©"Заметки по еврейской истории"
Февраль 2009 года

Шуламит Шалит

«Я спою тебе древнюю песню любви…»


(композитор Мордехай Зеира, 1905-1968)

Мордехай Зеира писал музыку. Его время требовало новых песен, и сегодня, собранные вместе, звучащие одна за другой, песни композитора вырастают в символ времени, земли и судьбы…

Как и многие другие израильские композиторы, перечитывая, изучая Танах, он черпал вдохновение в этой великой книге, в судьбах ее героев. А потом героями стали называть и тех, кто возрождал страну Израиля. Имена многих из них давно уже стали легендарными. Тирца Атар, дочь поэта Натана Альтермана, писала: «Это было и есть. / Это каждого времени знак. / Это было и будет, / Пребудет вовеки вот так: /             Они жили, живут, / Это было и будет – / На библейской земле – легендарные люди…»

Она писала не только об отце, но и о его предшественниках и современниках, а среди них были поэты Бялик, Рахель, Авраам Шлионский, Александр Пенн, художники Стемацкий, Зарицкий, Гутман, Рубин, музыковед Соломон Розовский, композиторы Энгель, Стучевский, Мордехай Зеира... Каждый из них огромный красочный мир слов, красок, звуков.

Будущего композитора звали Митя Гребень. Мордехаем Зеирой назвал его на еврейской земле поэт Аарон Ашман. Митя не спорил. Заир – маленький, а в музыке это минор… Значит, он был небольшого роста?

Фира и Фаня Буровые - подруги юности Мити Гребня

Фаня Буровая-Астрахань, родственница поэтессы Юлии Нейман, жившая в кибуце Кфар-Гилади, вспоминала: «Мне он совсем не показался маленьким. Он появился у нас в Москве в рамках движения "ѓa-Шомер ѓа-Цаир", кажется, из Одессы, мы жили на улице Свеченька, точнее, в одном из её переулков, Пушкарёвский 6/4. Неужели прошло почти 60 лет? (Разговор наш происходил, когда самой Фане было уже за девяносто, но память у нее оставалась ясной, даже острой). Он вошёл в комнату и сразу бросился к пианино – черноволосый, крепкий, кудрявый, настоящий цыган. Вот таким он мне запомнился».

Фаня на земле Израиля жила с 1929 года, а сестра её Фира Буровая – с 1924. С Фаней я познакомилась случайно, в бассейне кибуца Кфар-Гилади, к Фире же поехала в мошав Авихайль, под Натанией, специально. Из ее воспоминаний: «Мы прибыли в страну вместе – и Митя, и друг его Ванька – Дудик Вортман, и я. Плыли каким-то итальянским пароходом, у нас даже был небольшой роман, с его стороны, – добавила она, – это помнишь, разумеется, и спустя 60 лет… Они вместе строили дорогу из Бейт-Гана в Явниэль, это недалеко от Тверии, потом дорогу на новое поселение, которое позднее стало городом Афулой… Голодно жили, ох, как тяжко трудились, но много пели… Его музыкальным инструментом была гребёнка, даром ли Гребнем звали, с листком папиросной бумаги… Именно об этой поре – одна из его первых песен "Havu levenim" – "Подавай-ка кирпич". Кто мог держать в руках этот кирпич, тот и строил, кто мог стоять весь день на солнце, тот и мостил дороги».

Ах, что за колоритная личность была эта Фира Буровая, столько лет прошло, а она перед глазами как живая. Грузная, сидит как Салтычиха, с большой палкой в руках, а глаза смешливые и речь пересыпает шутками. Роман у нее, повторяет, с Митей был «с его стороны»... Рассказываю потом о встречах с ней вдове композитора, Сарре Зеира, и она смеется: «Что до меня было, не считается...»

 

Митя Гребень родился в 1905 году в Украине, его слух с детства впитал хасидское пение, слушал он и канторов, но музыке обучали не его, а сестру Люсю. Барышне положено было учиться игре на фортепиано. Так что Митя был в музыке поначалу самоучкой. Учился же он в политехникуме, потом на механическом факультете Киевского университета, но тут учеба длилась недолго. Он примкнул к сионистскому молодёжному движению ѓа-Шомер ѓa-Цаир, был арестован, и вот тогда в одесской тюрьме вместе с другом Ванькой обучился то ли плести лапти, то ли делать войлочные тапки (тут мнения подруг его юности расходились). Одним словом, Митя и Ваня с гордостью стали называть себя специалистами сапожного дела… Юным сионистам предложили на выбор – в сибирскую ссылку или «вон из страны». Так они и возникли в год смерти Ильича на Земле обетованной. Рассказывают, что на стене сарая в кибуце «Афиким» висела табличка: «Сандлярим Митька и Ванька» (сандлярим на иврите сапожники). Та же Фира Буровая познакомила меня с еще одной колоритной личностью. «Только не называйте ее Машей, она у нас Мери!» Мери, вдова Зеэва ѓa-Яма (Морской Волк), ставшего знаменитым первым капитаном первого израильского корабля. Название корабля тоже характерно, «Гозель» его звали, что значит «птенец» или «птенчик». Мери меня поправляет: не Митька там было написано, а «Сандлярим – Микитка и Ванька». Проверить уже не могу, табличка пропала. Мери добавила: «Но имейте в виду, они не только сапожничали, они вместе написали первую израильскую оперу "Кармела", это уже в Бейт-Гане было, и наша общая подруга Мирьям Сегал, потом она стала профессиональной певицей, исполняла арии героини».

