©"Заметки по еврейской истории"
ноябрь 2009 года


Семен Резник

Штрихи к портрету Натана Эйдельмана

29 ноября этого года исполняется 20 лет со дня безвременной кончины выдающегося писателя и историка Натана Яковлевича Эйдельмана. Помещаемая ниже заметка была написана тогда же, под впечатлением острого ожога, вызванного телефонным звонком из Москвы, известившим о его внезапной кончине. Опубликованная в нью-йоркской газете «Новое русское слово» (6 декабря 1989 года), заметка ни разу не воспроизводилась и, конечно, прочно забыта. (Я сам с трудом отыскал ксерокопию в своем архиве). Это и побуждает меня предложить ее вниманию читателей.

В майском выпуске «Заметок по еврейской истории» (№ 111) опубликовано большое эссе Владимира Порудоминского «Уроки Эйдельмана». Долгая личная дружба с Натаном, близость творческих позиций и интересов, а также дистанция в два десятилетия позволили автору глубоко осмыслить особенности творческого метода Эйдельман, ярко обрисовать его личность.

Моя заметка двадцатилетней давности ни на что подобное не претендует. Читатели найдут в ней разве что несколько живых штришков, позволяющих чуть рельефнее представить неповторимый, безмерно обаятельный облик Натана.

Текст воспроизводится в том виде, как был написан 20 лет назад – без каких-либо исправлений, дополнений или изъятий, лишь с несколькими короткими примечаниями.

***

Пилигрим культуры

Памяти Натана Эйдельмана

НРС, среда, 6 декабря 1989 г.

Я знал его двадцать пять лет.

Знал как неутомимого исследователя, яркого талантливого писателя, блестящего рассказчика, друга.

Мы виделись всего месяц назад[1]. Говорили о перестройке, о шансах Горбачева, о «Памяти», о прошлом и будущем, а, главное, предвкушали новую встречу здесь, в Вашингтоне, куда он должен был приехать в мае 1990 года по приглашению института Кеннана.

Последняя встреча. Слева направо: Натан Эйдельман, его жена Юлия, Семен Резник, Надежда Порудоминская. Фото В.И. Порудоминского

Натан смотрел на меня своими усмешливыми, виноватыми глазами, и таким теперь останется навсегда. Его последняя работа, которая привлекла всеобщее внимание, – «Революция сверху в России» – только что вышла отдельной книгой, и он просил меня прихватить с собой в Америку несколько экземпляров для вашингтонских друзей. Просил таким тоном, словно возлагал непосильную ношу, хотя небольшая книжка никак не могла отяготить мой багаж.

Человек обостренной совестливости, он как бы всегда чувствовал себя виноватым. В том, что кому-то не дозвонился, не вовремя ответил на письмо, что вынужден о чем-то просить... И в том, что в любом обществе неизбежно оказывался в центре внимания. Что его выступления собирали многотысячные аудитории, на них ломились. Ему словно было неловко, что столько людей оставили свои дела и пришли послушать его.

Он выходил к аудитории в видавшем виды пиджаке. На нем никогда не было галстука, могучая шея распирала распахнутый ворот рубашки. Поначалу он как-то терялся и говорил неуверенно, с большими паузами, словно не зная, с чего начать. Мне никогда не удавалось засечь таинственный момент перелома, когда покашливающая и перешептывающаяся аудитория вдруг замирала и начинала с жадностью ловить каждое слово. Как ему это удавалось, понять нелегко. В нем не было ни грана того артистизма, каким покорял слушателей, например, Ираклий Андроников.

Эйдельман стоял на эстраде почти не двигаясь, только изредка переступая с ноги на ногу. Никогда не жестикулировал. Руки не помогали, а скорее мешали ему, и он старался убрать их за спину. Густой баритон был, пожалуй, единственным артистическим инструментом, каким наделила Натана природа, но и им он пользовался нерасчетливо, никогда не прибегая к ораторским эффектам. И все же его выступления превращались в блестящие спектакли. Перед зрителями разворачивалась игра живой ищущей мысли. Если вместе с Андрониковым на эстраду выходило прошлое, в которое он уводил восхищенных слушателей и зрителей, то Натан Эйдельман прошлое приводил в наше сегодня. С Луниным и Герценом, Николаем Первым и Пушкиным он говорил о сегодняшних болях и заботах. Совершалось чудо связывания распавшихся времен. Слушатели сознавали: то, что говорит этот плотный невысокий человек о событиях и людях столетней давности, прямо касается их. А когда зал взрывался аплодисментами, они неизменно смущали оратора, и в глазах его снова появлялась обычная виноватая усмешка.

