©"Заметки по еврейской истории"
Февраль 2009 года

Элла Грайфер

Что есть истина?

В спорах рождались истины.

…И умирали Сократы.

 Ф. Кривин

Тридцать седьмое декабря

Три десятых - и стены возводятся косо.

Три десятых - и рухнут вагоны с откоса.

Ошибись только на три десятых аптека, –

Станет ядом лекарство, убьёт человека.

В. Лифшиц

Телевизора в доме не держу, но старые фильмы смотрю с удовольствием. Особенно сказки. Из самых любимых – «Двенадцать месяцев». В основе – чешская народная с архетипическим сюжетом, победа бедной падчерицы над злой мачехой, превратилась она в обработке Маршака в отчаянный протест против самодурства власть имущих, каковым самодурством себя навеки прославила родная советская власть. Интересно, что «воля к власти» неразумной королевы проявляется не столь в унижении и уничтожении людей (они и без того ей покорны), но раньше и прежде всего – в претензии отдавать приказы РЕАЛЬНОСТИ.

Понятно, что подснежники эти несчастные нужны ей как прошлогодний снег (их, в конце концов, можно бы распорядиться круглый год выращивать в королевской оранжерее), а просто не может она вынести слов «нельзя», «это невозможно», «так не бывает». Вот – взбрело ей в голову ввести в употребление тридцать седьмое декабря, так за возражения угрожает голову отрубить почтенному профессору арифметики и чистописания.

…Ну, а если бы не угрожала? Если бы, скажем, просто так – идею внесла? Что бы в этом было плохого? Календари – они ведь дело условное. По грегорианскому и юлианскому сейчас, к примеру, ноябрь, хотя числа разные, по еврейскому же – хешван, чего там у мусульман или буддистов каких-нибудь – понятия не имею. Так, в сущности, не все ли равно?..

А вот же и нет! Календарей на свете много, хороших и разных, но ни один из них не выдуман просто так. Календарь – инструмент, изобретенный человечеством для взаимодействия с реальностью. Во-первых, для согласования, координации усилий того сообщества, которому служит. Чтоб знали евреи, когда у них Йом-Киппур, а влюбленные не опаздывали на свидания. А во-вторых, с ним увязан весь опыт соответствующей культуры, касающийся климата и полевых работ. В зоне действия григорианского и юлианского календаря, к примеру, каждому ребенку северного полушария известно, что в январе люди ездят на санях и топят печки, а июль месяц подходит для уборки зерновых. Смена календаря, как правило, связана со сменой сообщества: ассимилирующиеся евреи на календарь «почвенной нации» переходили, Россия с юлианского на грегорианский календарь перешла, дабы без помех возглавить мировую революцию.

По системе «сам пан – сам дурень» выпендриваться все равно вчера или послезавтра, хоть в мартобре, тогда и день спокойно без числа обойдется, но такой выпендреж добром кончается редко. Реальность умеет за себя постоять – в сказке ее представляют двенадцать месяцев, делающие укорот зарвавшейся королеве. Но сказка – она на то и сказка, чтоб абстрактные понятия олицетворять, а на самом-то деле – как представить себе «реальность», на что она похожа? Такой вопрос задал однажды Кант и честно ответил: «А черт ее знает».

Греческая традиция, одним из продолжателей которой был кёнигсбергский философ, познает мир путем опредмечивания. Спросите, к примеру, христианского теолога, кто такой Бог – он вам ответит, что Бог есть сущность, описываемая как непостижимая, всесильная, самодостаточная, и т.д., и т.п. По тому же греческому пути идет, кстати, и еврейская каббала: Бог – это сущность, описываемая, как… (не важно, в точности ли как у христиан, важно, что та же модель мышления). А вот те, что ТАНАХ писали, думали по-другому. Они на вопрос, кто такой Бог, без колебаний отвечали: «Это тот самый, который вывел нас из земли Египетской». Первичны не объективные свойства предмета, которые нам иногда известны, а иногда и нет, первичен наш субъективный опыт взаимодействия с ним.

Так вот, «реальность» – это все то, с чем мы сталкиваемся в процессе борьбы за выживание, что помогает или мешает достижению этой цели. Какие силы стоят за ней, естественные ли они или сверхъестественные, что собой представляют в качестве кантовской «вещи в себе» – все это мы сегодня оставим за скобками. Сегодня нас реальность интересует только и исключительно в качестве «вещи для нас».