Какое время было! Что сапоги потачать, что оперу написать. Сарра Зеира вспомнила забавный случай. Зеэв ѓa-Ям, будущий капитан израильского морского флота, он же один из организаторов кибуца «Афиким», в просторечии Володя Ицкович, но кто ж это помнит сегодня, даже жена его Мери этот факт то ли забыла, то ли опустила за ненадобностью, – проходил как-то мимо сапожной палатки… А надо сказать, что работа сапожника была очень престижной. От него все зависели. Тот, кого командировали, например, в Хайфу, не мог ехать босой, а тот, кто вернулся из Хайфы, продрал подошвы – одна пара ботинок переходила от одного к другому и требовала частых починок. Отсюда и престиж профессии – без сапожника не пойдёшь и не поедешь. Проходит мимо их палатки начальник Зеэв ѓа-Ям и видит, что Митька Гребень держит на коленях вместо заслуженного ботинка лист бумаги, а в руке вместо гвоздей и молотка – карандаш, и выводит он на листке «палочки и нолики, палочки и точки». Именно так и произнес на экстренном собрании наш Морской Волк. Обвинили Митьку Гребня в саботаже, и на три месяца лишился наш герой членства в кибуце… А из этих палочек, точечек и ноликов рождались, как мы видим, чуть ли не подпольно, первые знаменитые песни израильского композитора Мордехая Зеиры.

Сарра заметила, но как-то мимоходом, что об этом я смогу, наверное, прочесть в архиве Зеиры в кибуце «Афиким». Да, такой архив существует, но один из его хранителей Цви Ашкенази, именуемый всеми Чири, приехавший в страну в 1944 году из Югославии, истории этой не знает и смеется, когда я ему все это рассказываю. Он же, в свою очередь, поведал мне историю названия кибуца. Кибуц «Афиким» сначала назывался очень длинно: «ѓа-Шомер ґа-Цаир из СССР», поскольку основан был бывшими российскими сионистами, сосланными в Сибирь. Те из них, кому удалось вырваться из ссылки, добраться до Эрец-Исраэль, сплотиться и создать свой кибуц, не искали ему особого названия, а как бы представились народу – вот кто мы такие и откуда будем. Потом им самим осточертело это длинное название, и они впали в другую крайность, назвав свой кибуц довольно странно – «Некудá» (на иврите – точка). Но и это название долго не продержалось. Речка Ярмух впадает в Иордан к югу от озера Кинерет, там и находится кибуц. «Афик» на иврите «русло». Вот они и придумали новое и окончательное название кибуца – «Афиким». Тут, я думаю, уместно выразить благодарность Цви Ашкенази, это он разыскал для меня уникальный снимок той самой сапожной палатки и сидящих в ней Митьки и Ваньки. Я ему – развеселивший его рассказ, он мне – редчайшее фото.

Митька и Ванька сапожники

Вернемся к нашему композитору, Мордехаю Зеире. Первой его песней, ставшей чем-то вроде гимна молодёжного рабочего движения в Израиле, была «Синяя рубашка». Когда я произнесла ее название на иврите в присутствии своего сына, он вдруг запел «Хульца кхула, хульца кхула». А ведь со дня создания песни прошли многие десятилетия. Опять взаимообмен: сын мне – мелодию и слова песни, я ему – имя композитора. Молодежь, как ни жаль, не слишком интересуется классикой. Сын полагал, что песня «народная»... Это я еще успела сказать Сарре. А она мне: «Если бы вы знали, как удивлялся Митя, что его песни буквально разлетаются по всему ишуву».

Из воспоминаний поэта Якова Орланда (1914, Украина – 2002, Хайфа): «В 1930 году, когда мы познакомились, в Эрец-Исраэль были только два серьезных композитора, Зеира и Адмон[1], других еще не было, и именно их можно считать отцами израильской песни. Мы с Зеирой писали израильские песни почти сорок лет, я – слова, он – музыку". Разумеется, хотелось узнать, как они познакомились. А познакомились они в Иерусалиме, на одном из привычных тогда вечеров, которые назывались «Нэшеф ширей моледет», что по-русски, если сохранить громкость названия, звучало бы как «Песни нашей Родины». Солисты, конечно, были, но только для запева, потому что песни знали и пели все. «Не в солистах дело, а в атмосфере, – сказал Я. Орланд, – а вот этого я объяснить уже никому не могу. Атмосфера – вот что было необыкновенно...»

Кто запел тогда со сцены «Пакад Адонай...», он не помнил, какая-то девушка, но он обратил внимание на щуплого паренька, правда, чуть старше его самого, сидевшего справа. В коротких штанах, слóва шорты тогда не было, загорелый, глаза сверкают... Ну, и Яков, конечно, пел, и у него глаза сверкали, но тут сосед наклонился к нему и шепотом спросил: «Нравится? Это я написал... Ну, музыку...»

Оба были родом из Украины, оба – сионисты с юных лет. И они подружились. «Последнюю песню мы написали за три дня до смерти Зеиры, – сказал Яков Орланд, – а вообще-то его темами было все – израильская хора (ѓora), библейские мотивы, типа песни о царе Шауле, труд, природа…»

Песни М. Зеиры уже пели, псевдоним уже был, только автора никто не знал. То он рыбачил в Акко, то мостил дороги, а когда ушёл из кибуца и приехал в Тель-Авив, то чинил обувь, ставил свет и делал всё, что приходилось – руки у него были золотые – в театре «Оѓель». Он даже вязать умел, у мамы Эсфири научился. Обошёл пешком всю страну, а писал всё время, и разучивал с молодыми свои песни, и дарил их исполнителям, часто единственный экземпляр. Музыкальный критик Менаше Равина назвал его трубадуром Израиля. «Он вслушивался в ритм жизни этой земли, впитывал её звуки, краски, жил её жизнью во всех смыслах», – слова критика в устах вдовы звучали так, как будто она не только мыслями, но и чувством переносилась в пору их общей юности.

