©"Заметки по еврейской истории"
ноябрь 2009 года


Лариса Гарбар

От Пушкина к Пушкину… через Израиль!

«Пушкинские места», «Золотое кольцо России» – маршруты, которых не миновать, знакомые с детства названия. Решено: до отъезда в Израиль я должна всё увидеть и увезти с собой. Казалось, в Новой жизни эти воспоминания помогут устоять на ногах. Культурный пласт – как спасательный круг. У каждого он свой. Здесь, в Израиле, и через восемнадцать лет тонким маревом дрожат воспоминания, не стёртые временем впечатления: Смоленск, Владимир, Суздаль. Храм Покрова на Нерли... Дорога к нему лежит через раскисшее от дождей поле. Раскинула руки, обняла и так обошла вокруг. Экскурсовод объяснила, что весной вода разливается, и Храм стоит, отражаясь в воде.

Сколько раз я рассказывала ученикам об особенностях древней русской архитектуры! А здесь прикоснулась и почувствовала.

И вот Михайловское... Но сначала немного новой реальности. Иду на первый урок в израильской школе. Несу неподъёмный портфель, набитый книгами, – Пушкин, о Пушкине, альбомы с репродукциями – и не верю сама себе. Охранник в воротах огромного колледжа с изумлением спрашивает: «Зачем тебе столько?» Он прав, но объяснять не берусь, просто уверена, что это необходимо. Директор, впервые беседуя со мной, сказала коротко: «Сумеешь заинтересовать – будешь работать». Её я заинтересовала сразу, на мой взгляд, полным идиотизмом. Представил меня ей тренер по фехтованию в спортивном центре колледжа. Я помогала тренировать детей на добровольных началах. Платила за право входа, денег не получала, но была счастлива. При колледже открылась школа (Тихон), и мой коллега по спорту преподавал там физкультуру. Представил коротко: «Юдит, она хороший учитель». Забыв все правила поведения на интервью, всё, чему учили на курсах переквалификации, представляюсь: «Я тренирую детей по фехтованию, но хочу преподавать русский язык. И ещё я не знаю иврит». – «Так что ты хочешь преподавать? Иврит?» – «Нет, русский». Тут и последовал короткий, как приговор, ответ. Через полчаса были собраны русскоговорящие ученики старших классов... И невероятное свершилось: оформление, расписание, первый урок – гора книг и... МОЙ Пушкин! Не напрасно я оказалась в Пушкинских местах перед самым отъездом в Израиль.

...Михайловское. Проходим через поля и рощи. Указатели – огромные валуны с высеченными строками из пушкинских стихов. Наконец строения, а сбоку – домик няни. Я знала, что немцы разрушили там всё до основания. Брёвна домика няни пошли на постройку блиндажа. Мы среди ухоженных аллей, дворники в костюмах дворовой прислуги. Моя цель – найти Гейченко – организатора и смотрителя Пушкинского музея. Это был человек-легенда. Воевал, был комиссован, так как потерял руку. Приехал в Михайловское, чтобы восстановить музей-усадьбу Пушкина. По телевиденью часто рассказывали об этом уникальном человеке. Пушкинские празднования, благодаря ему, превращались во всенародные, его знание наизусть стихов, поэм, биографических тонкостей не выглядело академическим, изученным и заученным. Это была его жизнь, его страсть, его предназначение. Расспросила местных встреченных жителей. И вот заветное крыльцо. Мы вдвоём с учителем (ныне, к сожалению, покойным) звоним и ждём, ни на что не надеясь. Вдруг дверь открывается. На пороге – НЯНЯ – сарафан до земли, на голове белый платочек, благообразный лик. Просим разрешения повидаться с Семёном Степановичем Гейченко. Объясняем, что мы из Минска, делегация учителей... Она кивает и удаляется. Ждём без особых надежд на удачное осуществление нашей авантюры. НЯНЯ возвращается. Говорит, что Семён Степанович нас примет. Поднимаемся по деревянной, конечно, скрипучей лесенке на веранду, или, точнее сказать, террасу. Обстановка обычной деревенской дачи: чистенькие ситцевые занавесочки, большой стол посередине, покрытый льняной скатертью, на столе – самовар и пара вазочек с вареньем. А на стенах – коллекция амбарных замков от самых маленьких до невероятно огромных. Замки висят по периметру всей террасы. Из-за стола поднимается изящная пожилая женщина. Бросается в глаза причёска: волосы зачёсаны назад и схвачены в пучок, но не гладкие, а «мелким бесом» и дымчатого цвета. Обращаю на это внимание, потому что сама всю жизнь страдаю от вьющихся волос. И вот входит сам Гейченко. Седой чуб над высоким лбом. Доброжелательный и вопросительный взгляд. Представляемся. Я объясняю, что мои ученики создали Клуб эрудитов, что уже дважды побеждали на ТВ-конкурсах знатоков, и я просто не имею права не привезти им что-то, связанное с Пушкиным.

