©"Заметки по еврейской истории"
Февраль 2009 года

Елена Годунова

 

Переводы с немецкого

 

    Содержание

 

 

Элизабет Лангессер


Начало сезона

Рабочие пришли со своей табличкой и деревянным столбом, на который она должна быть прибита гвоздями на въезде в селение, которое расположилось высоко в горах на последнем подъеме к вершине. Это был жаркий день поздней весны, снежная граница поднялась уже к ледниковым откосам. Повсюду луга наливались соком и силой; хризантемы расточали свой горький запах, одуванчики изобиловали, надували свои головки над молочными стеблями; купальницы, которые как бы пропитались жиром желтых сливок, лопались от счастья, и в блестящем озерце мелкоцветных горечавок отражалось небо невероятной голубизной.

Также дома и гостиницы были как новые: их ставни были свежеокрашенны, гонтовые крыши хорошо отремонтированы, раздвижные заборы продлены.

Еще миг: и приедут чужие, летние гости: учительницы, мужественные саксы, многодетные, альпинисты, но, прежде всего, владельцы авто в своих больших машинах: рёры и мерседесы, финты и опели, блестящие хромом и стеклом. Деньги польются рекой.

Вывеска присоединилась к другим; крутой поворот с изображением черепа, указатели километров и указатели для пешеходов: две минуты до кафе Альпенрозе.

На том месте, где мужчины хотели вкопать столб в землю, стоял деревянный крест, над головой Христа была прикреплена еще одна табличка-указатель. Ее надпись была и сегодня такой же, как ее сделал Пилат: J.N.R.J.[1] – разочарование в том, что оно должно означать по сути: она утверждала только, что он был царем, но утратил с течением веков свою силу.

Оба мужчины, которые несли на своих плечах столб, табличку и большую лопату, чтобы вкапать столб в землю, сняли все это перед дорожным крестом; третий поставил рядом ящик с инструментами, положил молоток, плоскогубцы, гвозди и сплюнул ободряюще.

Трое мужчин стали советоваться, на каком месте надпись на табличке предстанет в выгодном свете; она должна всем, кто подойдет к деревне по широкой дороге, а лучше подъедет, служить приманкой для глаз и не должна быть пропущена. Договорились, что табличку нужно разместить недалеко от дорожного креста, в какой то степени как приветствие, которое деревня отправляет каждому чужаку. К сожалению, было затем замечено, что столб должен был бы помещен в брусчатое покрытие заправки – запрещенное действие, так как машины, особенно самые большие, были бы ограничены при поворотах. Мужчины протащили столб еще немного дальше до общественного луга и хотели уже приступать к работе, как им показалось, что это место слишком удалено от указателя с названием деревни и общины, к которой принадлежало местечко.

Если деревня хотела выразить преимущество этой таблички и надписи на ней, то надо табличку снова отнести на прежнее место – лучше всего прямо напротив креста, чтобы машины и пешеходы могли пройти между ними.

Это предложение, сделанное мужчиной с гвоздями и молотком, вызвало аплодисменты. Двое других снова взвалили столб на плечи и подтащили его к кресту. Итак, табличка с надписью должна стоять перпендикулярно дорожному кресту, но показалось, что древний бук, который прямо здесь раскинул свои ветви на огромное расстояние в обе стороны, как богоматерь свою накидку, закрывает ими надпись летом и их тень, если не стирает ее значение, то, по крайней мере, ослабляет его.

Еще осталась другая сторона рядом с божьим крестом, и так как, левая сторона от него была покрыта брусчаткой заправки, в какой-то степени опасное место для движения, было окончательно выбрано место справа.

Двое мужчин выбирали землю, третий прибивал быстро табличку мощными ударами; затем они поставили все вместе столб в яму, обложили его вокруг большими камнями.

Их работа не осталась не замеченной. Школьники ссорились за право помочь, подать молоток, гвозди и поискать подходящие камни; также некоторые женщины останавливались, чтобы изучить поточнее надпись. Две монахини, которые поменяли цветы в вазе у подножия креста, посмотрели неуверенно друг на друга, прежде чем пойти дальше.

У мужчин, которые возвращались с деревозаготовок или с полей, реакция была различной: одни смеялись, другие только качали головой, ничего не говоря; другие оставались равнодушными и не аплодировали и не высказывали неприятия, пусть все идет, как идет. В общем и целом, мужчины могли быть довольны воздействием.

