Две рецензии
Содержание
Эйтан Финкельштейн. «Лабиринт»,
издательство «Новое литературное обозрение». Москва. 2008.
Роман «Лабиринт» был бы образцом классического
жизнеописания, кабы не множество «но». Даже начинается он не с рождения или
раннего детства так и оставшегося безымянным героя, а с его тринадцатилетия. И это не случайно, ибо именно в тринадцать лет
еврейский мальчик становится совершеннолетним, становится мужчиной, ответственным
за свою судьбу и за судьбу своего народа. То есть, здесь нет классического:
«Детство», «Отрочество», «Юность», а сразу – «Зрелость»!
Действие же романа начинается в июне 1939 года. Так
пишет влюблённый подросток-герой в дневник предмету своего обожания: «Очаровательной
Жанне в память о розовом закате июня 1939 года». И только мы, читатели, знаем,
что до Второй Мировой Бойни осталось всего два месяца. Знаем, что впереди не
просто трагедия, а Катастрофа – коллективное жертвоприношение целого народа.
Как знаем и о грядущей Ленинградской блокаде, в которую попадёт герой. Но это
знание не уменьшает пристального интереса к перипетиям существования этого
человека, действительно героического, всегда в противостоянии, всегда в обороне
своего «Я», всегда по-настоящему одинокого, одного, до самого своего, почти
мученического, конца. И, наверное, оттого, при чтении никогда не исчезает
тревога, а подчас и ужас!
А было ли нечто близкое к состоянию счастья в
жизни этого человека? Было! В довоенной, досоветской Литве, когда была у него
семья – мама и папа, бабушка и сестра, друзья, возлюбленные. «Если я когда-то и
вспоминал что-то светлое и радостное, то перед глазами всегда возникал тот
фейерверк молодости, беззаботного веселья, фантастических надежд и моря, моря
любви. Чистой, наивной, безбрежной». Вот и всё счастье, что было отпущено этому
одновременно обычному и необыкновенному человеку.
Всю семью его ждала одна участь – полечь
безымянными в ямах в Панарах. Кстати, в вину герою Литовское КГБ вменило в
частности и посещение этих самых ям, где возлагал он букетики полевых цветов в
память всех нашедших здесь покой. Все родные героя, несмотря на свою физическую
смерть, «остались» с ним, в его памяти, остались навсегда. Роман и начинается,
как мидраш, как некое предание народа Книги: «Папа сказал…». И, позже, когда
родители его ещё были живы, повторяется и повторяется: «Мама сказала…», «Мама
ничего не сказала», «Папа ничего не сказал»... Вот этот, постоянный, почти
библейский, указывающий на особую важность, повтор, как бы пропадающий в
середине повествования, появляется и в самом конце:
Папа сказал...
Мама сказала...
Я их не услышал.
Это и был выход из лабиринта жизни – в смерть.
А жизнь его не щадила: в первый день войны старший
вожатый пионерлагеря, он же – бывший проводник Коминтерна Гриша Карнаухас сумел
вывести своих воспитанников из Паланги и, одному ему ведомыми дорогами,
добраться до Ленинграда. Пятнадцатилетний мальчик-«барчук» оказался в блокадном
Ленинграде. Там вместе с другим «барчуком» и своим другом Лазиком оказался он в
ремесленном училище, а позже на Металлическом заводе. Очень необычно описывает
Финкельштейн психологическое состояние подростка во время блокады. Поскольку
мальчики работали слесарями на спецучастке, где и жили после того, как их ремесленное
училище было уничтожено немецкой бомбой, то завод оказался как бы коконом,
внутри которого и проходила жизнь. И это не был анабиоз! В этом удивительном
существовании, с постоянным чувством голода, со слабостью от него, когда
хочется спать, и спать, и спать, приходится тут же, на заводе, посещать ещё и
вечернюю школу. И это хоть и не ощущалось как победа над собственной плотью,
над собственным эго, на самом деле было ею. Много пришлось пережить юноше – и
заводское общежитие, где ему было отведено место на полу, и угрозу службы в
армии, и столь же драматичное поступление в институт, и студенческое общежитие,
где он ни с кем из однокурсников не сошёлся. Спасением стало увлечение наукой и
общение с одним из настоящих учёных – профессором Царёвым.