Для нас же всего важнее, что ее на кривой козе не объедешь. Существует какое-то «не я» (одно или много), не взаимодействуя с которым никакое «я» выжить не сможет. Точка. Но как наладить взаимодействие, не имея представления об образе действий потенциального партнера? Естественно, мы его имеем. По опыту предыдущих взаимодействий, но… Вот тут-то и начинается всякая чертовщина.

1. Взаимодействую «я», а представление имеем «мы». Это ж только в европейской философии индивидуум – человек ниоткуда: языком овладевает по наитию, идеи ему приносит аист, а нравственный закон спускается непосредственно со звездного неба. На самом деле папа с мамой нас снабжают не только генами. Представления, что такое реальность и как с ней бороться, имеют в каждом сообществе общепринятую основу, но значительно варьируются от индивида к индивиду, в зависимости от характера, возраста, личного опыта каждого, и в свою очередь, по принципу обратной связи, эти индивидуальные особенности постоянно влияют на общественное сознание. Кто скажет, что это процесс бесконфликтный – первый брось в меня камень.

2. Указанное представление служит основой для принятия решений и совершения действий. Серьезные действия в одиночку не совершаются, значит, без более или менее общей «картинки» в головах всех участников, стратегия эффективной быть не может. А следовательно, в процессе принятия решения приходится выносить за скобки личный опыт каждого, искусственно прерывать процесс приобретения нового знания, уточнения картины мира. Иными словами – делать вид, будто то, что мы на данный момент знаем о реальности, есть окончательная истина в последней инстанции, что кантовская «вещь для нас» совпала с «вещью в себе».

3. Но принимать решения приходится постоянно, и если вовремя не вспомнить, что «вещь для нас» от «вещи в себе» все-таки отличается, мы рискуем от реальности оторваться и начать действовать вслепую. Типа, если вчера дорога из пункта А в пункт Б представлялась нам вполне гладкой, постановляем навсегда считать ее таковой и завтра утром проваливаемся в яму, которой раньше то ли не было, то ли не заметили.

Итак, для выживания необходимо иметь в голове некоторую «картинку», которую мы при принятии решений обязаны считать за реальность (иначе никакое действие невозможно) и одновременно НЕ считать за реальность, постоянно корректировать, )иначе наши действия окажутся неадекватным). Из вышеизложенного следует, что человечество обречено вечно разрываться между индивидуальным и коллективным опытом, между традицией и новаторством, между исследованием и действием. Это – самый главный, самый весомый аргумент против всех и всяческих радетелей «золотого века», не важно, в прошлом ли или в будущем они размещают его. Жизненный путь – канат над ареной: с каждым шагом равновесие ловим заново, а остановка – верная смерть.

Звучит почти трагически, но на самом-то деле ничего ужасного в этом нет. Сейчас увидим, как человечество успешно решает эту нерешаемую задачу.

Правда и вымысел мифа

Про то, что случается часто, пишут

учебники, а про то, что то ли было,

то ли нет, рассказывают легенды и мифы.

Г. Остер

Итак, взаимодействие с трудно представимой реальностью организуется через посредство легко усваиваемой «картинки», образа этой самой реальности, которую специалисты: этнологи, культурологи и т.п. – называют «миф» (не путать с разговорным употреблением этого слова, где оно обозначает несколько смягченное «вранье). На самом же деле в мифе обязательно должны присутствовать и правда, и вымысел. Правда – обобщенный опыт взаимодействия с реальностью, выявленные закономерности, удачные решения. А вымысел – псевдообъяснения для того, что на самом деле неясно, и непроверенные гипотезы. Без них «картинка» получится неполной, противоречивой, непригодной для принятия решений и организации коллективного действия. Например:

Народы, населявшие местность, именуемую в русской традиции «Дикое поле» (она же «Великая степь»), на собственном опыте многократно убеждались, что хотя зерновые культуры вкусны и питательны, выращивание их через год-другой неизбежно приводит к весьма неприятным пыльным бурям. Видеть-то видят, но объяснить-то не могут, ибо не изобрели еще экономической географии и таких понятий как «зона неуверенного земледелия». И потому в мифах своих они рассказывают, что пахота есть оскорбление Земли – она обижается и наказывает нарушителей конвенции.

