©"Заметки по еврейской истории"
Январь 2009 года

Нина Елина


Юбилей Мандзони

«Все это было бы смешно…»

М.Ю. Лермонтов

 

Мне позвонила Зоя Филатова, член правления Общества дружбы СССР – Италия, и вкрадчиво сказала: «Слушай, дорогая, мы (меня всегда занимает, кто эти таинственные "мы"), мы тебя очень просим, ты не могла бы в нашем Университете итальянской культуры прочитать лекцию о Мандзони?» «Что это вдруг?» «Да ты понимаешь, в марте его юбилей, 200 лет со дня рождения, это как-то упустили». «А почему я? Что, никого больше нет?» «Нету!» (мой не слишком любезный тон нисколько ее не обескуражил). – «Ольга Савельева только что прочитала о Белли, да к тому же плохо, бекала-мекала... В общем, мы тебя просим, неужели один раз не можешь? Ты же читаешь лекции…» «Так то студентам, а публичные лекции не мое амплуа. А потом, нового я сейчас не изобрету, а свою главу из учебника пересказывать неловко». «Очень даже ловко. Как будто кто-то его читает, кроме студентов, да и то перед экзаменами». Это была вполне справедливая реплика, возразить было нечего, и я буркнула: «Когда это нужно?» «19 марта, времени достаточно». «Ну, ладно», милостиво снизошла я. «Вот и хорошо. Спасибо тебе большое, душечка», и она повесила трубку.

До 17 марта я и не вспоминала об этой лекции, но когда вспомнила, мне сразу представился большой зал ЦДРИ и некая «среднихлетняя», но почитающая себя юной лекторша, которая долго и обстоятельно, высоким крикливым голосом сообщала свои соображения по поводу современного итальянского театра. Слушатели нетерпеливо ерзали и шептались (они ждали фильма) и, в конце концов, не выдержали: прервали лекторшу на полуслове громкими аплодисментами. Она старалась их перекричать, главный организатор Паолина Морелли, автор исторических трудов о Рисорджименто, пыталась их угомонить, стыдила, но это не очень помогало. Как только лекторша открывала рот, аплодисменты возобновлялись с новой силой. Кончилось тем, что она, не договорив, рыдая, ушла за кулисы. Вспомнив эту драматическую сцену, свидетельницей которой была сама, я решила лекцию написать, а затем прорепетировать, произнести её вслух, чтобы, не дай Бог, не превысить положенные полчаса. Но вдруг закапризничала машинка, и я составила свое «Слово о Мандзони», как торжественно гласил билет, из отрывков черновика давно напечатанной главы учебника.

Когда я вошла в малый зал ЦДРИ (фильма, к счастью, не предвиделось), первое, что мне бросилось в глаза, высокая стойка микрофона посреди сцены. Перед ним надо было стоять во весь рост и рядом никакой спасительной кафедры. Боже мой! А как же я буду заглядывать в свои шпаргалки? Их же положить некуда! Хоть я и много лет читаю лекции, но на свои ораторские способности, особенно перед большой аудиторией, не очень надеюсь... Но тут мой взгляд упал на маленький низенький столик, на котором тоже был укреплен микрофон, только коротенький. Скажу, что ноги болят, не могу стоять. А вообще-то говорить в микрофон… Я вспомнила, как лет десять тому назад выступала на научной конференции на филфаке ЛГУ, в каком-то отвратительном зале, где без микрофона даже в первом ряду ничего нельзя было разобрать. Пришлось обратиться к технике. Произнеся несколько фраз, я с ужасом услышала не свой, обычно негромкий, голос, а мерзкий, пронзительный крик, но перейти на шепот не решилась. Особенно невыносим этот крик был в глубине зала. Менее выносливые слушатели из задних рядов выскакивали в коридор, остальные кое-как дотерпели... Тут я поглядела на тех, кто сегодня собирался меня слушать. Какие-то девицы и дамы разного возраста, лица вежливо-бесцветные. Что им Мандзони и даже Верди, которым их сюда заманили? Им бы кино посмотреть… Но отступать было поздно. Ко мне подлетели большая, импозантная, красивая Зоя и маленькая, черноволосая дурнушка Паолина, единодушно признанная первой умницей в Президиуме общества дружбы. Я им сказала несколько дурацких фраз, вроде того, что бедняг, которые сюда зачем-то пришли, вряд ли заинтересует моя лекция, что публичные выступления не мое амплуа (этот оборот мне очень понравился, я его повторила), и что я, во всяком случае, постараюсь не злоупотреблять их терпением и уложусь в 35 минут. Дамы немножко обиделись за свой Университет, но отчасти приписали мою бестактность робости и начали наперебой меня подбадривать. Затем мы поднялись на сцену и сели за столик, я в середине (с довольно меланхолическим видом), а два сгустка энергии по бокам. Когда публика угомонилась, Зоя подошла к высокому микрофону, выпрямилась во весь свой могучий рост и торжественно сообщила слушателям то, что было написано в билете: «доктор филологических наук, профессор… прочитает и т.д.». Доктор, то есть, я, тем временем положила свои шпаргалки на низкий столик и с облегчением убедилась, что в случае необходимости смогу их прочесть, и так как, слава Богу, доктор, к изумлению окружающих, в очках не нуждается, это не будет слишком заметно.