Столб прямой как свеча, нес на себе табличку с видимой издалека надписью, послеобеденное солнце скользило, как будто водило пальцем по большим буквам, и каждый следил вслед медленно, как будто читая приговор на доске.

И умирающий Христос, чья бледная, бескровная голова наклонилась направо, казалось, из последних сил старался воспринять надпись: заметили, что она одновременно относилась и к нему, который до этого времени рассматривался как один из них, и ускользала от него.

Неумолимо долго, как его страдания, казалось, табличка стояла перед ним долгое время, написанная черным по белому, когда мужчины покидали место распятия, упаковав уже свои инструменты, все трое взглянули еще раз удовлетворенно на табличку с надписью, она гласила:

«В этом курортном месте пребывание евреев нежелательно».

От переводчика. Перевод рассказа Элизабет Лангессер „Saisonbeginn“ (1947) из кн. „Deutsche Erzaehler des 20.Jahrhunderts“ Manesse Verlag Zuerich 1994

 

Франц Фюманн

Еврейская машина

…Однажды утром, это произошло летом 1931, когда мне было 9 лет, как обычно, за несколько минут до звонка, главная сплетница класса, Гудрун К. появилась среди нас, словно квакая, как лягушка в болоте: «Люди, люди, вы уже слышали?» Она задыхалась, когда орала и дико размахивала руками, ей уже не хватало дыхания, но она все же не прекращала кричать: «Ой, люди», – пытаясь вздохнуть в своем крике.

Девочки обступили ее как всегда и толпились вокруг как пчелиный рой вокруг матки. Мы, мальчики, едва обращали внимание на происходящее, слишком часто уже бывало так, что выдаваемое за сенсацию, оказывалось чем-то незначительным.

Ее крики нам не мешали: мы как раз обсуждали последние приключения нашего кумира Тома Шарка, и Карли, наш предводитель, показывал нам, как мгновенно прикончить немецкую овчарку приёмчиком Шарка, крепкой хваткой за пасть, там, где острые клыки, держа верхнюю челюсть, при этом нижнюю открывать вниз, рвануть голову собаки назад…

Тут мы услышали из роя девочек пронзительный крик «И-и-и, как ужасно!», прокричала одна из них, ее очень тонкий визжащий крик «И-и-и» был наполнен паническим ужасом. Мы окружили девочек и увидели ту, что кричала, с широко открытым ртом и глазами, переполненными неописуемым страхом. Остальных девочек била крупная дрожь.

«А потом они смешивают кровь с мукой и пекут из нее хлеб!» – услышали мы рассказ Гудрун и увидели, как еще больше затряслись девочки. «Что за чепуху ты несешь?» – громко спросил Карли. Девочки не услышали вопроса, нерешительно мы подошли ближе. «И они едят это потом?» – спросила одна девочка хриплым от страха голосом. «Они едят это по своим праздникам, собираясь в полночь, зажигая свечи, говорят заклинание и потом едят это!» – подтвердила Гудрун, задыхаясь в пылу разговора. Ее глаза горели.

«Что за заклинание?» – спросил Карли и рассмеялся, но его смех прозвучал неестественно.

Вдруг я почувствовал необъяснимый страх. «Ну, говори же!» – закричал я. Гудрун и другие мальчики закричали, и мы стали толкаться вокруг девочек, которые окружили Гудрун, и она повторила торопливо, почти выкрикивая, свою новость. «Есть еврейская машина», – выпалила она, – которая внезапно появляется в горах и объезжает по вечерам малолюдные дороги, чтобы ловить и убивать девочек, а из их крови выпекать особый хлеб. Это желтая-прежелтая машина», – говорила она, ее рот и глаза были перекошены от ужаса: желтая-прежелтая машина с четырьмя евреями внутри, четырьмя черными жестокими евреями с длинными ножами, и все ножи перемазаны кровью и с подножки машины капает кровь, это люди видели точно, и уже четыре девочки убиты, две из Витковиц и две из Бёлиш-Крумма; они повесили их за ноги и отрезали им головы, и кровь сбегала в сковороды…

И мы напирали друг на друга, это был сгусток ужаса, который пронзительно кричал, содрогался, а Гудрун перекрикивала наш страх своим визжащим задыхающимся голосом и торжественно уверяла, хотя никто и не сомневался, что это была правда, что она сама видела эту еврейскую машину, желтую-прежелтую и с подножки капающую кровь.

А я уставился в красное от натуги лицо Гудрун, подумал удивленно, что ей повезло, ее не зарезали, так как, в том, что еврейская машина ездила по полям и находила девочек, в этом я не сомневался ни на минуту.

