваном, первым денди Европы, тонким ценителем хороших вин и женской красоты тот замолвил словечко перед премьером, лордом Солсбери, премьер поговорил c генералом, высказав мягкое предположение, что мальчишка ничего особенно не напортит и генерал Китченер, скрепя сердце, взял свой отказ назад.

Он подписал назначение Черчилля в уланский полк, идущий в Судан но сделал решительно все возможное, чтобы испортить торжество своему юному оппоненту со слишком высокими связями. Лейтенант был назначен «сверхкомплектным офицером», то есть без команды и без подчиненных, без права претендовать на отличие за участие в военной кампании, и даже без права на военные похороны. Лейтенант Черчилль подписал бумагу, в которой принимал на себя ответственность за лечение в случае ранения, и за расходы на похороны в случае своей безвременной кончины.

Однако дело было сделано в Судан он поехал. И написал об этой кампании книгу, под названием «Речная Война».[2]

Его сжигала жажда славы. В 1907, уже, будучи членом парламента, он сказал за завтраком 19-летней дочери премьера, Асквита, что ему, увы, уже 32 года жизнь уходит. Но добавил, просветлев «А все-таки я – самый молодой из тех, кто кое-что значит ...».

Теперь, в 1911 году, получив полномочия Первого Лорда Адмиралтейства, он сразу развил поистине вулканическую деятельность.

Посол Германии, Лихновский, который регулярно посылал в Берлин отчеты обо всех сколько-нибудь значительных английских политиках, находил, что «... Черчилль человек, возможно, гениальный, но слишком амбициозный и тщеславный, что вредит ему в глазах окружающих ...».

Знал ли премьер Аскивит о таком отзыве германского посла о новом министре флота, мы не знаем но, вполне возможно, он с ним бы согласился.

Во всяком случае, для переговоров с Германией о возможном торможении в гонке вооружений, был избран не Черчилль, а другой человек военный министр Великобритании, Холдэйн.

XXI

Лорд Ричард Холдэйн был на добрых 20 лет старше своего коллеги, Уинстона Черчилля, и в качестве военного министра зарекомендовал себя настолько хорошо, что в 1911 году стал пэром Англии, получив титул виконта. В ходе серьезной дискуссии, развернувшейся в Британии по поводу строительства ее вооруженных сил, он твердо стоял за усиление армии, как бы это ни противоречило английским традициям. Он полагал, что помощь Франции не может быть ограничена только военно-морской мощью, и создал структуру подготовки резервов территориальные войска, курсы подготовки офицеров, и генеральный штаб для армии. Он же приложил немало усилий для создания B.I.F. British Expeditionary Force, или «Британского Экспедиционного Корпуса» полностью готовой к действию части английской армии, которая могла бы быть быстро переброшена на континент.

Если кто-то из англичан и мог договориться с Германией, это был именно Холдэйн он учился в Геттингене, прекрасно говорил по-немецки, и настолько увлекался германской философией, что коллеги его даже на этот счет и поддразнивали.

В Германию он приехал с совершенно конкретными предложениями, и сразу повидался и с канцлером, и кайзером, и с Тирпицем, которого как раз недавно благодарный кайзер назначил гросс-адмиралом чин, соответствующий фельдмаршалу.

Идея об установлении мер взаимного доверия, вроде обмена информацией о характеристиках строящихся судов скорости, вооружении, и прочем было отвергнуто с порога. Как сказал Вильгельм Второй: «Такие вещи происходят только между союзниками».

Предложение об ограничении морских вооружений было одобрено в принципе, при одном непременном условии Великобритания должна была дать слово:

«… в случае европейского конфликта, в который будет вовлечена Германия, она останется нейтральной …».

С этим уже не согласился Холдэйн и он уехал ни с чем. Германская программа, в том виде, в котором она была сформулирована Тирпицем, считала необходимым иметь флот в размере не менее 2/3 от английского. Согласно теории, разработанной в его штабе, в этом случае риск потерпеть поражение в Северном Море станет для Англии слишком велик, и она волей или неволей «... предоставит Германии свободу действий ...».

Тирпиц был твердо убежден в правильности своего курса. Вот что он пишет в своих мемуарах:

«… Если бы флот строить не хотели, предпочитая следовать по пути, избранному в девяностых годах, то следовало добровольно ограничить развитие торговли и промышленности, вновь организовать эмиграцию и отказаться от наших заграничных интересов. В таком случае мы, по выражению Лихновского, предоставили бы поле деятельности «англосаксам и сынам Иеговы», удовлетворившись своей старой славой соли земли, народа-удобрителя …».