И все бы хорошо бы, но… в один прекрасный день экономическую географию все-таки изобретают, а с ней и возможность причины исследовать и злаки выращивать, предотвращая «черные бури». И вот вопрос: С одной стороны булок отведать – ой как охота. С другой – придется тогда признать, что представление о реальности, на основе которого мы принимаем решения, не является, в сущности, адекватным. И, наконец, с третьей, даже если мы от булок откажемся во имя идеала, то рискуем в первую же яму свалиться в меняющемся мире. Такие вот пироги!

А следовательно: для выживания любого сообщества (в т.ч., не в последнюю очередь, физического выживания его членов) критической является проблема сохранения авторитета мифа как незыблемой истины с параллельным постоянным его пересмотром и, как говорят компьютерщики, «апдейтингом». И миф, представьте себе, прекрасно приспособлен для решения этой задачи.

Спросите любого этнографа, записывающего предания первобытных народов – он вам расскажет, что даже в самом маленьком племени ни один миф никогда не бывает в единственном варианте. Я.Э Голосовкер использует в «Сказаниях о титанах» не те варианты греческих мифов, на которые опирались эсхилы и софоклы. Свободная конкуренция различных незаписанных текстов дает каждому рассказчику возможность интегрировать свой личный опыт. И миф развивается – незаметно, т.к. каждый пересказывающий убежден, что пересказывает он то самое, что получил от предков – разве что немного более современными словами.

Так непрерывно сочиняются все работающие мифы. Не все, правда, открыто в этом сознаются. Западная наука (да-да, представьте себе, и она тоже – мифология, хотя, разумеется, специфическая) постоянные изменения открыто признает своим неотъемлемым атрибутом, ислам любые изменения упрямо отрицает (т.е. не отрицает, что они бывают, но – только от лукавого, для правильной жизни все их надобно назад завернуть), иудаизм, как самый хитрый, объявил, что все изменения, имеющие быть в будущем, были в готовом виде закодированы в Торе на Синае, а наше дело – расшифровать и извлечь информацию. Несколько усложнило задачу изобретение письменности – теперь уже не так просто утверждать, что пересказываешь в точности как получил от предков, но… тут же было изобретено искусство комментирования с точностью до наоборот. Кто не верит – пусть проверит по Талмуду.

Итак, изменения вносятся в мифы постоянно, но все ли мыслимые изменения? Есть ли какой-нибудь отбор, и если да, то по какому принципу?

Коллектив здоровый...

 

Eдиницa!
        Кому она нужна?!
Голос единицы
             тоньше писка.
Кто ее услышит? -
                 Разве жена!
И то
    если не на базаре,
                      а близко.

   В. В. Маяковский

Вспомним, как меняются мифы в первобытных сообществах: Индивид А озвучивает свою версию традиционного сюжета, индивид В – свою. А вот некто С сумел в своем рассказе повернуть сюжет так, что его версия соответствует переживаниям, вопросам и ответам того и другого. А еще лучше – многих. Ясно, что эту версию пересказывать будут чаще и именно ее, скорее всего, усвоит с детства будущее поколение. Общим достоянием станет то, что наилучшим образом осваивает и выражает опыт каждого в отдельности.

Повторяю: КАЖДОГО В ОТДЕЛЬНОСТИ. Единственным критерием правильности изменений, вносимых в миф сообщества, является соответствие (хотя бы на уровне непротиворечия) опыту каждого его члена. В любом сообществе есть люди разные: консерваторы и прогрессисты, умники и тупицы, герои и трусы, лентяи и трудяги. Их опыт соприкосновения с реальностью будет, естественно, различен, т.е. чем больше разных людей имеют возможность поделиться своим опытом с окружающими, тем больше будет в мифе правды, а у сообщества – шансов на выживание. Это, разумеется, не обеспечивает ни бесконфликтности (скорее наоборот), ни стопроцентной страховки от ошибок, но более оптимального метода в природе, увы, не существует.

Тем более что опасность долго спорить, но так ни до чего и не доспориться, не так страшна, как ее малюют. Есть три модели:

1. Спор на тему, сколько ангелов уместится на кончике иглы. Поскольку практически задача насаживания ангелов на булавочки пока что не стоит, желающие могут спорить хоть до пришествия Мессии. На самом деле они просто играются, оттачивая приемы дискуссии, что опять же ничем не плохо. Талмуд полон таких забавных заморочек.