Они познакомились в 1927 году, в ансамбле того же Менаше Равина. У ансамбля было такое прозаическое название «Распространение музыки в народе». У Сарры, говорят, был сильный красивый голос. Она училась в учительском семинаре Левинского, была воспитательницей в детских садах, одним из её воспитанников был будущий генерал, впоследствии и глава правительства Ариэль (Арик) Шарон.

Где же он учился композиции? Неужели так и оставался самоучкой? Да нет, у него были замечательные учителя. В Тель-Авиве он брал уроки у профессора Давида Шора, а когда началось строительство фосфатного завода на Мёртвом море, и он нашёл там работу, то в конце недели, каждую пятницу, отправлялся в Иерусалим к профессору Соломону (Шломо) Розовскому, ученику Римского-Корсакова, музыканту, композитору, популяризатору еврейской музыки, написавшему большой труд о знаках кантилляции в Танахе, что принесло ему мировую известность. У Розовского он стал изучать теорию и композицию. Когда же ушел с завода, остался у профессора работать – переписывал всю нотную часть его книги. Через много лет, когда эта книга увидит свет в Америке, профессор Розовский (позднее он вернулся в Израиль) напишет, заметим, по-русски: «Мордехаю Зеире – создателю специфического «зеировского» песенного типа – с пожеланием дальнейшего плодотворного творчества на радость еврейству не только Израиля, но и далеко за его пределами».

С. Розовский                                                                                                                                 9 июля 1957 года.

А вот что отвечает уже знаменитый, уже почти пророк в своём отечестве Мордехай Зеира учителю – тоже по-русски:

26 авг.1957 г. из Т-А

                                   «Дорогой и глубокоуважаемый Соломон Борисович!

С большим волнением, с огромным благоговением, с глубоким трепетом и с неизмеримой благодарностью держу в моих недостойных руках Вашу жизнь, сиречь, Вашу книгу, это великий и очень-очень важный труд. Бедность моего лексикона не даёт мне возможности выразить все те чувства, которые взметнулись во всём моём существе, когда я, не удержавшись, вскрыл пачку, ещё на почте. Случайно вынул я книгу наоборот и, увидев Ваш портрет, уже не должен был смотреть на лицевую сторону книги, ибо знал уже наверное, какое сокровище находится в моих руках. Ваше совсем нескромное посвящение на первом листе чуть не сбило меня с панталыку. Благо, я помню Ваше наставление и никогда не горжусь… Ваши незабвенные слова о честном и неподкупном созидании хранятся глубоко в моём сознании и если слова Вашего щедрого посвящения верны, то никто иной, мой дорогой, как Вы, этому причиной. Спасибо, от души спасибо».

Два замечательных человека, прославивших Израиль, каждый в своей области, и хорошо знавших иврит, писали друг другу на чистейшем русском языке.

Как сложилась дальнейшая судьба композитора Мордехая Зеиры? Её можно изучать на страницах учебников истории, да, пожалуй, и географии. С 1933 года он работает в Хеврат ѓа-хашмаль – Электрической компании, созданной ещё одним знаменитым нашим земляком – Пинхасом Рутенбергом. У двоих в Израиле была одинаковая кличка – у Бен-Гуриона и Рутенберга – обоих уважительно называли Закéн – Старик. Говоря про Рутенберга, добавляли: Закен ми-Нахараим – по названию места, откуда пошла электрификация всей страны… Туда сегодня возят экскурсантов... В Хеврат-ѓа-хашмаль Зеира проработал всю оставшуюся жизнь. Один из старожилов страны, ещё со времён Трумпельдора, Дражнер его звали, начальник Зеиры, сказал: «Не умеете вы весело работать. Песня нужна. У нас же свой композитор имеется. А дадим-ка ему два дня отпуска, напишет песню – получит 60 грошей, по 30 за день, не напишет – вычтем ту же сумму за прогул». Разбогатеть ему не удалось, но израильский музыкальный фольклор пополнился ещё одной, очень популярной песней, ставшей и остающейся по сей день гимном Хеврат-ѓа-хашмаль. И его зажигательно, а как же иначе? – исполняет собственный ансамбль Электрокомпании, как, впрочем, и многие другие песни Зеиры.

Собственно, все, и начинающие и известные солисты и ансамбли, поют Зеиру.

Он был солдатом в британской армии, в Еврейской бригаде. Их перебросили из Сарафенда, ныне Црифин, в Каир… Они ехали по цветущей миндалём земле… Всё было бело-розовым, стоял февраль. Ему казалось, что сама страна, провожая его на чужбину, дарит ему песню, оставалось её записать. Текст некому было сочинить, и он сам написал слова. Ѓодайа – вот это слово. Песнь благодарения. Песнь прославления. И как только оно произнеслось, зазвучала мелодия. «Провожая меня, земля моя, дала ты мне песнь в дорогу; я хранил её в сердце, она берегла меня на чужбине. Когда я пел её братьям, твоим сыновьям, у них спокойнее становилось на сердце, а когда, истосковавшиеся по твоему теплу и доброте, мы вернёмся, то вернём тебе и песню, и как хорошо будет идти в зелени полей». Указание исполнителю: Largo. Con nostalgia. Медленно. Ностальгически.