И добавляет как аргумент в споре с людьми, критиковавшими его политику за создание конфронтации с Англией:

«… было и остается иллюзией думать, будто при отсутствии флота англичане помиловали бы нас и допустили бы дальнейшую экономическую экспансию Германии. В подобном случае они остановили бы нас еще раньше. В этом не мог сомневаться ни один человек, знающий англичан …».

Переговоры окончились ничем Холдэйн уехал с пустыми руками.

XXII

Дела в Адмиралтействе в 1912 году получили резкое ускорение. Новый министр оказался человеком с весьма неортодоксальными идеями.

Одной из них оказалась мысль о полном выводе флота с Мальты что встретило резкий протест и в МИДе, и среди адмиралов Средиземноморской Эскадры, и даже на весьма высоком уровне в администрации колоний. Громче всех протестовал лорд Китченер, помнивший Черчилля еще по Судану, и занимавший в настоящее время пост Генерального Посла-Резидента в Египте. Титул «посла» не должен затемнять картины правил Египтом именно он.

Черчилль единственный человек в Англии помимо короля, который имел, так сказать, «служебную яхту» размером с пароход, посетил лорда Китченера в Александрии. Лорд Китченер настаивал на том, что вывод флота из Средиземного Моря поведет к потери и Египта, и Мальты, и вообще всех английских позиций в этом районе, Черчилль же утверждал следующее:

«… глупо, спасая Египет, рисковать потерять Англию …».

К соглашению они не пришли.

Выступая в Парламенте, Первый Лорд Адмиралтейства привел свои аргументы: после появления дредноутов вся ситуация на морях изменилась. Партнеры Германии по Тройственному Союзу Австрия и Италия начали собственное военно-морское строительство. Шесть английских до-дредноутов на Мальте не смогут оказать им достойное сопротивление, и 12 тысяч моряков, составляющих экипажи этих кораблей и кораблей поддержки, попросту погибнут, принесенные в жертву соображениям престижа. В то же время эти люди, снятые со старых кораблей, смогут стать ядром экипажей новой серии кораблей из пяти супер-дредноутов, заложенных в 1912 году.

Он настоял на своем. Тем временем французские военные корабли, стоящие в Бресте, ушли оттуда в Тулон. Теперь 20 французских броненосцев 14 до-дредноутов, и 6 полу-дредноутов имели перевес над австрийским и итальянским флотом, даже если бы они действовали совместно что было маловероятно, ибо эти две державы строили их именно как оружие против друг против друга.

Правительство Франции туманно высказывалось о том, что «… теперь атлантический берег Франции защитит флот дружественной державы …».

Никакого соглашения с Англией на этот счет не было заключено англичане очень опасались оказаться втянутыми в возможную франко-германскую войну против своей воли. Но в Берлине оба этих шага перевод французского флота из Атлантики в Средиземноморье, и английского из Средиземноморья в Атлантику выглядели как согласованные действия фактических союзников.

На этом фоне Черчилль предложил свежую идею соглашение о «морских каникулах». Поскольку Англия решила строить 5 дредноутов на каждые 3 дредноута, которые строила Германия, то его предложение сводилось к тому, чтобы сделать следующий, 1913 год, «выходным».

В этом случае соотношение сил останется прежним, обе стороны смогут сберечь значительные суммы денег, будет построено некое основание для взаимного доверия, а германской стороне предлагалось следующее соображение если Германия НЕ построит 3 новых дредноута, Англия НЕ построит 5 новых дредноутов. «… Я думаю, что такого результата вы не достигли бы даже и после блестящей победы в морском сражении …» говорил он своим германским оппонентам.

В Германии, тем не менее, предложение было отвергнуто. Предполагалось, что англичане достигли дна своего кошелька, и строить корабли в прежнем темпе уже просто не смогут. По крайней мере, кайзер придерживался именно такого мнения.

«… Как только англичане поймут, что они с нами ничего поделать не смогут, мы опять станем лучшими друзьями …» говорил он.

Он был искренне признателен Тирпицу раз уж сам глава английского министерства флота предлагает примирительные меры, то цель гарантированный нейтралитет Англии уже близка.

Но, помимо дипломатических предложений, Первый Лорд Адмиралтейства делал в 1912 году и другие шаги в частности он своей властью решил спор о калибре орудий для новых супер-дредноутов типа «Queen Elizabeth».[3]

Вместо 12-дюймовых пушек он выбрал 15-дюймовые.