2. Спор на тему, сколько жен в самый раз – три или одна? Поскольку жизнеспособными оказались как моногамные, так и полигамные цивилизации, самое мудрое – дать каждой развиваться по своим внутренним законам, разделив границами области обитания различных культур. Так оно обыкновенно и происходит в истории.

3. Спор по поводу резона, на дому держать бизона. Он долго не продлится, т.к. вскорости это жвачное себя вполне проявит как грубое и мрачное.

Понятно, что общество советского типа дискуссии не предусматривает. С детства учили нас, что если ты плюнешь на коллектив, то коллектив утрется, а если коллектив на тебя плюнет, то ты утонешь – только вот забывали добавить, что недолго проживет коллектив, систематически плюющий в колодец. Однако, и западная демократия в этом смысле немногим лучше – свободу самовыражения не надо путать с возможностью быть услышанным. Помню, вскоре после избрания Рейгана по советскому телевидению показали демонстрацию каких-то недорослей перед Белым домом: они бегали и хором вопили: «Рони, ты нам не нужен тут, убирайся в Голливуд!». Рони это явно не очень заботило: не нужен – ну и не надо. На всякий чих не наздравствуешься.

Возможность быть услышанным существует, чисто технически, только там, где есть т.н. «референтная группа» – ограниченное, обозримое число людей, с которыми индивид состоит в каких-то отношениях, разделяет систему ценностей и может наладить коммуникацию. Не так уж важно, по какому принципу она составлена: семейный клан праотца Авраама, соседская община Касриловки, монастырь кармелиток, научная школа или семейный лагерь воинов Чингиз-хана. Разумеется, мифы, созданные и поддерживаемые каждым из этих содружеств, значительно друг от друга отличаются, но все они – живые.

Ни в каком из современных обществ, кроме, разве что, тоталитарного, нет формальных препятствий для возникновения подобных групп. Во времена Брежнева (уже не Сталина!) существовала воспетая Кимом «Московская кухня», имевшая свою мифологию очень интересного сорта. В Германии есть сплоченные «альтернативные» шайки, во Франции, по слухам, католические приходы… Но общество не сводится к ним, подавляющее большинство населения ими не охвачено, а кроме того, многие из них существуют лишь в рамках своего поколения, дети мифы отцов не наследуют и дальше не развивают.

Раньше было иначе. Любая деревня, будь она хоть десять раз крепостной, имела свою традицию, свою мифологию, в развитии которой посильное участие принимал действительно каждый. Не важно, насколько сходной или различной могла она быть в двух соседних деревнях, в каждой она жила своей жизнью. Были, конечно, и мифы, так сказать, общегосударственные – господствующая религия (хотя способы ее исповедовать бывали, по свидетельству этнографов весьма разнообразны) или просто традиции и взгляды, свойственные не одной, а целой группе общин. Например, в России в мифологию подавляющего большинства населения входила железная убежденность, что государь у нас помазанник Божий – никогда он быть неправым не может. Но с государем общаться среднестатистическому русскому крестьянину доводилось все-таки не каждый день. Те же, кому доводилось, были придворными аристократами и чиновниками, и мифы у них по этому поводу были совсем другие. Человек вне сообщества не правилом был, а исключением, часто – деклассированным и с законами не в ладах.

Современное же общество не из общин, в основном, состоит, а из одиночек – не соавторов мифа, а потребителей идеологических конструктов, сработанных по правилам социально-психологической науки, т.е. убедительно имитирующих опыт столкновения с реальностью, которого на самом деле нету. Есть интересы того, кто финансирует политтехнологов, а интересы эти бывают разными.

Самый безобидный случай – реклама: хочет продать свой диванчик и 24 часа в сутки внушает народу по телевизору, что на другом ложе заниматься любовью смысла нет. Похуже – политика: хочет забраться на стульчик потеплее – сулит народу златые горы и реки полные вина. Но вариант самый страшный, зародыш многочисленных катастроф – мифология, поскольку политик свою корысть скрывает не слишком успешно, коммерсант не скрывает вовсе, а вот носитель мифа искренен, убежден, вплоть до полной самоотверженности.