Между тем, я не видел ни разу ни одного еврея, но из разговоров взрослых уже многое узнал о них: у них у всех были кривые носы и черные волосы, и они были виновны во всех грехах на свете: они вытаскивали у честных людей обманом деньги из сумок и карманов, сделали кризис, который удушающее воздействовал на аптеку моего отца, они забирали у крестьян скот и зерно и скупали повсюду пшеницу, и разливали повсюду денатурат и даже в море, чтобы немцы голодали, так как они ненавидели нас, немцев, больше всего и хотели всех нас уничтожить – почему тогда они не должны подстерегать в желтой машине на полевых дорогах, чтобы схватить немецких девочек и их зарезать?

Нет, я не сомневался ни на мгновенье в том, что еврейская машина существовала, а слова учителя, с которыми он вошел в класс, и известие о еврейской машине, которое ему прокричали все хором, и которое он посчитал маловероятным, ничего не изменили в моей вере. Я верил в еврейскую машину; я видел ее желтой-прежелтой, едущей от одного поля к другому; в ней четыре еврея с длинными, острыми ножами, и вдруг я увидел, что машина остановилась, и два еврея выпрыгнули в поле, на краю которого сидела кареглазая девочка и плела венок из васильков, и евреи, держа ножи зубами, схватили девочку и потащили ее к машине, а девочка кричала, я слышал ее крик, и я был беспредельно счастлив, так как это было мое имя, которое она кричала.

Громко и отчаянно звала она меня, я стал искать мой кольт, но не нашел, и так голыми руками я бросился на евреев из моего укрытия. Первого еврея я опрокинул ударом в подбородок, второго еврея, который как раз поднял девочку, чтобы запихнуть ее в машину, я ударил ребром ладони по затылку так, что он осел на землю; еврей за рулем ударил по газам, и машина уже мчится на меня, конечно же, я сгруппировался и отскочил в сторону; машина пронеслась мимо, я прыгнул на ее бампер, ударом кулака спустил шину, повернул нож в закрытой ладони еврея на соседнем с водителем месте, выкинул его из машины, одолел еврея за рулем, затормозил, выпрыгнул и увидел в траве, лежащую без чувств девочку, ее недвижимое лицо, и вдруг увидел только ее лицо: карие глаза, узкий неподвижный рот и короткие светлые волосы над высоким лбом, и я видел щеки и глаза, и губы, и лоб, и волосы, и мне казалось, что это лицо всегда было укрыто от чужих глаз, и как будто я видел его впервые открытым.

Мною овладела робость; я хотел оглядеться, но не мог, и склонился над девочкой, она продолжала неподвижно лежать в траве, я потрогал рукой ею щеку, и мне стало нестерпимо жарко, и вдруг моя рука загорелась, внезапная боль, мое имя звенело в ушах, я вскочил, и учитель во второй раз стукнул меня линейкой по рукам. «Два часа после уроков, – прорычал он, – я отучу тебя спать на уроке». Класс хохотал. Учитель ударил в третий раз; рука опухла, но я сжал зубы: через два места от меня сидела та, чье лицо я видел в траве и я подумал, что она единственная не должна сейчас смеяться надо мной.

Рубцы от удара посинели.

…После наказания я не осмеливался пойти домой; я ломал голову, медленно шагая по деревенской улице, над правдоподобным объяснением и, наконец, пришел к мысли рассказать дома, что я разыскивал ту самую еврейскую машину и так не заметил, как оказался не рядом с домом, а на полевой дороге, ведущей к горам: васильковое поле справа и луга слева, васильки и трава задевали меня. Я больше не думал ни о наказании, ни о еврейской машине; я вновь видел лицо девочки в волнах трав, а в васильках мне виделось ее светлое лицо. Луга пахли одуряющее, раздавалось громкое жужжание оводов, цвел мак.

Я пребывал в смятении; я стоял безобидно в поле, как одно из творений природы, как стрекоза или переносимая ветром былинка. И вдруг все изменилось, и я увидел как в первый раз: стебли васильков зазвенели на ветру, трава зашумела, мак цвел, тимьян источал горьковатый запах, а я почувствовал свое тело как что-то чужое, как будто это был не я; я дрожал, я хотел кричать, а смог лишь застонать; я не знал больше, что со мной происходит, тут медленно появилась на полевой дороге, раздвигая в стороны васильки и травы, коричневая машина.

Когда я это осознал, я очумел от страха, как будто я попался на преступлении, кровь ударила в голову. С большими усилиями я попытался собрать свои мысли. Машина, как она здесь оказалась? Вдруг меня осенило: еврейская машина!