Минутное молчание. Гейченко исчезает во внутренних покоях. Я обращаюсь к Даме с дымчатой причёской: «У меня впечатление, что у Семёна Степановича прямой контакт с Пушкиным». И вдруг я слышу: «Да, когда Александр Сергеевич сердится, и Семён Степанович не в духе, а когда Александру Сергеевичу хорошо, и Семён Степанович рад». В это мгновение выходит Гейченко и выносит сувениры: вымпел с графическим изображением поэта и маленький гипсовый барельеф «Скамья Онегина». Я протягиваю ему вымпел и прошу подписать, ведь его подпись – почти как подпись Пушкина. «Что Вы! – изумляется он. – На лике Пушкина нельзя!» – и ставит подпись на обратной стороне обоих сувениров. Мы прощаемся и счастливые уходим. Бродим по усадьбе, впитываем впечатления. Перед отъездом возвращаемся к дому Пушкина. На крыльце сидит Гейченко. Такой, как в телевизионных передачах о нём: малиновый джемпер-безрукавка, пустой рукав рубашки заправлен за пояс. Смеётся и объясняет: «Вспомнил, что именно сегодня Александр Сергеевич, по пути из Кишиневской ссылки в родное Михайловское, оказался в Белоруссии, в воинской части в Могилёве. Сидел в трактире, а в полку разнёсся слух, что Пушкин приехал. Офицеры примчали и в восторге подхватили поэта на руки. Так и пронесли его по всему посёлку». Семён Степанович провёл нас сначала по всему дому. Экскурсия завершилась на том же крыльце, где и началась. Ошеломлённые и притихшие, мы сидим вокруг Гейченко.

Вдруг он протягивает руку и говорит: «Позолотите ручку...» Мы не знаем, что сказать, что сделать. А в группе не только учителя, но и журналисты – народ бывалый. Гейченко подсказывает, как суфлёр, шёпотом, нетерпеливо: «Конфеты есть?» Тут же в ладонь ложатся леденцы, карамельки, что у кого нашлось. Пауза. Гейченко на нас не смотрит. Взгляд устремлён поверх листвы огромных деревьев. «Александр Сергеевич, конфектов не желаете?» – «НЕТ!» – «А почему-с?» – «А ЭТО НЕ ВАШЕ СОБАЧЬЕ ДЕЛО!»

Пушкин – наше всё! Теперь эта хрестоматийная фраза получила реальное, житейское и жизненное воплощение.