...И нездоровый

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе!

 Л. Радин

Если все шагают в ногу,

Мост обрушивается.

 А. Галич

Нормальное сообщество в нормальном состоянии представляет собой довольно сложную систему «сдержек и противовесов». Если вдруг все противоречия сглаживаются и отступают на задний план, значит ситуация стала чрезвычайной. Причиной может быть внешняя опасность, но могут быть проблемы и внутренние. Если они достаточно серьезны, ни одно сообщество не застраховано от превращения в толпу погромщиков, орду линчевателей, панургово стадо… Случиться это может с каждым, но… есть сообщества определенного сорта, с которыми это НЕ МОЖЕТ НЕ СЛУЧИТЬСЯ.

Возьмем для примера краткую биографию «зеленого» движения. В обществе индивидуалистов возникает община единомышленников, объединенная, прошу заметить, очень даже полезной и правильной мыслью: разрушение природы есть самоубийство человечества. Она борется, она побеждает: в Рейне уже снова можно купаться и рыбу ловить, дисциплинированные немцы мусор для удобства переработки сортируют перед выбрасыванием. Остается только следить, чтоб так оно и продолжалось, да положительный опыт распространять по всему земному шару.

Но вместо этого наши герои начинают распространять апокалиптические сказки про кислотные дожди с вымиранием лесов, про глобальное потепление, из-за которого вот прям-щас земля расплавится, а море закипит. Миллиарды евро с легкостью швыряются под хвост коту по имени «квоты на эмиссию СО2» (точь-в-точь как те одесские студенты, что «до исторического материализма», ходили по бирже с видом загадочным и на вопрос: «Что у вас есть?», – отвечали: «Вагон табачного дыма»). Не позабудем и самоотверженную борьбу против атомной энергетики (а энергию будем получать из бороды старика Хоттабыча!) и генетически модифицированных продуктов (нехай Африка с голоду дохнет!).

В обществе индивидуалистов возникает община единомышленников и создает свой миф. Может ли такой миф быть нормальным, сбалансированным, если он:

1. Создан на основе не просто сходного жизненного опыта участников, но и изначально сходного подхода к этому опыту (иначе эти люди не собрались бы вместе). Значит, вместо того, чтобы уравновешивать позиции друг друга, они неизбежно будут попадать в резонанс, усиливая одну-единственную общую позицию. Кругозор их будет неизбежно сужаться.

2. Создан людьми, убежденными, что каждый имеет право на собственное мировоззрение, но мировоззрение соседа к твоему никакого отношения не имеет (за исключением столкновений на почве практических интересов). Никто никогда не учил их видеть в оппоненте сотрудника в построении общей модели мира. Они безгранично терпимы теоретически, а в общении герметично замкнуты и предельно нетерпимы.

И наконец – вспомним еще раз, что миф есть, в конечном итоге, не что иное, как результат обобщения жизненного опыта. Так вот, самым значимым, самым главным опытом в жизни наших героев было именно создание сообщества и жизнь в нем. В нем они нашли смысл и счастье. Так может ли идея, вокруг которой оно было создано, не стать для них сверхценной? Могут ли они не уверовать самым искренним образом, что просто обязаны прийти на помощь ближним, прозябающим в бесцельности и пустоте, как сами они прозябали до обретения своей Высшей Истины? Теперь они – победивший класс, сметают все на своем пути: кто не с нами, тот против нас, а кто против нас – враг всего прогрессивного человечества… не случайно в последнее время на западноевропейских блогах все чаще мелькает тревожное словечко «экофашизм».

Не важно, насколько правильной и полезной была (и остается!) первоначальная идея. Метаморфоза, происходящая с ней, подобна превращению в одной из «страшных» историй А.К. Толстого: уходит дед из дома и предупреждает, что если вернется он до захода солнца – впустить его, а если после – двери не отворять, поскольку не он уже это будет, а завладевший его образом свирепый вурдалак. Миф, разучившийся работать в режиме диалога, – нам уже не друг, не помощник, это самый страшный наш враг: миф-паразит, миф-убийца, в просторечии носителей его называют «догматиками». Расстрелянный большевиками хороший поэт Николай Гумилев, зная за собой склонность к таким закидонам, просил супругу свою, Анну Ахматову, останавливать его всякий раз, как намылится он «пасти народы» (только некому, к сожалению, было остановить их общего сына!).