Когда он дарил свои книги, ему словно было неловко за то, что он так много пишет, и его почему-то печатают. Впрочем, он испытывал еще большее чувство вины за то, что писал мало, потому что планы его всегда были грандиозны и при всей своей титанической работоспособности он за ними не поспевал.

Путешествия во времени невозможны без путешествий в пространстве. Десятки лет Натан мотался по стране, рылся в центральных и местных архивах, вгрызаясь в такие пласты материала, до которых обычно не докапывались другие исследователи. Он начал с Герцена, потом ушел в Пушкинскую эпоху, потом занялся императором Павлом, Екатериной и дальше шел вглубь веков, стремясь добраться до исторических корней процессов, которые происходили в сегодняшней России.

Несмотря на обширные просторы родины чудесной, Натан задыхался в ее границах. Для завершения многих планов ему необходимо было работать в зарубежных библиотеках и архивах. Но его не выпускали из страны, несмотря на многочисленные приглашения. В молодости он проходил по одному политическому делу.[2] Ему повезло: не посадили. Но его имя попало в какой-то гебистский список, и он был пленником в собственной стране, хотя для ее истории и культуры, для ее самопознания сделал во много раз больше, чем все самозваные (и, разумеется, «выездные») патриоты, вместе взятые.

Натан Эйдельман, ноябрь 1989 г.

По мере дряхления Брежнева обстановка в стране становилась все более мерзостной, и провожать меня в эмиграцию в 1982 году пришли в основном те, кому уже нечего было терять. Из членов Союза писателей отважились прийти только самые верные друзья. И среди них – Натан Эйдельман, отлично понимавший, что появление на проводах «отъезжанта» в шумной ватаге отказников и других штрафников режима ему при случае могут припомнить.

Горбачевская «революция сверху» многое невозможное сделала возможным. Вновь стали видеться те, кто расстался, казалось, навсегда. Полтора года назад Натан впервые получил возможность поехать заграницу. С тех пор он посетил много стран, а весной этого года провел два месяца в США. Он с восторгом говорил – и позже даже успел написать – о драгоценных материалах Института Гувера в Калифорнии. Он много выступал в разных аудиториях, официальных и неофициальных. Одно из выступлений было в моем доме, в сравнительно узком кругу друзей. Прошло оно с большим успехом, и я подумывал о том, как бы в следующий его приезд организовать встречу с ним в большом зале. Этому не суждено сбыться.

Потрясенный известием о внезапной кончине Натана Эйдельмана, я перелистываю его последнюю книгу и вчитываюсь в ставший вдруг таким драгоценным автограф: «Сёме Римскому от любящего их пилигрима». «Римским» я стал по имени моей жены Риммы; книга подарена нам обоим, отсюда этот неожиданный оборот – характерная натанова шутка. Но как точно в этой нарочито неграмотной надписи он определил самого себя, истинного пилигрима культуры!

Больно сознавать, что наша недавняя встреча была последней. Трудно смириться с этой мыслью: Натан Эйдельман больше никогда не выйдет на сцену, не напишет новых книг, не улыбнется так, как умел улыбаться только он один. И единственным утешением остаются написанные им книги, в которые вложено столько ума и таланта, столько души и мысли, столько благородства. Они не уйдут из жизни вместе со своим создателем. Они останутся навсегда.

Примечания


[1] В Москве, в квартире В.И. Порудоминского – 6 ноября 1989 года. Дата запомнилась, потому что это был канун «праздника Великого Октября». В центре города движение транспорта было перекрыто, станции метро закрыты: шла подготовка к параду. Из-за этого я сильно опаздывал к условленному часу и сильно нервничал: опасался, что Эйдельманы меня не дождутся, и было очень неловко перед хозяевами.

[2] По делу Краснопевцева.