XXIII

Это было очень рискованное решение в тот момент, когда Черчилль его принял, эти орудия не существовали даже на бумаге. И тем не менее, Первый Лорд считал необходимым торопиться согласно прогнозам адмирала Фишера, которым он склонен был доверять, война могла грянуть в любой момент.

Фишер считал, что ключевым моментом будет окончание работ по вводу в строй углубленного Кильского Канала, который обеспечил бы проход германских дредноутов с Балтики в Северное Море и обратно.

И еще он полагал, что это будет «… страшная война, Армагеддон, в которой ставкой будет сама жизнь Англии …».

Так думал не только адмирал Фишер. К 1914 году это ощущение опасности буквально висело в воздухе. Военные расходы в Европе в период с 1908 по 1913 пропорционально увеличились очень резко. Если за время жизни целого поколения, с 1883 по 1908, они выросли на 81.3%, то есть возрастали со скоростью примерно в 3,2 % в год, то период с 1908 по 1913 темп их ускорился больше чем втрое, до 9,92 %. Это был средний показатель по Европе, но в тех странах, которые чувствовали, что они отставали, он был еще выше. Россия, например, в этот период увеличила свой военный бюджет почти вчетверо.

«Кельнише Цайтунг» писала в начале года:

«… сейчас Россия не в силах добиваться своих политических целей силой оружия, но года через 3 ситуация будет иной. Кредиты из Франции, даваемые в обмен на антигерманские военные приготовления, ставят Россию на путь, по которому ее мощь в 1917 году достигнет зенита …».

Вообще говоря, это была правда. Еще в 1898 генеральные штабы Франции и России достигли соглашения, по которому в случае войны против Германии Франция выставляла против нее 1 300 000 солдат, а Россия 700 000, с увеличением этого числа по мере разворачивания мобилизации. А скорость мобилизации в России, с ее огромными расстояниями и редким населением, напрямую зависела от наличия сети железных дорог на западе страны и именно эта сеть и строилась сейчас лихорадочными темпами и на французские деньги.

Оценивая собственные силы и силы противника, военные, дипломаты и политические деятели всех стран Европы должны были взвешивать множество факторов численность армий и флотов, наличие или отсутствие подготовленных резервов, количество и качество произведенных вооружений, и способность их производить.

Помимо сугубо материальных факторов, существовали и качественные, даже если они относились не к пушкам, а к людям, которые из них должны были стрелять. Согласно данным итальянского штаба, в Италии на 1 000 призывников приходилось 330 неграмотных. Во Франции эта цифра составляла 68 человек. В Германии – 1

Сведений по России итальянцы не приводят, но можно предположить, что ее показатели были вдвое хуже итальянских доля городского населения в России была чуть выше 13 %, а в Италии – около 30 %

Как, помимо образовательного ценза, было взвесить и вовсе невесомые факторы – вроде патриотизма, сословных предрассудков, простора для талантов, и прочего?

Как следовало оценивать национальное сплочение страны? Державы Европы в этом отношении не были равны друг другу. Австрия по определению была сшита из «лоскутов» – немцев, мадьяр и славян, поделенных на добрую дюжину национальностей – а в России царь письменно выражал свою озабоченность «... избытком польского элемента в управлении железных дорог ...».

Как следовало решать проблемы автаркии, то есть независимости страны от ввоза иностранного сырья и товаров?

Италия, номинальный союзник Австрии и Германии, страна индустриально весьма слабая, в отношении топлива для промышленности на 88 % зависела от подвоза английского угля.

В Германии, при огромной индустриальной безе, для долгой войны не хватало продовольствия и многих видов сырья, в России, при огромных общих возможностях, ощущалась острая нехватка подготовленных кадров и оборудования для военной промышленности.

Даже Англия, «владычица морей», с доступам к любым уголкам мира – и то встретила значительные затруднения, когда оказалось, что для ее военных кораблей нефть – топливо получше, чем уголь.

Расчёты штабов осложнялись еще и тем обстоятельством, что сырьевая зависимость часто шла, так сказать, поперек границ военных союзов. Германия зависела от ввоза французской железной руды и российского зерна, а Россия – от ввоза германского угля и машин. Более того, в случае войны Россия теряла возможность прямого морского подвоза и английского угля – германский флот надежно перекрывал Балтику, грузы могли идти только через Архангельск.