В кругу своих приверженцев такой миф последовательно приобретает черты «единоспасающей» теории (если реальность к ней не подходит – тем хуже для реальности), канонизируется, отметая уклонистов, любая попытка сопоставления его с опытом (теперь уже даже и с опытом самих адептов) рассматривается как святотатство. Дальше – как повезет. Если обстоятельства сложатся благоприятно (найдется, например, заинтересованный спонсор), новый миф начнет раскручиваться в СМИ и станет модным брендом. Всякий, кто увидит его носителей на экране телевизора, сможет убедиться, что они на самом деле верят в то, что говорят, а разбираться в том, как соотносится их вера с реальностью, у среднестатистического телезрителя ни возможности, ни охоты нет. Ему кто ни поп – тот и батька.

Лет 20 назад была я в Австрии, и приятели из левых католиков пригласили меня на встречу с Леонардо Боффом – известным тогда деятелем т.н. «теологии освобождения». Через 15 минут я узнала «брата Васю» и попыталась растолковать аборигенам, чем такие эксперименты обыкновенно заканчиваются – прежде всего, для тех самых «бедных и угнетенных», ради которых как бы все и затевалось.

Но тут выяснилось, что приятели мои, с увлечением и явным сочувствием слушавшие оратора, на самом деле НЕ СЛЫШАЛИ его. Они жадно впитывали его доброжелательность, оптимизм, искреннюю веру, готовность действовать, одна знакомая даже уточнила, что вся аудитория ощутила близость, тепло, единство. Но смысл извлекать?.. Сопоставлять его утверждения с тем, что на самом деле есть?.. К таким вещам они ни на практике не приучены, ни в теории необходимости в них не видят. По ихней по морали недопустимо различные мифы оценивать по шкале: «Правильно-ошибочно», все «нарративы» равноценны, ибо равно непроверяемы (проверять они не умеют!). Выбираем тот, который нам приятней, других критериев нет и не может быть. И потому дозволено с кем-то не соглашаться и даже объявлять об этом открыто, но вот доказывать, аргументировать – просто невежливо. Ведь о вкусах не спорят.

Нет, от природы эти люди вовсе не глупы, просто нет у них опыта участия в развитии и обогащении собственного мифа. Они его готовым получили и проглотили, не жуя. А ведь только в процессе мифостроительства учится человек отличать правду от лжи. Профессор арифметики и чистописания из маршаковской сказки головой рискнуть готов в знак протеста против тридцать седьмого декабря, а добрые мои знакомые против подобных эксцессов не только что не протестуют – они даже не замечают их. Тридцать седьмое декабря, тридцать первое июня… какая, в сущности, разница?

Сверхтерпимость моих знакомых и сверхдеспотизм маршаковской королевы (или Леонардо Боффа, или Гитлера, или Сталина…) – идеально друг с другом гармонируют, дополняют друг друга. И оба они – вместе и по отдельности – смертельно опасны для сообществ, в которых случится им обрести влияние.

Бойтесь равнодушных

Ой ты, царь Николай,

Ты на земцев не лай –

Ишь, задорник!

Ты бы слушал совет,

А ругня не ответ –

Ты не дворник.

Из сборника русской сатиры 1905 г.

Товарищ Сталин как большой ученый может в своем королевстве изменить декретом таблицу умножения. Супердемократ с затуманенным взором не исключает возможности, что дважды два – четыре, хотя, впрочем, допускает, что пять. Это понятно. Не совсем понятно, откуда и в том, и в другом обществе берутся люди, не готовые смириться с подобной арифметикой.

Как правило, они имеют репутацию выскочек, нахалов и возмутителей общественного спокойствия. При тоталитарном раскладе их считают злостными индивидуалистами, а речи их – преступными, при индивидуалистическом – замшелыми реакционерами, а рассуждения их – бестактными. Иной раз (не всегда!) сами они идентифицируют себя с политической или религиозной оппозицией, но не в этом суть их демарша. Отчаянно, ожесточенно, рассудку вопреки, наперекор стихиям и общественному мнению они отстаивают права реальности: Нет, не все равно, сколько будет дважды два, и нечестно замалчивать, что земля вертится.