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Моше бен Цви
- at 2011-03-04 07:08:35 EDT
Моше бен Цви - Софье. Уважаемая Софья, не знаю, что Вас подтолкнуло к такому отзыву на эти замечательные воспоминания - сознание ли того, что Вы обладаете монопольным правом судить/писать (кстати, любопытно было бы прочесть) о Натане Эйдельмане, нелюбовь ли к автору воспоминаний (??) или... Но: одну заповедь журнала Вы всё нарушили: А именно: постараться своим словом не обидеть автора. А уж тем более - не не обидеть незаслуженно.
Фира Карасик
Пермь, Россия - at 2009-11-22 14:37:17 EDT
Иону Дегену.
Невозможно говорить о сознании этой Софьи, ибо невозможно говорить о том, чего нет. Это такая порода людей - без извилин. А Семен Резник, действительно, написал очень трогательно. Такая чувствуется любовь к другу. Правильно, что ничего не добавил, сохранена боль утраты. Спасибо автору! Семен Резник - замечательный писатель и историк, публицист. Хотелось бы почаще его читать.

Семен Резник
Вашингтон, - at 2009-11-18 11:26:21 EDT
Иону Дегену
и всем откликнувшимся на мою статью об Н.Я. Эйдельмане.

Сердечно благодарен за внимание ко мне и за добрые слова в адрес покойного Н.Я. Но Вам, дорогой Ион, я должен кое-в-чем возразить. За что Вы так обидели Софию? Она ведь еще не обо всем сказала. А могла бы! Например,о том, как Резник бьет свою жену. Мне и такое приходилось читать в свой адрес, так что привык.

Ион Деген
- at 2009-11-17 06:36:23 EDT
Прочёл. Расчувствовался. Просмотрел отзывы. Каким же патологическим должно быть сознание этой Софы, чтобы написать то, что она написала!
БЭА
- at 2009-11-16 15:57:44 EDT
Резнику ни к чему кого-то "протаскивать".
Он блестящий еврейский публицист, хорошо знающий своё дело. Это же относится и к его актуальной статье.

Буквоед - Элле
- at 2009-11-16 10:33:21 EDT
Но, при всей его эрудиции и литературном таланте, был он как-то оптимистически наивен. Одно письмо к Астафьеву чего стоило - это же надо так подставиться! И его взгляды на будущее России...
--
Вся проблема в том, что мы забываем о нашем преимуществе "заднего ума". Мы-то видим ТЕПЕРЬ, что для боевиков из группы "Консул" Ратенау не был "немцем Моисеева Закона", а всего-навсего "паршивым жидом", что основной массе негров в теперешней ЮАР жить лучше не стало, что Дезире Клари, отвергнутая Наполеоном, стала супругой основателя царствующей и поныне династии Бернадотов, да и то, что точка зрения Астафьева типа "не эйдельманам судить о России" расцвела пышным цветом в пост-советской стране и т.п. Но прав, тысячу раз прав ВЕК, когда написал о наивности таких, как Эйдельман, что "над их "наивностью" и посмеются порой, хотя именно она и делает их из интеллектуалов мудрецами, из мэтров - образцами совести"

ВЕК
- at 2009-11-16 09:30:10 EDT
Спасибо за этот очерк. Есть такие люди - их не много - с умом мощным и мужественным и душой, глядящей на мир детскими глазами. Таким был Н. Эйдельман. Над их "наивностью" и посмеются порой, хотя именно она и делает их из интеллектуалов мудрецами, из мэтров - образцами совести. Ещё раз спасибо.
Элиэзер М. Рабинович
- at 2009-11-16 09:10:10 EDT
Трогательная заметка о большом человеке.
Элла
- at 2009-11-16 04:12:44 EDT
Да, Эйдельманом мы зачитывались... Но, при всей его эрудиции и литературном таланте, был он как-то оптимистически наивен. Одно письмо к Астафьеву чего стоило - это же надо так подставиться! И его взгляды на будущее России...
Ефим Меламед
Киев, Украина - at 2009-11-16 03:17:18 EDT
Небольшая поправка к трогательной заметке моего друга Семена Резника о нашем общем друге Натане Эйдельмане. Вторая фотография, помещеная в ней, сделана (мной)в московской квартире Н.Я. не в ноябре, а в марте 1989 г. Она впервые была опубликована в московском журнале "Советская библиография" (1990, №3, с.112) в качестве иллюстрации к статье А.Шикмана "Поучиться у истории". Е.Меламед (Киев).
София
Иерусалим, Израиль - at 2009-11-16 03:14:48 EDT
Резник притаскивает Эйдельмана, чтобы восхвалить себя. Он переиначивает факты и фальсифицирует историю.


_Реклама_