Военные теории всех стран Европы важнейшим фактором успеха единодушно считали скорость – сначала скорость проведения мобилизации, а потом – как можно более быстрый переход в наступление. Поскольку планирование согласованного движения миллионных масс войск требовало долгого и тщательного планирования военных перевозок, которое нельзя было модифицировать на ходу, вводился важный принцип – неостановимый автоматический процесс мобилизации.

Порох следовало держать сухим. К лету 1914 года его запасли немало.

XXIV

Утром 23 июня 1914 года так называемая «Вторая Эскадра» английских дредноутов подошла к балтийскому порту Германии, Килю, для участия в Кильской Регате. Адмирал Уоррендер нанес визит вежливости на германский флагманский корабль, «Фридрих Великий». Ответный визит, посетив британский флагман «Кинг Георг Пятый», сделал сам кайзер Вильгельм. Среди множества вопросов, которые он задал английскому адмиралу, был и такой:

«Ругаются ли матросы в британском флоте?».

Адмирал заверил своего августейшего гостя, что да, ругаются – и еще как...

Кайзер был одет в мундир британского адмирала, на что имел право, дарованное ему его дядей, недавно скончавшимся королем Англии Эдуардом, «дядей Берти», которого он терпеть не мог. Дядя отвечал ему тем же, но родственный долг и межгосударственные отношения требовали соблюдения декорума.

Кайзера принимали по высшему разряду дипломатического протокола, с подобающими церемониями и салютом. Любезные хозяева Кильской Регаты не остались в долгу. Британские офицеры получили приглашения на все торжественные вечера, которые давали в Киле по случаю праздника, все желающие могли получить бесплатные билеты на поезд для посещения Гамбурга и Берлина – об этом позаботилось германское Адмиралтейство. Английский адмирал разрешил посещение своих кораблей всем желающим, закрыв свободный доступ только в центральный пост и в радиорубку.

При снятии с якоря для похода домой британские корабли подали сигнал: «Дружба Навек!».

В июне другая английская эскадра посетила также и Кронштадт. Командовал ею адмирал Битти. Их тоже принимали по высшему разряду. Император Всероссийский Николай Второй побеседовал с адмиралом о международном положении, и поделился с ним следующим своим впечатлением:

«… распад Австро-Венгрии только вопрос времени. Южные славяне, вероятно, отойдут к Сербии, Трансильвания к Румынии, а немецкие области Австрии к Германии. Это сразу послужит делу общего мира, потому тогда некому будет втягивать Германию в ссоры из-за Балкан …».

Кому именно принадлежала эта мысль, неизвестно. Может быть, министру иностранных дел России, Сазонову? A может быть, генералу Жилинскому, который совсем недавно провел переговоры со своим французским коллегой, генералом Жоффром – как раз на тему возможной войны с Германией?

Во всяком случае, это совершенно точно не была мысль российского самодержца – ибо у него собственных мыслей на эту тему никогда не водилось. Он обычно просто соглашался с тем авторитетным лицом, которое говорило с ним накануне.

Буквально за неделю до конфликта Николай Второй принимал у себя и других гостей – в Петербург прибыл с визитом президент Франции, Пуанкаре. Наследник австрийского престола уже был убит в Сараево, и идея ультиматума Сербии была в Вене уже решена – но с ним немного подождали, чтобы не позволить Пуанкаре воздействовать на русского царя. Президента в Австрии и в Германии считали «… воинственным политиком …», а царя – «… миролюбивым …».

Все остальное известно из хрестоматий. 26 июля Австрия объявила войну Сербии. 29 Россия объявила мобилизацию. 30 объявила мобилизацию Австрия. 1 августа Германия объявила России войну. Утром 2 августа германский посол, Лихновский, явился к премьеру Великобритании, Асквиту, с вопросом:

«Что будет делать Англия в случае войны на континенте?»

Асквит ответил, что многое зависит от обстоятельства конфликта, но не скрыл, что позиция Англии – на стороне ее партнеров по Антанте.

3 августа Германия предъявила ультиматум Бельгии, требуя права прохода через ее территорию.

Министр иностранных дел Англии, Эдвард Грей, выступая в Парламенте, сказал, что:

«… нейтралитет Бельгии не может быть принесен в жертву ни при каких обстоятельствах …».

Уже после своего выступления, подойдя к окну, он сказал:

«… Огни сейчас гаснут повсюду в Европe и возможно, мы не увидим их зажженными на протяжении жизни нашего поколения …”.