Общественное мнение вопрошает обыкновенно в изумлении: А хоть бы она и трепака плясала – тебе-то, что с того? И заметьте - ни разу еще не удалось ему дать убедительный ответ, потому что на самом деле действия его – инстинктивны. Среди множества инстинктов, помогающих млекопитающим выживать, есть инстинкт ориентирования: любопытство, импульс к исследованию окружающей среды, основной врожденный канал нашей связи с реальностью. А поскольку человек есть животное общественное, свойственно ему делиться результатами с окружающими. Короче говоря, работают в человеке механизмы, заложенные эволюцией, чтобы ему жить и не умереть.

Вопрос о вращении земли можно решать так или иначе. Правильное решение повышает наши шансы на выживание, ошибочное – понижает, но вот отказ от попытки решения, потеря интереса к проблеме все шансы сводит к нулю. Раздражая и баламутя сограждан, «нарушитель спокойствия» на самом деле пытается (часто неосознанно) их спасти. Но хотят ли они спасения?

Среди интеллигентов первой волны русской эмиграции в большой моде было биение себя в грудь за отвержение родной монархии и распространение подрывных тенденций. Но беда-то вся в том, что родная монархия сама упорно и настойчиво отвергала все попытки обратить ее внимание на назревающий кризис. Можно понять нежелание сотрудничать с какими-нибудь социал-демократами (честно говоря, с этими и я побоялась бы). Но ведь систематически изгонялись и «социально близкие»: Столыпин, Зубатов, Витте… Не знаю, какими мистическими дарованиями обладал Гришка Распутин, но ожидали от него определенно избавления от необходимости принимать решения, реагировать на реальность.

Через полвека на те же самые грабли успешно наступила уже советская власть, преследуя диссидентов, никаким боком не тянувших на политическую оппозицию, а всего лишь настаивавших на праве и обязанности говорить правду. Что такое «правда» – это каждый понимал по-своему. Многие из их представлений в ходе дальнейшего развития обнаружили свою ошибочность, но вот стремление открыто высказать и обсудить их с согражданами ни в коем случае ошибкой назвать нельзя.

Да Бог бы уж с ней, с властью, хуже, что и сограждане ничего такого обсуждать не желают. Причем, не только в России. Они еще, с грехом пополам, соглашаются на высочайше утвержденные СМИ «окончательные истины в последней инстанции», требующие минимальных усилий на усвоение и исполнение. Только вот беда – «окончательной и в последней инстанции» Истина не бывает.

Истина – это то, что здесь и сейчас рождается в споре, в честном сопоставлении опыта с опытом, мысли с мыслью, в искреннем стремлении к постижению реальности. Прав был Гёте: Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой. Каждый день. Вчера, сегодня, послезавтра… По любому календарю.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 436




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer4/Grajfer1.php - to PDF file

Комментарии:

ВЕК
- at 2009-02-21 00:27:31 EDT
Элла ВЕКу
- Monday, February 16, 2009 at 01:11:22 (EST)
И потому, что определение своей стороны в бою, опирающееся на такие расплывчатые понятия, как "честность" и "искренность", как раз и проходит через всю историю человечества, представляющую собой историю войн, а не поиска истины.
Не поняла юмора. Про определение своей стороны в бою у меня, вроде бы, и вовсе речи не было. Вот уже действительно смешивание молока с лимонным соком. Хотя, конечно, и в бою искренность не помешает, но в данном случае я имела в виду, что критерии определения истины столь же изменяемы, как и она сама, так что единственным необходимым условием является, в конечном итоге, искренность и честность. Если у Вас есть, что возразить - милости просим.
И, наконец, потому, что "рождающиеся здесь и сейчас" истины (даже при соблюдении Ваших условий к их зачатию и ведению процесса родов) сплошь и рядом не имеют к истине никакого отношения.
А как же она, т.е. истина определяется и отличается от не-истин?
Мне кажется, что смешивать, как это у Вас произошло - особенно, под конец статьи, философскую и гражданскую позицию при обсуждении проблемы мифа и истины - примерно как смешивать в одной посудине молоко с лимонным соком.
В таком случае, не откажите в любезности объяснить, чем именно философская отличается от гражданской.
========================================
Вернулся к статье, чтобы в ней поискать грань между философской и гражданской позициями, и обнаружил, что статью Вашу не понял или понял не так: никакого смешения этих позиций не нашёл – статья написана публицистом и с позиций публициста, и в этом смысле вполне последовательна и непротиворечива.