1999 год. Я преподаю русский язык (и литературу) в двух школах: одна в Беэр-Шеве, вторая – Межрегиональный образовательный центр, как я называю, мой колхоз. Знаю, что обречена. Сама себя обрекла на любовь и преданность Пушкину. Значит, 200-летие поэта, его празднование – мой удел, долг и обязанность. Вопрос – как? кому? зачем? Формула «Они и Мы» мне изначально не подходит. Израильтяне должны узнать, что нам дорого и интересно, так же как и мы обязаны влиться в израильскую реальность. Пишем сценарий и переводим на иврит. Создаём монтаж из фрагментов кинофильмов по произведениям Пушкина. В обеих школах – выставки с фото- и информативными материалами о Пушкине. Коллеги с любопытством и сочувствием наблюдают за моими многомесячными напряжёнными усилиями. Возникают естественные вопросы. Учительница математики в «колхозной» школе, хороший предметник, человек конкретный и любознательный (в силу молодости), спрашивает: «Лариса, что Пушкин такого написал, что вы так его помните?». Что сказать? Читаю ей сначала по-русски, потом пересказываю на иврите «Я ВАС ЛЮБИЛ! ЛЮБОВЬ ЕЩЁ, БЫТЬ МОЖЕТ, В ДУШЕ МОЕЙ...» Во взгляде, в голосе откровенное сочувствие: «И это всё?» Другой момент. Репетируем, когда и где можем. Ученик – мальчик с Кавказа – читает «Кавказ подо мною...» Фоном даю музыку Шопена. Не понимаю, почему вдруг тишина. ...и аплодисменты! Это израильские ребята, которые тоже после уроков что-то делали в учительской, ни слова не зная по-русски (кроме мата, к которому их успешно приобщают наши дети), так отреагировали на наше волнение. Моя коллега, учительница ивритской литературы со 2-й академической степенью, спрашивает: «Объясни, что такое Пушкин?» Рассказываю, читаю, объясняю. Слушает, не знает русского, но воспринимает музыку стихов. Наконец, радостно восклицает, повернувшись к окружающим: «Я поняла! Для них Пушкин – то, что для нас Бялик!» – «Приехали!» – подумала я, но промолчала. Не буду же я ей объяснять, что талант действительно выдающегося поэта, классика ивритской литературы, тоже возрос на Пушкине.

Наконец, заветный день наступил – 31 мая. Разосланы пригласительные билеты. Казалось бы, всё предусмотрено: помещение библиотеки превращено в зрительный зал, подготовлен реквизит к инсценировкам фрагментов из «Моцарта и Сальери» и «Скупого рыцаря». Пригодились рапиры и шпаги из нашей фехтовальной молодости (на границе не пропустили как холодное оружие, пришлось переправлять через Литву, спасибо друзьям). Ребята так нарядны, что их друзья-израильтяне, учителя, завуч – все в шоке. Одна загвоздка, но она требует предыстории. Для демонстрации на большой экран смонтированных нами фрагментов из фильмов по пушкинским произведениям нужен аппарат, который школа недавно приобрела. Новая директор школы, сменившая, к сожалению, мою дорогую умницу Юдит, не испытывая доверия к «нашему» технику, квалифицированному специалисту по компьютерам, заявила: «Никому, кроме завхоза, к новому устройству не прикасаться». Это понятно – завхоз свободно говорит на родном языке, а что образования никакого – неважно...

Договорились о времени, сладкие улыбки как гарантия надёжности. Время начинать – ни завхоза, ни аппарата. Без этой части всё рушится: викторина по кинофрагментам, призы победителям, купленные, естественно, за свой счёт, теряют смысл. Завуч, рискуя навлечь на себя гнев директора, своей подруги и начальницы, которая и задумала это «восточное коварство», пытается исправить положение – звонит, убеждает, даже требует. Наконец появляется ... бухгалтер. Строго предупреждает, что у него всего полчаса, и если мы хотим его помощи, быстро должны организовать просмотр, иначе он уходит. Неважно, что фильм должен быть завершением вечера, плевать, что яркое вечернее солнце заливало зал и делало видимость почти условной. Положение спасал юмор ученика - ведущего и переводчика, волнение и радость всех участников и зрителей. Per aspera ad astra – «через тернии к звёздам». Думаю, что Пушкин с моими учениками останется навсегда.

Прошло лето. Позади волнения, страсти, экзамены на аттестат зрелости. Первый педсовет по итогам прошедших экзаменов в моей «колхозной» школе. Русский язык сдали все – провалов нет, как и в «городской». Услышав это, молодые коллеги – учителя математики – вскакивают и, как болельщики на стадионе, хором скандируют: «Ла-ри-са – Пу-шкин! Ла-ри-са – Пу-шкин!» Большего признания в своей жизни учителя я не получала.