Вскоре корабли военно-морских сил Великобритании получили приказ:

«4 августа 1914 года 11 часов пополудни.

Начинайте военные действия против Германии. Черчилль».

XXV

Когда все уже будет окончено, Дэвид Ллойд-Джордж скажет про тот момент, когда началась Великая Война:

« ... это были самые роковые минуты для Англии, с тех пор как существуют Британские Острова. Мы вызывали на бой самую могущественную военную Империю, которая когда-либо существовала … Мы знали, что Англии придется испить чашу до дна. Сможем ли мы выдержать борьбу? Знали ли мы, что до того, как мир в Европе будет восстановлен, нам придется пережить 4 года самых тяжелых страданий, 4 года убийств, ранений, разрушений и дикости, превосходящих все, что до сих пор было известно человечеству. Кто знал, что 12 миллионов храбрецов будут убиты в юном возрасте, что 20 миллионов будут ранены и искалечены. Кто мог предсказать, что одна Империя [Британская] вынесет потрясения войны; что три других блестящих Империи мира будут раздавлены вконец и их обломки будут рассеяны в пыль, что революции, голод и анархия распространятся на бóльшую половину Европы? ...».

Ллойд-Джордж, исключительно умный человек, возглавивший Англию в качестве премьер-министра уже во время Великой войны в 1916, писал это тогда, когда она окончилась.

Но даже он, при всем своем уме и огромном, несравненном политическом опыте и чутье, не мог предвидеть, что из «… дикости, хаоса, революций и анархии …» на свет родятся новые политические движения, немыслимые в старой, устроенной и уютной Европе, но вполне соответствующие мировоззрению повидавших все виды смерти фронтовиков.

И что грянет в Европе Второй Раунд Великой Войны – «… который будет прямым продолжением первого …».

По крайней мере, таково было компетентное мнение человека, спасшего тогда Англию – Уинстона Черчилля.

В романе Фейхтвангера об Иосифе Флавии, об Иудее и Риме, некий персонаж говорит Иосифу, что центр мира не в Иерусалиме, а в Риме – и добавляет поразившие его слова:

«Бог теперь в Италии».

«Гражданская война европейцев» закончит роль Европы как центра мира. После 1945 года «Бог покинет Европу» – мир перестанет быть «европейским» и приобретет два центра, в Москве и в Вашингтоне.

Единственное пророчество стратегов времен Прекрасной Эпохи, предсказывавшим великое будущее России и Америки, которое оказалось более или менее верным. Но и оно перестало быть верным в 1994 – в отношении России.

Что будет с его второй половиной, покажет будущее.

Примечания


[1] Редьярд Киплинг, «Дань Дании» Перевод С. Степанова (980-1016 гг.)

Соблазнительно для нации, скорой на руку формации,

Прийти с мечом к соседу и сказать:

«Вы уже окружены! Вложим мы мечи в ножны,

Если вы согласны откуп дать».

    И это зовется «Дань Дании»:

Захватчик дает вам понять,

Что если получит «Дань Дании»,

То армия двинется вспять.

Соблазнительно для нации обленившейся формации

Мошну свою похлопать и сказать:

«Мы могли бы и сразиться только некогда возиться!

Мы предпочитаем откуп дать".

И это зовется «Дань Дании»:

Но, право, пора и понять,

Что стоит хоть раз дать «Дань Дании» –

Захватчик ворвется опять.

Отвратительна для нации перспектива оккупации,

Но ежели придется выбирать –

Откупиться ли деньгами или в бой вступить с врагами,

Будет лучше прямо им сказать:

«Отродясь не платили "Дань Дании"!

Да и дело совсем не в деньгах!

Ведь такой договор это стыд и позор

И для нации гибель и крах!» 

[2] Первое издание книги У. Черчилля «Речная Война» о походе против «махдистов» в Судан, сейчас продается примерно за $30 000  за том. 

[3] 10 из 12 дредноутов, с которыми Англия встретила Вторую мировую войну, принадлежали к классам «R» и «Queen Elizabeth», и были разработаны, построены и вооружены под руководством Первого Лорда Адмиралтейства с 1911 и по 1915 год, Уинстона Черчилля.

Краткий список использованной литературы

1. The Rise and Fall of The Great Powers, by Paul Kennedy, Random House, New York, 1987

2. The Rise and Fall of British Naval Mastery, by Paul Kennedy, Humanity Books, Amherst, NY, 1998

3. Diplomacy, by Henry Kissinger, Simon & Schuster, New York, 1994

4. Europe, by Norman Davis, Oxford University Press, 1996

5. «История Первой мировой войны», т.1, издательство «Наука», 1975

6. «Первая мировая война», А. Уткин, Алгоритм, Москва, 2002.