Мне она показалась очень связанной с размышлениями Александра Мелихова о мифологичности сознания и продолжающей их в область отношений: 1) реальности и наших представлений о ней и 2) индивидуальных и коллективных/групповых представлений о реальности и 3) межгрупповых представлений о ней. Но – как продолжающей?

По существу, Вы редуцируете миф до представления о реальности, принципиально важного для борьбы с самой реальностью в целях выживания – представления, развивающегося по мере развития наук и открытого для произвольного, целенаправленного изменения. На каждом следующем этапе возникают новые и неизбежно временные истины, полезные в борьбе за выживание. Механизм их возникновения – взаимное наложение мифов: общее в накладывающихся мифах суть истина (как Вы пишете: «Истина – это то, что здесь и сейчас рождается в споре, в честном сопоставлении опыта с опытом, мысли с мыслью, в искреннем стремлении к постижению реальности»), а сам процесс наложения определяется честностью и искренностью участников, наличествующими в здоровом и отсутствующие в нездоровом коллективе/обществе.

На мой взгляд, миф при таком его понимании оказывается настолько охолощённым, что сравним с живым, целостным, экзистенциально насыщенным мифом/сказкой в развиваемом А. Мелиховым представлении как лошадиные силы мотора с живой лошадью. Что до истины, то она никоим образом не сводима к изменяющимся представлениям о реальности, а искренность и честность никак не являются её единственными необходимыми условиями.

Надеюсь, что ответил на Ваши вопросы. Могу лишь повторить, что читал (да и перечитывал) статью с большим интересом – она даёт пищу для множества рассуждений. Но она всё-таки не о том, «что есть истина» и не о мифах. Она – о познании как средстве борьбы за выживание (правда, познание реальности в целях борьбы с ней за выживание уж слишком прямо ассоциируется с: «Мы не можем ждать милостей от природы ...» - ну, да ладно) и, думаю, воспринималась бы легче и лучше при использовании отвечающего этой теме понятийного аппарата.

ВЕК
- at 2009-02-15 20:48:39 EDT
Уважаемая Элла!
С огромным интересом читал. Замечательно звучит последний абзац: "Истина – это то, что здесь и сейчас рождается в споре, в честном сопоставлении опыта с опытом, мысли с мыслью, в искреннем стремлении к постижению реальности. Прав был Гёте: Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой" ... если слушать его, как Ваши друзья левые католики слушали Леонарда Боффа - не вдумываясь.
Потому что первая фраза - призыв к диалогу, вторая - к бою, к "жизни в борьбе суровой, непрерывной"; что-то вроде объяснения при помощи двух растопыренных пальцев, как пройти на Привоз.
И потому, что определение своей стороны в бою, опирающееся на такие расплывчатые понятия, как "честность" и "искренность", как раз и проходит через всю историю человечества, представляющую собой историю войн, а не поиска истины.
И, наконец, потому, что "рождающиеся здесь и сейчас" истины (даже при соблюдении Ваших условий к их зачатию и ведению процесса родов) сплошь и рядом не имеют к истине никакого отношения.
Мне кажется, что смешивать, как это у Вас произошло - особенно, под конец статьи, философскую и гражданскую позицию при обсуждении проблемы мифа и истины - примерно как смешивать в одной посудине молоко с лимонным соком.

Элле
- at 2009-02-13 10:44:45 EDT
Истина – это то, что здесь и сейчас рождается в споре, в честном сопоставлении опыта с опытом, мысли с мыслью, в искреннем стремлении к постижению реальности. Прав был Гёте: Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой. Каждый день. Вчера, сегодня, послезавтра… По любому календарю.
..................................
Позитив статьи - анализ очень актуальной философии жизни и истины.
Проблемы -
1)в бою зачастую побеждает не тот, кто формально прав, а кто хитрее-ловчее-тренерованней-коварней...на соцпомойках и дуэлях это проверено миллионы раз - неправый негодяй запросто может выиграть бой...хуже того - любые войны-бойни очень умело используют в корыстных целях военные бизнесмены...этот средневековый рецепт уже вчера был устаревшим
2)солидная объективная истина и условная многоликая правда не одно и тоже...