В романе Финкельштейна герой – не рефлектирующий
интеллигент, он человек действия, он всегда занят, ему всегда некогда, он то до
забвения занимается наукой, то ездит с опасными поручениями в Грузию, в Литву,
потом отбывает срок за инакомыслие, потом оказывается в эмиграции в Израиле,
где, предчувствуя как мало ему осталось, пишет воспоминания.
Очень узнаваемой получилась у автора картина
советской диссиды. В первую очередь это своеобразные портреты Академика и
Писателя, с их прямо противоположными взглядами на мир, на общество, на
человека, на страну. Непосредственными получились и краткие, но очень
характерно-выразительные силуэты предводителей грузинского диссидентства и
литовских церковников, и «отказников» – активистов движения за еврейскую
эмиграцию из СССР. Но, мы, читатели уже знаем, что позже произошло с этими
людьми, да многих, попросту уже и нет в живых.
Финкельштейн, устами своего героя, говорит: «Жизнь
представлялась мне данностью, отпущенной свыше. Данность эта была сурова,
несправедлива и всегда направлена против меня... Конечно, кого-то данность
гневом обошла, кого-то даже сделала своим баловнем, но в любой момент могла
раздавить и того и другого». Как некогда сказал один из самых умных людей
нашего времени: «В СССР прав нет ни у кого, у номенклатуры существуют лишь привилегии».
Так автор вводит в роман своё понятие данности. И он же объясняет
механизмы её действия: «…жертва всё той же данности, которая проглатывает людей
просто потому, что не может иначе». Впрочем, до эмиграции герою романа кажется,
что такое может происходить только в СССР или при других тоталитарных режимах.
Увы, «данность» существует всюду, в любой стране, государство враждебно
человеку, а бюрократия, понятие интернациональное, всегда является неким
выходом мирового Зла, потому и не получает герой Финкельштейна в Израиле статус
«Узник Сиона». Глаза чиновников во всём мире смотрят сквозь человека!
Жизнь героя в эмиграции описана тоже необычно.
Никогда ещё мне не приходилось читать столь правдивое, откровенное
повествование о русских евреях в Израиле. В эмиграции посещают его бывшие, ещё
с юности, знакомцы. Подчас и Павлик, и Саввик с Жанной кажутся почти
карикатурными, на самом деле они трагикомичны. Когда-то было дано такое
определение еврейской нации: «сходство характера на почве общности судьбы». Увы,
после Освенцима определение это оказалось неверным.
А евреям Российской империи, а позже и СССР,
пришлось кроме физического уничтожения, пережить ещё и духовную трагедию.
И вот наш герой, настоящий ГЕРОЙ, в маленькой
каморке дома для престарелых в Нетании пишет воспоминания о своей жизни, о
людях, встретившихся ему, обо всём, что случилось, что пришлось ему пережить.
И там, в Израиле, впрочем, как и повсюду, это оказалось никому не нужным, не
востребованным. Да и кому нужна она – голая, бесстыжая, жестокая правда!
Герой размышляет: «...Говорят – рукописи не горят!
Но так ли это? И самая ли страшная беда для рукописи – огонь? Книгу, в конце
концов, могут и издать, но понадобится ли она кому-нибудь, станет ли её кто-то
читать?» В этом Финкельштейн солидарен с И. Бродским: «Не знаю, что хуже:
сжигать книги или не читать их». Вот где и вправду, настоящий ужас, ужас пострашней
чем «451 градус по Фаренгейту».
«В один прекрасный день» (как пишет автор) герою
удалось со своего балкона в Нетании «заглянуть за горизонт», и он, наконец, «оказался
в родном Вильнюсе». Но что это? Знакомый и одновременно незнакомый город, знакомые
и одновременно незнакомые людей, с которыми он не может говорить. При этом они
не понимают его не потому, что он забылся и пытается говорить с ними на иврите.