7. The Prime Ministers, edited by William Douglas Home, Barnes & Noble, NY, 1987.

8. The Oxford History of Britain, edited by Kenneth O.Morgan, Oxford University Press, 1984

9. A History of The Jews in the Modern World, by Howard M. Sachar, Random House, NY, 2005

10. History of The German General Staff, by Walter Goerlitz, Barnes & Noble, NY, 1995.

© Copyright: Борис Тененбаум, 2008

Свидетельство о публикации №2812140687

 

 

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 391




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer4/Tenenbaum1.php - to PDF file

Комментарии:

Евгения Моисеевна Крамарова
-, -, Россия-Израиль - at 2010-07-01 13:32:55 EDT
Уважаемый Борис !
Нашла Вашу статью у Берковича ,
в Заметках по еврейской истории.
Заинтересовалась Вашей биографией.
Возможно мы с Вами родственники?......
Если Вам интересно ,то спишитесь со мной.
Евгения Крамарова
радиоинженер,магистр финасов.
член международной ассоции противодействия
расовой нетолерантности.
jkramarov@yahoo.com

Григорий Сотник
Волсам, МА, США - at 2009-08-03 22:28:34 EDT
До чего же "вкусно" написано. Каждую страницу переворачиваешь с сожалением, сознавая, что удовольствие скоро закончится. Каждый исторический портрет написан так ярко, сочно и красочно, что запоминается, как неоспоримое подлинное свидетельство современника описанных событий.
Б.Тененбаум-Б.Дынину
- at 2009-07-27 14:01:25 EDT
Мне уже случалось однажды (в разговоре с коллегой Онтарио)высказать мысль, что в отзыве или мнении важно не только то, что сказано, но и кем сказано. Его похвала "Эбану" весила для мeня очень много. Позвольте, уважаемый коллега, сказать, что положительная рецензия от вас для меня стоит много больше, чем просто приятные для автора слова, сказанные в мой адрес.
Борис Дынин
- at 2009-07-27 12:43:48 EDT
Много лет назад у меня была, затерявшаяся при скитаниях, общая история мира, изданная в 1913 г. в Англии. Она кончалась замечательным утверждением: мир и прогресс обеспечен. осталось решить несколько периферийных проблем, как, например,балканскую. Благодушие, сочетающееся с прозорливостью! Споры о том, как оказалась неизбежной Первая мировая война продолжаются. Борис Маркович замечательно воспроизвел картину пути от благодушия к катастрофе. Через особую историю начала противостояния германских и британских военно-морских сил Б.М. обрисовал этот путь как общую драму европейского прогресса. В характеристиках ее участников она раскрывается также и как человеческая драма. Поздравляю Б.М.!
Юлий Герцман
- at 2009-07-26 16:43:26 EDT
Помимо того, что предмет интересен сам по себе, и написано чрезвычайно увлекательно, работа еще и актуальна: недавние "счастливые" 90-е годы так отчетливо перекликаются с La Belle Epoque, и начало ХХI века столь сходно атмосферой и событиями с началом ХХ, что, читая, хочется подставлять вместо старых географических названий новые. а также находить соответствие между героями тех и нынешних времен.
Гость
- at 2009-02-19 07:41:09 EDT
Превосходная работа. Браво Тененбаум.
Яков
- at 2009-02-16 20:18:48 EDT
Борису Марковичу.

как всегда, блестяще, спасибо Вам. Но за "Капитана Сорви-Голова" я обиделся.. Ну, почему же она "полна чуши"? Буры были? Были! С англичанами воевали? Воевали! Остальное - детали.. Даже фамилии генералов досих пор помню, они чуть-ли не всамделишные...Я, правда, лет 45 не перечитывал, но, может, сейчас перечитаю младшему, пока слушает по-русски...
Борис Маркович, а про Парвуса Вы никогда не хотели написать? все-таки уникальная еврейская фигура и, в общем, про него мало написано?

Ontario14
- at 2009-02-13 14:19:58 EDT
Как всегда, захватывающе интересно !

Только -

В ней повествуется о трех молодых балбесах, решивших взять себе короткий отпуск и прокатиться на лодке вверх по Темзе.
********
по-моему, они плыли вниз по Темзе ?