Можно, и не уезжая, тосковать по стране своей души! «Мы были из хорошего теста», – вспомнились мне слова Мери, жены Зеэва ѓа-Яма. Из одного теста. А ближайший друг и соратник, уже упомянутый поэт Яков Орланд, в предисловии ко второму сборнику песен, вышедшему сразу после смерти композитора, пишет: «Мы знали горестные годы и счастливые часы, сыны маленькой чудесной страны, которую мы так любили; Митя всегда повторял: только тот, кто родился там, умеет любить её так сильно тут…» А Натан Альтерман, второй его постоянный автор, не переставал удивляться способности писать песни как бы для всех, но одновременно и как будто лично для тебя одного – ле-рабим у-ле-бодед.

За каждой (почти) песней есть рассказ, будь то Ѓаю Лейлот, Лайла-лайла, Лайла бэ-Галиль... Я спросила Сарру Зеира, почему так много ночей (лайла – ночь) в этих песнях. Она наивно и серьезно ответила: «Так ведь они и писались чаще всего ночью… Однажды под утро, а, точнее, часа в три пополуночи, заявляются Митя с Яковом Орландом (впрочем, до рождения сына, Юваля, и она сиживала с ними в кафе, то в Касите, то в Арарате), счастливые, выпившие, конечно, и поют дуэтом только что родившуюся песню. О, сколько было таких ночей, таких песен».

А знаете, где и как была написана песня «Лайла, лайла»? В кафе, что на улице Бен-Иеѓуда в Тель-Авиве. Впрочем, это было даже не кафе, скорее, магазин крепких напитков, но было там и несколько столиков. Когда закрывались театры, кинотеатры, кафе – богема шла сюда. А хозяин смотрел на них печальными глазами. Ему было грустно, что евреи пьют и пьянеют. Так что напитки он отпускал, но лицо его при этом тосковало. Так его и прозвали: Грустный еврей. Говорили: «Ну, а теперь пошли к Грустному еврею».

Записывать Саррины рассказы оказалось большим удовольствием: «А пить, знаете, не все умели. Поэт Александр Пенн как Маяковский, он ему подражал, держался еще прямее, а Альтерману хватало рюмки-двух. Выпьет, опьянеет сразу, и становится нешама шель бен-адам (душа-человек). В такие минуты он всё время порывался что-то пропеть. Лайла-лайла, руах оверет, – говорил он протяжно, – проносится ветер, – лайла-лайла – hома-hа-цамерет – шелестят кроны деревьев, – и почему-то скрежетал зубами. Сколько мог терпеть это Зеира?

«Дай списать слова, – сказал он поэту в одну из таких ночей, тоже подвыпивший, а потому ещё более чуткий к неточному звуку, – может удастся спасти твои слова от рабского прозябания»… Альтерман будто не слышал, вероятнее всего, только эти две строчки и жили пока на свете. Но через несколько дней он принёс вдруг листочек, а на нём все четыре строфы.

                       Лáйла, лáйла, ѓарýах говэрэт                     

                       Лáйла, лáйла, ѓомá ѓацамэрэт                   

                       Лáйла, лáйла, кохáв мэзамэр.                    

                       Нýми, нýми, кабú эт ѓанэр   (2 раза)                      

                      

                       Лáйла, лáйла, ацмú эт эйнáих

                       Лáйла, лáйла, бадэрэх элáих

                       Лáйла, лáйла, рахвý хамушúм

                       Нýми, нýми, шлошá парашúм (2 раза)

 

                       Лáйла, лáйла, эхáд ѓая тэрэф

                       Лáйла, лáйла, шэни мэт бахэрэв

                       Лáйла, лáйла, вэзэ шэнотáр

                       Нýми, нýми, эт шмэх ло захáр (2 раза)

                      

                       Лáйла, лáйла, ѓарýах говэрэт

                       Лáйла, лáйла, ѓомá ѓацамэрэт

                       Лáйла, лáйла, рак ат мэхакá.

                       Нýми, нýми, ѓадэрэх рэйкá… (2 раза)

                      

                       Ветер крепчает,

                       Шелестят кроны,

                       О чём-то поёт звезда.

                       А ты погаси свечу

                       И закрой глаза.

                        Трое всадников скачут к тебе.

                       Но первый пал жертвой хищников,

                       Второй погиб от меча,

                       А третий забыл твоё имя.

                      Ты ждёшь, а дорога пуста…

Какая странная, загадочная колыбельная песня. Кто-нибудь вообще задумывался над её мрачным содержанием? И при этом песня «Лайла, лайла» из любимейших в Израиле. И не только в Израиле. Сын композитора рассказал, как он ехал по ночному Нью-Йорку и в машине слушал концерт по радио. Был какой-то конкурс, выбирали по две лучшие песни от каждой страны. И тут зазвучали, одна за другой, две песни на музыку его отца «Лайла, лайла» и «Шней шошаним»…

Я помню, как в той, нашей прежней жизни, в конце 70-х годов прошлого века, мы переписывали на магнитофонную ленту драгоценнейшую пластинку Яффы Яркони, с другой песней М. Зеиры «Давид мелех Исраэль» (более лиричную, чем популярная в более поздние годы), и так же, как писатель Анатолий Кузнецов, уже из Лондона, спрашивал Шломо Эвен-Шошана, «кто такая» Яффа Яркони, так и мы спрашивали друг у друга, потому что от песни замирало сердце. И повторялась вековечная несправедливость: и мы почти не интересовались именем композитора. А теперь вот я сама рассказываю об авторе этой и других израильских песен, прослушала, если не все, то большинство его сочинений, много раз бывала в его доме, в Рамат-Авиве, на улице имени поэта Я. Фихмана, беседуя с его вдовой, с его друзьями...