Меня охватил ужас; я стоял парализованный. На первый взгляд я ошибся, ведь машина была коричневой; но когда во мне любопытство пересилило страх, и я посмотрел на нее еще раз, я увидел, что она скорее желтая, чем коричневая, конечно же, желтая-прежелтая, ярко желтый цвет у нее. В начале я увидел только три человека в ней, я понял, что ошибся или один нагнул голову, их было четверо, и один нагнулся, чтобы наброситься на меня, и тут я почувствовал смертельный ужас. Сердце больше не билось; я не ощущал его ударов никогда, но сейчас оно не билось, но я его чувствовал: смертельная боль в теле, пустое место, которое забирает мою жизнь.

Я стоял парализованный и смотрел на машину, которая медленно ехала по полевой дороге ко мне, желтая машина, и тут, как будто кто-то запустил механизм, мое сердце снова забилось, все быстрее и быстрее, и также быстро пронеслись в моей голове мысли: кричать, убегать, прятаться в васильках, прыгать в траву. И в последнюю секунду появилась еще одна, что я не должен навлечь подозрение, что я знаю о еврейской машине, и я пошел, трясясь от ужаса, меряя широкими шагами полевую дорогу перед движущейся машиной, с меня катил пот, и я мерз одновременно, и так я шел почти час, хотя до деревни было близко. Мои колени дрожали, я уже подумал, что сейчас упаду, но услышал громкий, как удар хлыста голос из машины: оклик или может быть приказ, и здесь у меня почернело перед глазами, я чувствовал лишь, как бежали мои ноги и несли меня с собой, я ничего не видел и не слышал больше, я бежал и кричал и остановился только лишь посреди деревенской улицы, между домов и среди людей. Я осмелился оглянуться, задыхаясь от бега и страха, и увидел, что еврейская машина исчезла бесследно.

Конечно же, на следующее утро я рассказал в классе, что за мной охотилась еврейская машина на протяжении нескольких часов и почти настигла, и что я, лишь только благодаря своему сильному удару каблуком смог убежать, и я описал еврейскую машину: желтая-прежелтая с четырьмя евреями, которые размахивали кровавыми ножами, и я не врал, я все это пережил сам.

Одноклассники слушали, затаив дыхание; они окружили меня кольцом, смотрели на меня восхищенно и одновременно завистливо; я был их героем, мог бы занять вместо Карли место их лидера, но мне этого совсем не хотелось; мне нужен был лишь один взгляд, но я не осмелился поднять глаза.

Потом пришел учитель, мы выкрикивали ему в лицо ужасную новость, как в лихорадке я описывал вновь вчерашние события, а учитель спросил о месте и времени, обстоятельствах случившегося. Я смог описать все точно, без всяких «может быть» и противоречий, были изложены лишь неопровержимые факты: желтая-прежелтая машина, четыре черноволосых пассажира, ножи, кровь на ступеньках, полевая дорога, приказ схватить меня, побег, погоня.… И класс вновь слушал меня, не шевелясь, но тут девочка с короткими светлыми волосами подняла руку, только сейчас я осмелился посмотреть ей в лицо, а она обернулась, посмотрела на меня и улыбнулась, и мое сердце забилось громко.

Это было блаженство; я слышал, как стрекочут кузнечики, видел, как цветет мак, и чувствовал запах тимьяна, но все это меня больше не приводило в замешательство, мир был снова прекрасен и я был в нем героем, который ускользнул от еврейской машины, и девочка смотрела на меня, и своим спокойным, почти степенным голосом проговорила, что вчера приехал ее дядя с двумя друзьями в гости, они приехали на машине, и слово «машина» пронеслось как стрела в моей голове.

«Они приехали на коричневой машине», – сказала она, и еще она ответила на быстрый вопрос учителя, что они ехали в то самое время, когда я, как будто бы видел еврейскую машину, по той же полевой дороге, и ее дядя спросил мальчика, который стоял на краю луга, о дороге в деревню, и что мальчик, крича, убежал. И она облизнула языком свои тонкие губы, и сказала очень медленно, что мальчик на дороге носил такие же зеленые кожаные штаны, как и я, и при этом она смотрела на меня, дружелюбно улыбаясь, и все, я это почувствовал, посмотрели на меня, и я чувствовал, что их злые взгляды жалили, как осы, осиный улей над зарослями тимьяна, а девочка улыбалась с такой спокойной жестокостью, на какую способны только дети, и когда у меня вырвался крик:

– Глупая гусыня, сошла с ума, это была еврейская машина, желтая-прежелтая и четыре черных еврея внутри с кровавыми ножами…

Тут я услышал как из другого мира ее спокойный голос, перекрывающий мой рев, что она сама видела меня, убегающего от машины. Она сказала это совершенно спокойно, и мой рев внезапно оборвался; я закрыл глаза, была мертвая тишина, и вдруг я услышал смех, тоненький, хихикающий девчачий смех, пронзительный, как треск кузнечика, а потом по классу зашумела рычащая волна смеха и смыла меня. Я вылетел из класса и помчался в туалет и закрылся там; слезы бежали из моих глаз, я стоял мгновенно оглушенный в едком запахе хлорки и у меня не было никаких мыслей, я уставился на черную вонючую гудронную стену, и вдруг понял: они были в этом виноваты! Они были в этом виноваты, они, только они: они сделали все плохое, что есть на земле, они разрушили дело моего отца, они - виновники кризиса, они выбрасывали зерно в море, они вытаскивали своими уловками деньги из карманов и сумок честных людей, и со мной они проделали свой гнусный трюк, чтобы высмеять меня перед классом. Они были виновны во всем, они, никто другой, только они! Выкрикивая, я называл их имена, стоя в черном от гудрона, воняющем хлоркой туалете для мальчиков и кричал их имена: «Евреи!» – кричал я и снова «Евреи!» – звучало снова. «Евреи, евреи!», и я стоял, рыдая в кабинке туалета и орал:

– Евреи, евреи, евреи, евреи…, и потом меня вырвало. Евреи. Они были виноваты. Евреи. Я подавился и сжал кулаки. Евреи. Евреи. Евреи. Евреи. Евреи. Они были в этом виноваты.

Я их ненавидел.

 

От переводчика. Перевод рассказа Франца Фюманна «Das Judenauto“ (1962) с небольшим сокращением из кн. „Deutsche Erzaehler des 20.Jahrhunderts“ Manesse Verlag Zuerich 1994. По мнению критиков, ни одна другая биография не была столь явным отражением противоречий и переломов ХХ века, как биография Фюманна.


[1] Jesus Nazarenus Rex Judaeorum (lat.), Иисус из Назарета, царь евреев.

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 135




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer3/Godunova1.php - to PDF file

Комментарии:

В.Ф.
- at 2009-02-07 01:15:23 EDT
Конечно, родной язык переводчицы не русский (хотя у неё и русская фамилия; возможно, она Годунова по мужу или эмигрантка во втором поколении, рождённая заграницей).
Если это так, то надо сказать, что работа сделана добросовестно настолько, насколько это было в её силах. Она прекрасно передала, если так можно выразиться, аромат немецкого оригинала.
И, во всяком случае, надо ей поклониться за прекрасный выбор рассказов для этого альманаха.

BEK
- at 2009-02-06 23:54:00 EDT
Рассказы совершенно замечательные, а перевод, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Но очень хочу надеяться, что замечание Павла из Минска всё-таки не запустит лавину "критики", трудно отличимой от соревнований в поношении. Автор делает вещи, заслуживающие поклона, что, конечно, не гарантия литературных достоинств её текстов, но стоит хотя бы минимальной корректности в их обсуждении.
Victor-Avrom
- at 2009-02-06 21:28:37 EDT
Ист бин фантастише
Кашиш
- at 2009-02-06 20:34:53 EDT
Могу поверить, что это переводы с немецкого, но ни за что не поверю, что на русский.
Автор - Годунова Елена Александровна, учительница немецкого, французского и английского языков в Искитиме Новосибирской области – известна там разработкой методики по воспитанию толерантности у учащихся во внеклассной работе по немецкому языку.
Похоже, что наш редактор попробовал с помощью Елена Александровны воспитывать толерантность также и у читателей «Заметок». Что греха таить: действительно, толерантости нам часто не хватает! Но боюсь, с такой воспитательницей опыт не удастся... Дохлый номер...

Павел
Минск, Беларусь - at 2009-02-06 18:22:30 EDT
Просто кошмарный перевод. Каждая фраза - стилистический шедевр, так что нет смысла приводить цитаты. Имеющий уши... Второй рассказ не хватило сил даже начать - первого вполне достаточно. Впечатление от номера сильно испорчено. В лучшем случае, редактор просто не удосужился прочитать, а автор перечитать сей литературный труд.

Примите и проч.

Павел