Когда Зоя кончила свое краткое вступление, я открыла рот и... не произнесла, а прочла (как герой известного анекдота) первую фразу: «Александро Мандзони – великий итальянский писатель родился в марте 1785 года в Милане и там же умер в мае 1873-го». Вторую фразу мне ни прочесть, ни произнести не удалось. В зал вошел высокий, начальственного вида мужчина средних лет. «О, Георгий Петрович пришел! Как хорошо! одновременно воскликнули дамы-устроительницы, Георгий Петрович! Сюда, пожалуйста! Сейчас стул вам дадут!». Но Георгий Петрович сам взял стул и поставил на сцену. Затем вежливо-официально поздоровался с нами. Знаю я его давно. Когда-то в начале 1950 годов он был моим студентом, но затем шагнул очень далеко прямо на Старую площадь. Последний раз я его видела по телевизору: он сопровождал президента итальянской республики, который прибыл на похороны почившего в бозе правителя. Со студенческих лет Георгий Петрович не очень изменился, только его физиономия, никогда не отличавшаяся живостью и улыбчивостью, теперь совсем застыла и превратилась в подобие маски.

Когда суета, вызванная появлением высокого лица, улеглась, я опять открыла рот и, как запущенная на том же месте пластинка, произнесла (на этот раз, правда, почти наизусть) ту же содержательную фразу: «Александро Мандзони великий итальянский писатель родился в Милане в 1785 году и там же умер в 1873-м». Это повторение меня почему-то воодушевило и дальше все пошло уже легче. К моему удивлению, микрофон вел себя прилично, и в зале стояла тишина. Я остановилась на биографии писателя, заострив внимание на таких волнующих фактах, как разрыв между его родителями и отъезд в Париж его матери в качестве гражданской жены некоего весьма прогрессивного, но очень мало известного литератора, женитьба самого Мандзони, влияние на него молоденькой жены-католички, его бурное восхищение победами Гарибальди и т.д. и т.п. Затем, кратко охарактеризовав его поэзию и драматургию, я приступила к знаменитому роману «Обрученные», о коем подавляющее большинство моих слушателей (а точнее, слушательниц) не имело ни малейшего понятия. Излагая драматическую историю молодого крестьянского парня и его невесты, деревенской красавицы, я особенно подчеркивала наиболее заметную черту итальянского общества XVII века, запечатленную в романе, произвол, царивший во всех сферах жизни и влиявший на характеры людей. Так, среди персонажей, выведенных писателем, особое место занимает фигура сельского священника тип человека не злого, но запуганного, невольного конформиста, или, выражаясь по-русски, приспособленца. Правда, этих слов я не произнесла, но смысл их передала достаточно ясно. Слушатели не выражали признаков нетерпения, но зато Паолина почему-то заерзала и стала поглядывать на часы, хотя я еще не превысила положенного мне времени. «Ничего, потерпишь», думала я, однако к похоронам классика подошла с облегчением. Чувство это было вполне понятным и законным, но совершенно неожиданно, помимо моей воли, оно вырвалось наружу. Произнеся последнюю эффектную фразу, что «Реквием» Верди, посвященный Мандзони, «стал общим памятником великому композитору и великому писателю итальянской земли», я вдруг тихо добавила, выдохнула в микрофон: «Все!» Точь-в-точь, как когда-то, в пятом классе (более полувека тому назад) я, по настоянию учительницы, написала и вызубрила наизусть длинный доклад для 4-6-х классов о Международном женском дне. Тогда реакция слушателей была очень живой: «Все!» радостно закричал какой-то непочтительный шестиклассник. «Смотри-ка, а я думал, она никогда не кончит!» подхватил другой. Мои теперешние слушатели оказались деликатнее: они даже не улыбнулись и довольно дружно похлопали мне. Зоя прочувствованно сказала, что моя лекция соединила в себе научную глубину и доступное изложение и поблагодарила меня (Паолина, та упорно молчала). Затем должен был выступить следующий «номер» Георгий Петрович Седов.