К темам Танаха композитор обратился уже в начале своего творческого пути, может, потому что отец его был религиозным евреем и брал мальчика в синагогу, и какие-то нотки хасидского пения отпечатались в памяти, но и в более поздние годы М. Зеира возвращался к ним неоднократно. И все-таки надо заметить, что в ранний период творчества, особенно в 30-е годы прошлого века, он во множестве сочинял мелодии, очень напоминающие русские, революционные, похожие на марши, с которыми вчерашним интеллектуалам легче было вставать на рассвете и брать в руки кирку и лопату, впрягаться в тяжёлую физическую работу. Может быть, это был единственный раз в истории человечества, когда не было антагонизма между рабочими, крестьянами и интеллигенцией как социальными классами, ведь все эти «классы» часто представлял один человек, как правило, из интеллигентной семьи, приехавший из России, Литвы, Польши, Румынии, Германии. Нормой было личное участие в со-зи-да-нии – своими руками строить и сеять, делать все, что требуется.

Интеллектуалы первыми приняли идеи политического и практического сионизма. Композитор, поэт, философ и он же, и это главное, – пролетарий, строитель и пахарь. Не было такой профессии как поэт или композитор. Мы говорим о том периоде, когда рабочее движение не то чтобы презирало, но явно игнорировало интеллектуальный труд. Всё подчинялось главной идее – строительству очага, постоянного дома для евреев всей планеты. И Мордехай Зеира разделял эти идеи, принимал их всей душой – и строил, и рыбачил, и сапожничал, а с 1934 года и до самой смерти, до июля 1968 года, об этом мы уже говорили, работал в Хеврат ѓа-хашмаль. Позднее уже стали заботиться о всестороннем образовании и развитии своих талантов. Кибуцы, например. Не секрет, что именно из кибуцев вышли лучшие воины и военачальники, и художники, и поэты, и музыканты. Но чтобы стать учителем, поэтом, композитором, воспитателем в детском саду и уважаемым при этом человеком, надо было обладать блистательным талантом. Не требовалось объяснять, кто такой Шлионский или Зеира. Или, например, воистину легендарные воспитательницы детских садов Вова Хаскина, Поля Рехтер или Хая Бренер, жена писателя Иосифа Хаима Бренера… Это были воспитатели Божьей милостью.

Поля Рехтер

Вот и Сарра Гутман решила учиться на воспитательницу, ну, и пела в хоре. У неё было сопрано. А у Мити Гребня – тенор. «Впоследствии о нас говорили: повстречались сопрано с тенором. К его приезду, в 1924 году, я была уже пять лет в Израиле. Я была ватика, старожил, а он оле хадаш (новый репатриант), и я его "абсорбировала". А "любовная" абсорбция пошла быстрее».

Она родилась в Одессе и девяти лет от роду «приплыла» на прославленном пароходе «Руслан», вместе со многими знаменитыми потом людьми, к берегам Яффы – тогда не говорили Яффо, говорили Яффа. Плыли они две или три недели, она уже точно не помнила, можно, сказала, проверить. Пароход не мог подойти к берегу. Подплыла лодка. «Стоял араб в шароварах, на корме, хватал и бросал евреев в руки другого араба, что стоял в лодке, а затем нас – бабушку, маму, троих детей отправили в греческий монастырь, а остальных – в другие места». Вскоре поселили их в арабском доме, хозяйку звали Эм Эль Абед, мать Абеда, по имени старшего сына, такой вот обычай: арабы родителей называют по именам детей, а не наоборот, как это было привычно российским репатриантам. С тех пор Сарра понимала по-арабски, немного. «А потом появился Митя, и так, с музыкой, мы прожили большую жизнь».

Сарра Зеира, вдова композитора. Скончалась в 2001 году, пережив мужа на 33 года

Мы говорили о популярности песен Зеиры в Израиле и Америке. Но их поют и в России, и, как оказалось, в Грузии. Тбилисский камерный еврейский хор (руководитель и дирижер Леонид Безродный) уже в годы перестройки исполнял в большом концерте четыре песни Зеиры, только имя его было написано в программке так: М. Зеир. Этим странным именем заинтересовалась молодая грузинская еврейка по имени Ира. Гостивший в Тбилиси тогдашний заместитель мэра Тель-Авива Ицхак Арци, отец известного певца Шломо Арци, по возвращении из Грузии позвонил Сарре… У Мордехая Зеиры были, кроме сестры Люси, и два брата – Лёня и Ося. Люся жила в Москве, мужа её звали, как и брата, Митя Гребень, ибо были они двоюродными братьями. Тот Митя стал советским генералом, и в доме, где, впрочем, жила и мама Люси, Эсфирь – имя сиониста Мити Гребня не произносилось, а только имя Мити Гребня – генерала! А Ося жил в Тбилиси. И вот его-то дочь – грузинская еврейка Ира и разыскивала, когда настало время, сиониста и композитора, это они уже знали, Митю Гребня из Киева. Так у Сарры обнаружилась в Тбилиси родня мужа. Некоторые из членов семьи живут сейчас в Израиле. А что же мама – Эсфирь? Он ведь не виделся с нею с 1924 года. Не было возможности узнать друг о друге? Да, так оно и было. Они и ушли, мать и сын, в лучший мир, не повидавшись. «Митя, – сказала Сарра, – помнил и любил её всегда, а писать в генеральский дом нельзя было. Это мы знали».