Ведь даже «волны Средиземного моря шептали какие-то непонятные слова...». «Я
хотел закричать, но только раскрыл рот...»
«Вот так кончается мир, не взрывом, но всхлипом» –
эти строчки Т.С. Элиота могли бы стать эпитафией герою романа
Финкельштейна «Лабиринт».
О двенадцатом
номере альманаха «До и после»
Берлин,
«...и
любой эмигрант на закате речист, как Мессия...
Ибо обе
судьбы он изведал на этой земле...»
Ольга
Бешенковская
Недаром выходящий в Берлине уже 12 лет
альманах-ежегодник называется «До и после». В нём публикуют свою прозу и эссе,
поэзию и публицистику, переводы, люди, прожившие большую часть своей жизни
«там» (в бывшем СССР), и осмысливающие своё существование, истинность
предназначения, выплёскивающие свой жизненный опыт «здесь», в эмиграции. Это люди,
о которых и писала в своём стихотворении Ольга Бешенковская, те, кого
«...пинком отпустила к истокам таможня...» и продолжает поэт «...для того и
границы, чтоб кто-то их смог пересечь...»
Обо всех авторах альманаха можно сказать словами
Варлама Шаламова: «Новая проза может быть создана людьми, для которых
художественное преображение не является чисто литературной задачей, а долгом (курсив мой – И.И.), нравственным
императивом. Люди сумеют рассказать о знаемом, пережитом, а не только о
виденном и слышанном... Выстраданное собственной кровью выходит на бумагу как
документ души... В искусстве единственный вид индивидуализации – это
своеобразный авторский почерк, своеобразие его художественного почерка...» Нужно
ещё отметить особенное обстоятельство, связывающее почти всех авторов – их
национальность. Почти все они – «русские евреи», и у них, по замечанию одного
из исследователей: «...общность характера на почве общности судьбы...» А жизнь
в Германии для евреев и по сей день непроста и драматична. То, что евреи
продолжают жить в стране, которую Гитлер хотел сделать «юденфрай», способствует
толерантности и демократичности.
Литературный всплеск в эмиграции, на мой взгляд,
обусловлен ещё и тем, что люди отрываются от привычной среды, своего круга
общения, того что нынче учёные называют «коммуникацией». «Здесь» они мучительно
и страстно ищут новых связей, сообществ, собеседников... Но довольно об истоках
литературного творчества авторов.
Год 2008 – год шестидесятилетия государства
Израиль. И двенадцатый номер «До и после» посвящён этой дате. Обложка
альманаха, как и всегда, подчёркивает еврейскую направленность этого издания:
на ней изображён один из еврейских экслибрисов. Захватывающий рассказ о
еврейском экслибрисе предлагает читателям Яков Бердичевский. И в качестве
иллюстраций номера редакция предлагает экслибрисы, из монографии Я. Бердичевского
«Ам Га-сефер» – «Народ книги». Во всех разделах сборника – Проза, Поэзия,
Публицистика и эссеистика, Переводы – работы посвящённые государству Израиль. Это
и рассказы Марлена Глинкина, которыми открывается альманах – «Путешествие в
Израиль» и «Ты не изгнал из Рая, Израиль», рассказы и стихотворения Генриэтты
Ляховицкой, стихи Альберта Лейна «Иерусалим», «Тель-Авив», это поэтический
парафразы Михаила Ваймана «Песнь песней» и «Плач Рахили», стихотворение Семёна
Лурье «Дыхание Ближнего Востока», воспоминания Михаила Горлина о шестидневной
войне – «неизвестные страницы известной войны...» В прозе, в поэзии, в
переводах представлены размышления об уникальной судьбе еврейского народа, его
прошлом, настоящем и будущем...