Зоя опять встала, опять подошла к микрофону и особо почтительным тоном объявила: «Сейчас выступит наш гость Георгий Петрович Седов, известный переводчик и писатель. ("Ого, подумала я, он еще и писатель! Интересно, что он такое написал, кроме, конечно, служебных реляций?"). Георгий Петрович расскажет нам о своей работе над новым переводом романа Мандзони, о котором вы только что слышали. Роман Мандзони был переведен на русский язык еще до революции, но перевод был неполный, в советское время, после войны, его перевели полностью, но язык перевода – тяжеловесный, и это мешает воспринимать прекрасное произведение. Конечно, переводить "Обрученных" очень нелегко, и я думаю, что Георгий Петрович поделится с нами своими соображениями по этому поводу и расскажет, какие трудности ему пришлось преодолевать». Георгий Петрович выслушал Зоино вступление, затем встал и спокойно, с достоинством прошествовал к высокому микрофону. Ему бумажки не понадобились, споткнуться во время своей речи он не боялся. Начал он с научных философских понятий. «Все мы знаем, обратился он к публике, что существует абсолютная истина, достичь которую мы не можем, но стремимся. Наше постижение ее это истины относительные, и каждая новая относительная истина приближает нас к истине абсолютной. Так и перевод: каждый переводчик стремится глубже, чем его предшественники, постичь подлинник и вернее передать его на родной язык, и каждый новый перевод это приближение к оригиналу, как каждая относительная истина приближение к абсолютной. Достаточно вспомнить историю переводов "Слова о полку Игореве"». Тут он назвал имена переводчиков, перелагавших «Слово», и снисходительно похвалил кое-кого из них. Затем обратился к переводу «Обрученных». Прежде всего он сообщил слушателям, что перевод исторических романов прошлого века серьезное и ответственное дело, что нельзя просто взять словарь и переводить фразу за фразой, а надо изучить эпоху, которую изображает автор, а также освоить язык, который соответствовал бы времени, когда он писал свое произведение. «Незнание истории, поучал Георгий Петрович, приводит к курьезам. Так человек, ведавший продовольственными запасами и именовавшийся по-итальянски викарием, был назван в предыдущем переводе заведующим, в соответствии с одним из значений, зафиксированных в итало-русском словаре. И что же получилось? "К заведующему, к заведующему", шумела толпа…» В зале засмеялись, а я вспомнила, как на давних занятиях по переводу неизменно приводила этот пример. «А язык, продолжал между тем Георгий Петрович, ведь Мандзони современник Пушкина. И я старался переводить пушкинским языком. Вообще эти два писателя в моем представлении как-то связаны. Вот, например, Дубровский, в этом романе много общего с "Обрученными". Подобно Ренцо, Дубровский оказался спасителем должностных лиц, которым угрожала гибель во время пожара…» (Много общего? Н-да... там пожар и тут пожар... Правда, в Милане был голодный бунт, и народ жег чужие пекарни, а в русской деревне бунта не было, и помещик поджег собственный дом, чтобы не попал в чужие руки... Но это деталь. Только вот насчет спасения... Ренцо и в самом деле помог спастись канцлеру Ферреру, когда его обступили бунтовщики, а Дубровский… хм… дворовых он велел вывести из дома до поджога, а приказных нет, только двери сказал отпереть. Но Архип сделал как раз обратное запер двери, и несчастные сгорели заживо. Так что спасение не состоялось). Но «Дубровского» проходили давно, и все частности упомнить невозможно. К чести Георгия Петровича он вспомнил другое: журналиста Валентина Ивановича Прохорова, который подвигнул его на этот труд и помог опубликовать, а заодно и меня, которая его когда-то учила, и членов семьи Морелли (подразумевалась сестра Паолины, бывшая преподавательница итальянского языка). Это был очень милый кивок в нашу сторону, и мы вместе со всеми похлопали Георгию Петровичу. Он так же неторопливо вернулся на свое место, уселся и больше никакими вежливыми фразами нас не удостоил.

«Ну, а теперь, объявила Зоя, актер Художественного театра Пиков прочтет нам отрывки из романа "Обрученные" в переводе Георгия Петровича Седова».