 


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Сергей Довлатов: Пушкин – наше всё!
- at 2009-12-26 02:31:21 EDT
Из воспоминаний экскурсовода ("Заповедник»)

- Вы любите Пушкина? - неожиданно спросила Галя. Что-то во мне дрогнуло, но я ответил:
- Люблю... "Медного всадника", прозу...
- А стихи?
- Поздние стихи очень люблю.
- А ранние?
- Ранние тоже люблю, - сдался я.
- Тут все живет и дышит Пушкиным, - сказала Галя, - буквально каждая веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что он выйдет сейчас из-за поворота... Цилиндр, крылатка, знакомый профиль...
Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университетский стукач.
- Борька, хрен моржовый, - дико заорал он, - ты ли это?!
Затем появилась некрасивая женщина лет тридцати - методист. Звали ее Марианна Петровна. Я объяснил цель моего приезда. Скептически улыбаясь, она пригласила меня в отдельный кабинет.
- Вы любите Пушкина?
Я испытал глухое раздражение. Так, думаю, и разлюбить недолго.
- Люблю.
- А можно спросить - за что?
Я поймал на себе иронический взгляд. Очевидно, любовь к Пушкину была здесь самой ходовой валютой. А вдруг, мол, я - фальшивомонетчик...
- То есть как? - спрашиваю.
- За что вы любите Пушкина?
- Давайте, - не выдержал я, - прекратим этот идиотский экзамен. Я окончил среднюю школу. Потом - университет. (Тут я немного преувеличил. Меня выгнали с третьего курса.) Кое-что прочел. В общем, разбираюсь... Да и претендую всего лишь на роль экскурсовода...
К счастью, мой резкий тон остался незамеченным. Как я позднее убедился, элементарная грубость здесь сходила легче, чем воображаемый апломб...
- И все-таки? - Марианна ждала ответа. Причем того ответа, который ей был заранее известен.
- Ладно, - говорю, - попробую... Что ж, слушайте. Пушкин - наш запоздалый Ренессанс. Как для Веймара - Гете. Они приняли на себя то, что Запад усвоил в XV-XVII веках. Пушкин нашел выражение социальных мотивов в характерной для Ренессанса форме трагедии. Он и Гете жили как бы в нескольких эпохах. "Вертер" - дань сентиментализму. "Кавказский пленник" - типично байроническая вещь. Но "Фауст", допустим, это уже елизаветинцы. А "Маленькие трагедии" естественно продолжают один из жанров Ренессанса. Такова же и лирика Пушкина. И если она горька, то не в духе Байрона, а в духе, мне кажется, шекспировских сонетов... Доступно излагаю?
- При чем тут Гете? - спросила Марианна. - И при чем тут Ренессанс?
- Ни при чем! - окончательно взбесился я. - Гете совершенно ни при чем! А Ренессансом звали лошадь Дон Кихота. Который тоже ни при чем! И я тут, очевидно, ни при чем!..
- Успокойтесь, - прошептала Марианна, - какой вы нервный... Я только спросила: "За что вы любите Пушкина?.."
- Любить публично - скотство! - заорал я. - Есть особый термин в сексопатологии...
Дрожащей рукой она протянула мне стакан воды. Я отодвинул его.
- Вы-то сами любили кого-нибудь? Когда-нибудь?!..
Не стоило этого говорить. Сейчас она зарыдает и крикнет:
"Мне тридцать четыре года, и я - одинокая девушка!.."
- Пушкин - наша гордость! - выговорила она. - Это не только великий поэт, но и великий гражданин...




ИЛЛЮСТРАЦИЯ
- at 2009-12-19 17:47:26 EDT



Лариса Гарбар
Израиль - at 2009-12-12 09:30:59 EDT
Кн.П.А.Вяземскому
- Monday, December 07, 2009 at 13:34:01 (EST)
Истинная правда, Ваше Сиятельство: Dura lex, sed дура est.
Отклик на статью: Лариса Гарбар. От Пушкина к Пушкину… через Израиль!


Dura lex sed lex – суров закон, но закон. Это очевидно. Бездарность атакует – автор или защищается, или молчит. «Кто же вас гонит: судьбы ли решение? зависть ли тайная? злоба ль открытая? Или на вас тяготит преступление? или друзей клевета ядовитая?» Какое счастье, что наши дети и внуки уже не читают пасквильных саморазоблачений русскоязычных комплексов. Пасквилянты способны разрушать, но не созидать. Импотенция – диагноз их сути.

Кн.П.А.Вяземскому
- at 2009-12-07 13:34:04 EDT
Истинная правда, Ваше Сиятельство: Dura lex, sed дура est.
Кн.П.А.Вяземский
- at 2009-11-17 11:56:22 EDT
Эх, Лариса,Лариса...
Элла
- at 2009-11-16 07:35:18 EDT
Храбрая женщина, однако. Арье увидит - без сахара скушает!


_Реклама_