Исследователь творчества великого писателя Мина
Полянская представляет нам отрывок из своей книги о Фридрихе Горенштейне –
«Плацкарты и контрамарки». Это особенно интересно, т.к. Полянская была дружна с
писателем в берлинскую пору его жизни. В этом небольшом отрывке Полянская много
неизвестного поведала нам о Горенштейне, о его трагической судьбе, сложной
личности. Когда-то Мина Полянская выпускала журнал «Зеркало загадок», где Ф. Горенштейн
был постоянным автором, да и теперь она немало делает для увековечения его
имени, и памяти о нём.
Ностальгична, но диалектична лирика Леонида
Бердичевского, что взирает на мир с «...колокольни своей – с прищуром старого
еврея... С годами, что ли, стал мудрей, спокойней окунаюсь в Лету./Как
рассудительный еврей в закатах чувствую рассветы». Замечателен также перевод
Леонида Бердичевского с польского стихотворения Владислава Шленгеля «Коль Нидрей»
Чтобы читатель почувствовал всю глубину духовной трагедии русского еврейства
позволю себе процитировать два четверостишия из этого перевода:
«Отреклись от молитв и шаббатов,
и шагаем в обнимку с грозой.
Но назад мы глядим виновато
Сердцем, мыслью, застывшей слезой...
Возвратиться, наверно, не поздно
В мир еврейства, в молитвенный круг,
Где слышны нескончаемо просьбы
Материнских заломленных рук...»
Талантлив, полон новых образов «Венок сонетов»
Альберта Леина.
Трогательна и своеобразна короткая проза Михаила
Верника – это истории маленьких людей в маленьких же еврейских местечках: это
удивительная, по своей простоте и безысходности, новелла «Каждый человек имеет
право на счастье» о двух обделённых, от рождения, калеках – мужчине и женщине,
об их неприхотливости, о незатейливости их существования... Тогда приходит на
ум слова из Экклезиаста (Когелета), о том что нехорошо человеку одному быть, а
если их двое, то хорошо им. Потрясают, очевидно, невыдуманные истории – «Вытя»
и «Если папа вернётся».
В публицистике продолжение перевода Карлом
Абрагамом книги М. Ригга «Еврейские солдаты Гитлера», называется он: «На
службе у дьявола» (О судьбе полукровок), и волнующий перевод Давидом Яновским книги
Рут Андреас-Фридрих «Немка, которая сказала «НЕТ!». Экспрессия этой книги
поражает. Это ведь не о немцах-антифашистах, а о простых бюргерах. И, вот, эти
строки из книги, по поводу «еврейского вопроса» – «Мы должны сами себе плюнуть
в лицо...»
Можно справедливо отметить, что альманах органично
вписывается в контекст русско-еврейской литературы, (т. к. понимал её
Шимон Маркиш). Многие почитатели русско-еврейской литературы ежегодно, с
нетерпением ожидают выпуска следующего номера. Ведь именно в нём из года в год
публикуются этюды о малоизвестных или полузабытых русско-еврейских художниках. В
том, что многие имена не предаются забвению – заслуга Леонида Бердичевского, кстати,
редактора и составителя альманаха, его вдохновителя. В нём, из года в год,
публикуются переводы потрясающей публицистики Карла Абрагама, Давида Яновского
и других переводчиков, много рассказов и стихов, переводов с идиш, с немецкого,
с польского... Коллективом авторов альманаха было осуществлено издание «Скрипач
из гетто» (поэзия гетто и концлагерей». Но об этом, не имеющем аналогов,
издании хотелось бы написать отдельно.
Альманах, среди множества издаваемых книг сразу
бросается читателю в глаза. Он всегда полиграфически прекрасен, любовно
оформлен.
Не буду также говорить об отдельных огрехах, и
недоработках у некоторых авторов. Потому что знаю: всеми это писалось честно,
со стремлением донести свою боль и радость, вербализовать свои смутные ощущения
и ещё непроявленные чувства, чтобы другой, т. е. Его Величество Читатель почувствовал
отклик и отзыв в душе своей, стал в чём-то мудрее, добрее, чувствительнее, чем
был до прочтения этих искренних строк...
Штутгарт, Германия
Комментарии:
дрель makita