Публикация поэмы Евг. Евтушенко «Бабий Яр» вызвала бурю в еврейской среде во всех уголках мира. Евреи плакали, читали «Бабий Яр» на всех языках (у меня хранится вариант на идиш, записанный рукой покойной мамы и бережно сохраненный ею), писали автору письма и стихи. Вот и у Мордехая Зеиры неожиданно написалось по-русски письмо в стихах… Излил душу. Не отправил. Это было в 1962 году. В постскриптуме он написал: // Вот у меня была в России мама, / Есть брат, сестра. Позволь тебе сказать, / Что для неё была большая драма / До самой смерти сына не видать. / Ну, а твоя – жива ль ещё, Евгений? / Счастливых много дал ты ей минут? / Моя жила без радостных мгновений, / И к ней уж ни уста, ни песни не прильнут. / Вот широка страна твоя родная, / И много в ней лесов, полей и рек. / А я другой такой страны не знаю, / Где б мать не мог увидеть человек.//

Помнил о матери всегда и страдал. Я как-то подумала, неужели Митя Гребень, став израильским композитором Мордехаем Зеирой, совсем перестал думать о России, не интересовался, как мы – там? И вот нашла ответ. Он где-то прочёл стихи Маргариты Алигер: «Мама, мама, ни слезы, ни слова». Его взволновали строчки: «Мать моя сказала: "Мы евреи. Как ты смела это позабыть?"» И ещё: «В чём мы провинились, Генрих Гейне? / Чем не угодили, Мендельсон?» Упоминались там и Маркс, и Эйнштейн, и Левитан, и... Чарли Чаплин… И ещё: «Я не знаю, есть ли голос крови! / Только знаю, есть у крови цвет…» Он написал Маргарите Алигер: // Я долго не знал, что ты тоже еврейка, / Но чувством каким-то шестым угадал… / Вдруг новый твой стих, как в мороз телогрейка, / Мне сердце согрел и привет передал!//

Письмо длинное, тоже не отправил. А куда, собственно, он мог отправлять свои стихотворные письма?.. Он спорил с ней и поддерживал её – наивно и трогательно. Человеческий документ. «Никому, – писал он, – не изменить антисемитов. Даже пейзаж Левитана напоминает им, что художник – иудей». //У крови есть цвет, ты права, дорогая, / И алый пожар нашей крови горит – / Но есть у ней голос! (ты пишешь: «не знаю») / И он через тысячи вёрст говорит!..//

Он никогда не забывал ни русского языка, ни своих братьев – там. В годы, когда мы, по крайней мере, старшие, родители, ловили каждое слово об Израиле, израильский композитор со вполне счастливой творческой судьбой ловил каждое слово о положении евреев в СССР… А иногда даже брал карандаш и бумагу и писал в никуда – дорогим далёким братьям в «свободной», это слово он берёт в кавычки, стране. Не судите его, поэты, он поэтом себя не именовал, просто душа болела и говорила по-русски… И хотелось переслать им, нам – привет и надежду.

У нас клочок земли. Есть земли больше нашей,

А ненависти там больше, чем земли!

У нас клочок, но нет на свете краше –

У нас сады в пустыне зацвели!..

Мы помним вас и ждём вас неустанно,

И верьте так, как мы: ещё настанет час,

Тот – выстраданный, светлый, долгожданный,

Когда в стране своей обнять мы сможем вас…

Он совсем немножко не дожил до большой алии семидесятых. Как бы исполняя его волю, новых репатриантов встречала, и привечала, и учила ивриту, и учила их правильно петь на иврите Сарра Зеира, как учила и гордости за сделанное до них, и надеялась на их участие, и вклад, и любовь. Кто только не прошёл её школу! Она обхаживала каждое новое дарование, как нежное деревце. Маша Лехциор, Израиль Фейгельсон, Ася Давыдова, Нюта Ритова, Нахум Гольденфельд, Иосиф Аджиашвили, Борис Агеев… Бывали и огорчения. Мы же такие разные, благодарные и не очень. Когда ее «подшефные» пропадали надолго или исчезали совсем, она горевала. И – прямой человек – всем и всему давала свою оценку. А они исполняли, разумеется, и песни Зеиры, который верил, что «Тот час придёт, ибо ничто не вечно! / И звери, унижающие Вас, падут…»

Сарра как-то очень лично и остро переживала сообщения об антисемитизме в новой России: «Да, у зверей остались детёныши…»

Однако вернёмся к песням. Всех не назвать, не перечислить. Мы слышим их постоянно. Говорят о влиянии на творчество Зеиры канторского пения, русского романса, и это верно, но он вслушивался и в йеменские народные мелодии, и настойчиво изучал, особенно с профессором Розовским, знаки кантилляции в Танахе, хотел доискаться, как пели левиты в Иерусалимском Храме, а писатель Иеѓуда Бурла, родом из Дамаска, с полной серьезностью убеждал его, что именно так и пели в Храме, как он сочинил, что Зеира близок к истине... М. Зеира писал и для детей и писал ѓоры – танцевальную музыку, и писал для театров «Оѓель», «Мататэ»...

Сотни людей, порой, бывали свидетелями рождения новой песни.

В 1954 году в «Мило», популярном клубе творческих работников – художников, артистов – устроили весёлый Пуримский карнавал. Они пришли в разгар веселья – супруги Зеира и неразлучный с ними поэт и переводчик Яков Орланд. В зале закричали: «Зеира – новую песню!». Поэта и композитора с бутылкой и закуской закрыли на кухне. Через час их выпустили. Зеира, тенором, запел песню «Шир самейах». А сидевший в зале Моше Шарет, тогда министр иностранных дел, тут же написал ноты на салфетке, и через пять минут весь зал пел «Шир самейах» – «Весёлую песню»… И всем казалось, что это они – участники создания новой песни.