На сцену вышел молодой человек в костюме фантази и в галстуке бабочкой и, открыв книжку (он, по-видимому, вроде меня, не надеялся на свою память), начал читать отрывок из первой главы, где рассказывается, как однажды под вечер сельский священник дон Абондио возвращался домой по привычной дорожке, держа в руках молитвенник, и читал вслух псалмы, и вдруг повстречался со страшными брави – полуубийцами-полутелохранителями местного феодала дона Родриго. Отрывок этот я столько раз анализировала и давала для перевода, что помню его почти наизусть. В этом эпизоде уже выявляется характер священника, который я представляла себе довольно отчетливо и постаралась обрисовать в лекции. Но первая же фраза нового перевода показала, что мое представление было далеко не полным. «По одной из дорожек, читал чтец, под вечер, мирно возвращаясь с прогулки, шел гоголем дон Абондио...» Хм! Пожилой, трусоватый дон Абондио, которого, кажется, даже враги не упрекали в нескромности, оказался вдруг и франтоватым щеголем! Перед кем только он красовался на безлюдной дорожке, непонятно? Меня эта новая черта в его характере чрезвычайно заинтриговала, и я постаралась вспомнить, а как же написано в оригинале. А… а… bel-bello буквально красивый-красивый, в итальянско-русском словаре этого выражения нет, сколько раз я говорила на занятиях: если нет в двуязычном словаре, смотрите в толковый, а в толковом есть piano и в новом итало-русском фразеологическом тоже есть «потихоньку», так, собственно, и было в предыдущем переводе «неторопливо». Пока я размышляла да вспоминала, дон Абондио успел дойти до поворота дорожки, там, где она разделялась на две. На этом месте стояла… стояла «скиния» хорошо поставленным голосом прочел чтец! Вот это да! Как на перекресток тропинок, ведущих в ломбардские деревушки, где все были добрыми католиками, попал древнееврейский шатер-святилище, это тайна! Только Мандзони к ней не причастен, у него написано tabernacolo, и составители двуязычного словаря тоже ни при чем: они указывают, что первое значение этого слова часовня и лишь четвертое скиния, с пометой «церк.». Может быть, именно эта помета определила выбор автором нового перевода, но, скорее всего, он просто не захотел пойти по проторенному, банальному пути и смело ввел в свой перевод неизбитое, редкое, свежо звучащее слово.

А дон Абондио уже заметил, что его поджидают брави, сообразил, что удрать ему некуда, и пошел прямо навстречу опасности, делая вид, что продолжает читать молитвенник, который по образному сравнению Мандзони, лежал у него на руках, как… на амвоне (?). Я уже не удивилась, что leggio подставка для книг, пюпитр, аналой (это слово стояло в устаревшем переводе) превратился в амвон (тоже на «а»), хотя священнику класть книги на амвон вряд ли удобно, а уж читать их, если они там лежат, а он занимает обычную позицию, весьма затруднительно.

Чтец кончил. Благодарная публика и его наградила аплодисментами и стала ждать второй, музыкальной части заседания камерного исполнения отрывков из «Реквиема» Верди.

Но тут на сцене снова началось оживление: дамы-устроительницы заметили в зрительном зале несколько «припозднившегося» Валентина Ивановича Прохорова, того самого, который «подвигнул» Георгия Петровича и написал предисловие к «Обрученным» в его переводе. «Валентин Иванович! Мы просим вас выступить! Валентин Иванович! Пожалуйста! Вы ведь тоже причастны к новому переводу». «Валентин Иванович известный журналист, наш корреспондент в Италии», пояснила публике Паолина. Валентин Иванович не заставил себя просить. Он ловко вскочил на сцену и легкой походкой подошел к микрофону.