Другая история. Композитор гулял по Иерусалиму. Из окна подвального этажа донеслось странное пение. Какие необычные звуки, и Зеира, в ком музыка звучала всегда и который был очень чуток на новый звук, остановился, замер. Йеменский старик укачивал ребёнка. Так родилась колыбельная для Сарры. Он вообще выделял йеменитов. А самая первая песня Зеиры «Пакад Адонай» известна сегодня, как «Ле-моледати» («Родине»), но часто ее называют по первым словам «Бэ-керэм Тайман» (на иврите Йемен – Тайман), и все восточные евреи уверены, что она из их народного фольклора, мало кто догадывается, что написал её чистейшей воды ашкенази… Нет такой вечеринки, где бы она не звучала, не завораживала ритмом и эдакой восточной величавостью…

Иерусалимский поэт Ицхак Шенхар подарил певице Рэме Самсонов стихи, она принесла их композитору. Но ему не писалось. «Ма омрот эйнаих» – прочёл он вслух и отложил в сторону. И забыл о стихотворении. Через год тогдашний министр просвещения Зяма Аран, которому надоели песенные фестивали, взял у десяти поэтов по стихотворению и послал их десяти композиторам. Зеира открыл конверт и, к его величайшему удивлению, прочёл: «"Ма омрот эйнаих". Текст Ицхака Шенхара»… Верно говорят: всему своя судьба. Он сел к фортепьяно и мгновенно написал песню.

С этой песней связана ещё одна история. Та же Рема Самсонов отправилась в 1957 году в Москву, на Всемирный фестиваль молодёжи и студентов. Вернувшись, она рассказала, как она пела перед огромной аудиторией, а в первых рядах сидели почтенные седые и взволнованные люди, и она видела всех и каждого очень отчётливо. Она запела «Ма омрот эйнаих» («О чём говорят твои глаза»), и вдруг такие невинные и нежно-любовные слова обрели новый смысл, она пела сидящим перед нею людям: я знаю, о чём говорят ваши глаза… Я понимаю вашу тоску и понимаю, как всем вам радостно слышать тайное, а в это мгновение – такое свободное слово на нашем, запрещённом у вас, но живом древнем языке… // О чём говорят твои глаза в ночи, / Два огонька, как искорки во тьме, / О чём ты думаешь, мой друг, когда молчишь //…

Яков Орланд, автор многих песен на музыку Зеиры, был уже в годы перестройки в Москве, гостил и у знаменитого в Израиле журналиста, политического обозревателя и знатока иврита Сергея Прокофьева, а на прощанье Наташа Сергеева, жена Сергея, передала ему свой перевод песни «Ѓаю лейлот». Яков сказал Сарре Зеира, что в Москве её поют «уже все». С любезного разрешения авторов привожу слова этой песни. Текст – Яков Орланда. Перевод с иврита Наталии Сергеевой.  

            Та ночь была – душа моя ей верит –

            И верить будет до последних дней.

            Ждала меня меж Дганьей и Кинерет

            Повозка жизни хлопотной моей.

                       И он сказал – послушай-ка, милашка,

                       Я тёплый дом построю для тебя,

                       А ты мне сшей красивую рубашку –

                       Тянуть твою повозку буду я.

                                   Был он статен и горд

                                   И прекрасен, как песня,

                                   Ноша крепким рукам

                                   Не была тяжела.

                                   Для шитья собрала я

                                   Всю лазурь поднебесья,

                                   Цветы золотые у солнца взяла.

            Та ночь была – душа моя ей верит,

            Тогда он говорил мне вновь и вновь,

            И клялся он меж Дганьей и Кинерет,

            Что сбережёт великую любовь.

                       Но как-то раз домой его ждала я,

                       Предчувствуя беду в ночной тиши.

                       Скажите мне – быть может, кто-то знает,

                       В каких краях любимый мой лежит?

                                   Горько плакала я –

                                   В сердце больно и тесно.

                                   Долго шла я в полях –

                                   Милый мой, где же ты?

                                   И несла рукоделье

                                   Из лазури небесной,

                                   Где луч золотой вышивал мне цветы.

            Та ночь была – душа моя ей верит –

            И верить будет до последних дней…

            Историю песни «Шней шошаним» («Две розы», хотя для точности шошана переводится как лилия) Сарра Зеира рассказала в телепередаче всему Израилю, а я её пересказываю вкратце, чтобы мы вместе перенеслись в то далёкое лето, когда им так легко дышалось и писалось, и всё им помогало – сам воздух они любили, и дружбу свою любили… Сарра сидела в кафе «Касит», слева сидел её Митя, справа – его друг и коллега Яков Орланд. Подошла цветочница. В корзине были розы. Митя преподнёс ей алую розу, Яков купил белую. «Ну, чем не сюжет!» – сказала рыцарям рассудительная Сарра. Так родилась эта песня, тут же, на месте. «Когда у них бывал отрешённый вид, я уплывала в молчание»... «Я спою тебе древнюю песню любви…» – это легенда о неразлучных влюблённых. Две розы – одна белая, другая алая – цветут в саду, пока чья-то рука не сорвёт одну из них. Никто не знает, кто похитил розу, но сердце оставшейся разбито навсегда.

А сколько песен Сарра выбросила в мусорную корзину. «Почему, Сарра?» – «Потому что он иногда так влюблялся в какую-нибудь мелодию, что его собственная напоминала мне ту...»

На прижизненном сборнике своих песен М. Зеира написал жене, в столбик:

                                               Судье неподкупному,

                                               Другу бесценному,

                                               Исполнительнице несравненной…

            Судя по песням, можно сказать, что М. Зеира и его ближайшие друзья-поэты угадывали ход мыслей друг друга, и общий процесс работы был скорее творческим наслаждением, нежели принуждённым изнурительным корпением над листом бумаги. Слова мелодичны, а музыка поэтична. Когда-то Бялик, по словам художника Нахума Гутмана, сделал на одной из их совместных работ такую подпись: «Твои рисунки для моей книги – драгоценные украшения из золота и лазури. Да будет твоё – твоё и моё – твоё». С такой душевной щедростью относились и они друг к другу: Альтерман и Зеира, Александр Пенн и Зеира, Орланд и Зеира…

Лёгкая, счастливая, ровная судьба. Но последние двадцать лет болело сердце. И было шесть инфарктов. Когда увозили с последним, лежа на носилках, в лестничном пролете, он сказал: «Так много ещё надо сделать»…

По названию последней песни, найденной под грудой рукописей, назван второй сборник песен Мордехая Зеиры – «Ещё одна песня». Когда он написал именно эту песню, Сарра не знала. Почему – единственный раз в жизни – не показал ей, не дал попробовать первой – на язык, на слух, – она же всегда была первой? Что это было, его прощальное письмо? И я вижу: слева – Посвящается и два тихих знака – первые буквы её имени. С и З (на иврите син и заин)… Потом карандашом, тонкой линией, зачёркнуто. «Не знаю, – сказала Сарра задумчиво, – будто стёрто и не стёрто. Может, сначала посвятил мне, а потом рассердился за что-то. Видите, написано и зачёркнуто…»

На шлошим, тридцатый день после его ухода, как и положено, состоялось открытие мацейвы (надгробия, памятника). А вечером в клубе «Мило» собралась публика, народу набилось видимо-невидимо. И Рэма Самсонов спела эту последнюю песню, и не стыдно было плакать, потому что и сосед слева утирал слезы, и соседка справа. А Сарра вышла из зала.

Я попыталась перевести слова этой последней, самой последней песни замечательного израильского композитора Мордехая Зеиры. Композитора, песни которого живут, переходя от поколения к поколению. Бывают периоды, когда песня, как уголек, вроде погасла, совсем уже не слышна, а потом рождается новый голос, и песня оживает, и опять живет и волнует чье-то сердце.                                

Уходят в бездну дни и ночи - в пустоту.

Все нежные слова, несказанные, тают,

А сердце всё стучит - в нём бьётся песнь моя,

Ещё одна, ещё одна пропетой хочет быть…

 

Как сможем мы любить, слов не произнося?

Но где найти мне вас, нестёртые слова?..

Уходят в бездну дни, но для одной тебя –

Последней песни звук

Как прежде и всегда…

P.S.

Сарра Зеира скончалась в 2001 году.

Незадолго до кончины мы с мужем по просьбе Сарры возили ее на торжественный вечер, посвященный памяти композитора Мордехая Зеиры, организованный в каком-то огромном зале в Бат-Яме.

 И неожиданно для меня, почти все, о чем я сейчас рассказала, с цветочницей в короткой юбочке и с розами в плетеной корзинке, прямо из моей радиопередачи вошло и ожило в сценарии этого вечера.

 


Примечание

[1] Адмон (Горохов) Едидья  (род. в 1894 г. в Днепропетровске, в Израиле с 1906, учился в США и Франции, скончался в Тель-Авиве в 1985).


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1059




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer3/Shalit1.php - to PDF file

Комментарии:

Рыжий
Tel-Aviv, Израиль - at 2011-11-06 15:27:53 EDT
Спасибо за статью.
На сайте ЗемерРешет есть много фотографий Мордехая:
http://www.zemereshet.co.il/gallery.asp?artists_id=22

Леонид Гребень
Иерусалим, Израиль - at 2011-06-04 13:53:34 EDT
Ещё одно небольшое уточнение. Упоминаемый в начале статьи про Мордехая Зеиру московский переулок называется Пушкарёв, расположен между улицами Трубная и Сретенка.
Леонид Гребень
Иерусалим, Израиль - at 2011-05-28 12:45:51 EDT
Хочу уточнить некоторые факты из биографии моего дяди-Мордехая Зеиры, старшего брата моего отца Иосифа, и некоторых их близких родственников. Их сестра - моя тётя Люся - была замужем за Митей Местечкиным,двоюродным братом Мордехая Зеиры, упоминаемым в этой статье как генерал. К сожалению, это неточно - он был полковник, прошел войну, дошел до Берлина.
Эту же фамилию Местечкина носила моя бабушка Эсфирь, мама Мордехая Зеиры. Браки между двоюродными братом и сестрой были нередки в еврейских семьях.

Петя Гребень
Москва, Россия - at 2011-05-26 09:40:45 EDT
Здравствуйте, шалом алейхем!
Как же интересно было читать не просто замечательную статью про известного композитора Мордехая Зеиру, но и про брата моего деда, Митю Гребня. Тем более, что мне как и автору довелось не раз бывать в гостях у Сары Зеира и даже играть на пианино одного из праотцев современной израильской песни...

Ontario14
- at 2009-02-08 17:55:38 EDT
За каждой (почти) песней есть рассказ, будь то Ѓаю Лейлот, Лайла-лайла, Лайла бэ-Галиль... Я спросила Сарру Зеира, почему так много ночей (лайла – ночь) в этих песнях. Она наивно и серьезно ответила: «Так ведь они и писались чаще всего ночью… Однажды под утро, а, точнее, часа в три пополуночи, заявляются Митя с Яковом Орландом (впрочем, до рождения сына, Юваля, и она сиживала с ними в кафе, то в Касите, то в Арарате), счастливые, выпившие, конечно, и поют дуэтом только что родившуюся песню. О, сколько было таких ночей, таких песен».
************

"Ѓаю Лейлот":

http://www.berkovich-zametki.com/Forum2/viewtopic.php?f=8&t=710