«Ну, что ж, тут говорилось о том времени, когда был написан роман Мандзони, и о той эпохе, которую писатель изобразил в нем, а я скажу несколько слов о современной Италии, как она связана с этим романом, и чем он ей близок и на сегодняшний день. Хочу заметить, когда советские люди приезжают в Италию (неплохо бы оказаться среди них вздохнули про себя многие слушатели), их, прежде всего, поражает красота итальянского искусства, природы, и они не видят, что за этим прекрасным фасадом скрывается печальная, мрачная действительность, Я недавно приехал из Милана, мне довелось побывать на вилле Мандзони, которая принадлежит теперь частным лицам. Хозяев не было дома, но мне разрешили осмотреть виллу. Так вот, я познакомился там со слугой-египтянином, который мне показался очень близким к персонажам Мандзони. Вы удивитесь, почему египтянин? Но ведь вот какой парадокс: из Италии постоянно эмигрируют ее собственные жители, а одновременно идет приток иммигрантов из арабских стран. Они нанимаются на самую плохо оплачиваемую и мало престижную работу. Так вот слуга-египтянин всю зарплату, которую он получает от хозяев виллы, отсылает домой семье, а чтобы иметь на руках какие-то деньги, в свое свободное время подрабатывает в местном ресторанчике. Чем-то он, на мой взгляд, очень похож на героев Мандзони». Интересно, на кого именно? Никаких выходцев с востока в романе нет. Никаких слуг, не считая брави, тоже нет. Священник и праведный монах отпадают. Остаётся Ренцо. Оказавшись в Венецианской республике и работая там ткачом, он и вправду прикопил деньжат, но только никому он их не посылал. Где его невеста, он не знал и, соответственно, куда ей посылать – тоже. К тому же почтовых переводов тогда не существовало, а оказия была не слишком надежной. И вообще, главная его цель вернуться на родину и обвенчаться с любимой девушкой, а не прокормить семью, которой у него пока нет. Так в чём же автор предисловия усмотрел сходство между отважным и горячим крестьянским парнем из Ломбардии и бережливым арабским слугой? Но он не стал это уточнять, и вопрос остался открытым.

Приведя это бесспорное (по его мнению) доказательство близости Мандзони к современности, Валентин Иванович этим не ограничился.

«А вот ещё случай из современной итальянской действительности, который тоже напоминает нам о романе Мандзони. В этот же мой приезд в Милан все итальянские газеты наперебой кричали о поистине драматическом факте: 14-летняя девочка, дочка проститутки, обратилась в газету с просьбой, чтобы ей помогли избежать материнской участи. Ей, конечно, помогли, но, сколько таких же девочек, которые никуда не обращаются, гибнет в капиталистических джунглях».

И на этот раз Валентин Иванович не стал раскрывать, в чём же аналогия с романом. Но тут даже самым недогадливым слушателям всё должно быть ясно: прямая параллель была самоочевидной – Лючия и дитя трущобы. Правда, мать Лючии Аньезе была вполне добропорядочной женщиной, занимающейся тоже древним, правда не очень прибыльным, но не вызывавшим нареканий ремеслом – крестьянским трудом. И похищенная красавица Лючия (хилую миланскую девочку никто не похищал) обращалась за помощью не к общественности, а к Мадонне, но так или иначе обеим грозила утрата чести, и они её стойко защищали. К этому же ряду девиц, отстаивающих свою честь и невинность, можно было бы отнести Памелу, Ревеку, едва не выскочившую в замковое окно, Машу Миронову и ещё многих добродетельных героинь, но Валентин Иванович не стал потрясать слушателей своей эрудицией и перешёл к другому мотиву.

«А мафия, воскликнул он (и тут даже мой скепсис заколебался) – и в XVII веке она была (и на самом деле ведь была – безымянный дон Родриго, брави, чем не мафия?) и в наше время она существует. Все вы, наверное, знаете, какой это страшный бич итальянского общества. Куда только она не запускает свои щупальца! А если понимать это слово расширительно, то просто повсюду. И в государственном аппарате, и в полиции, и в финансовых органах всюду своя мафия. И даже, представьте себе, в издательствах. Мне говорил один знакомый переводчик, что если ты не член этого негласного сообщества, то опубликовать хороший перевод прекрасной книги очень трудно, но зато, если член зеленая улица, напечатают какую угодно халтуру, да еще разрекламируют, чтобы побыстрее раскупили. Так что видите, роман Мандзони живет и поныне, и когда изменится мрачная действительность прекрасной Италии, как ее называют поэты, трудно сказать. Но не будем пессимистами, надо надеяться, что итальянский народ все же сумеет ее изменить и сделает свою страну подлинно прекрасной». Все опять похлопали. Паолина растроганно поблагодарила Валентина Ивановича за то, что он нашел время прийти и поделиться со слушателями Университета самыми свежими и непосредственными впечатлениями о сегодняшнем дне Италии, связанном с ее вчерашним днем. Зоя подарила его крепким рукопожатием и обворожительной улыбкой. А он подошел к Георгию Петровичу, что-то сказал ему, и они, не прощаясь, спустились в зрительный зал и не спеша удалились.

А я осталась слушать Верди, и хоть не все певцы были одинаково хороши, но они очень старались, и скорбная музыка величественно звучала в маленьком скромном зале и очищала душу тех, кто хотел ее очистить.

1985

 

 
К началу страницы E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 368




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer2/Elina6.php - to PDF file

Комментарии: