©"Заметки по еврейской истории"
ноябрь 2009 года


Инна Иохвидович

Эффект Перельмана

Два рассказа

Содержание

Прокурор

Эффект Перельмана

 

Прокурор

«Как в семье прокурора...»

из блатной песни

Василий Андронович Букин работал прокурором. Его профессия была для него даже не призванием, она была его страстью. Он долго и прожить не мог без громких, обличительных речей в суде, когда он доказательно клеймил, обвинял, требовал для подсудимых максимальных сроков, если статьёй предусматривалась смертная казнь, то убеждал в необходимости её ...неподкупный он добивался наказания, кары, неумолимого возмездия... Тогда и приходила к нему та удивительная лёгкость, блаженство, облегчение, как после любовных отношений со своей единственной женщиной, которую он заставил стать женой.

Но, если в суде он всегда добивался единственно справедливого, приговора, такого каким виделся он ему, то в собственной семье он часто ощущал себя каким-то обойдённым, что ли, он и сам не мог объяснить себе отчего возникало это странное, почти нелепое чувство. Правда с тех пор, как жена родила ему обожаемого Николку, так звали его двухлетнего карапуза, он чувствовал «это» всё реже.

И, собственная его, зависимость от жены стала слабее, он начал заглядываться и на других женщин. Поначалу было возрадовался, да понял, что все они, даже и очень красивые и желанные, так сильно, почти по сумасшедшему, как жена, его не возбуждают, не делают его мгновенно мужчиной! А ей, этой ужасной дьяволице, из предательского Иудина племени стоило только плечом повести, чтоб ему тут же и задохнуться от невозможности жить без неё, существовать без этих спокойных серых глаз, без бесстыдно вывернуто-пухлых губ, без не стеснённой лифчиком высоко-упругой (даже кормление Николки не испортило удивительной формы) груди, без белого тела её, над которым ему хотелось властвовать и издеваться, а мог он только лишь любоваться, голубить, целовать, ласкать...

Авторитетов в юриспруденции для Василия Андроновича и не существовало, что эти все либерально-слюнявые Кони, Плевако и иже с ними, они же не понимали просто того, что правосудие само по себе – меч карающий, и это было главным в суде и судопроизводстве, а эти жалкие адвокатишки, защитнички выискались, еврейчики в большинстве своём, что они могли? Да ничего, все их хитроумные построения, их обходные манёвры сдувались им, его прокурорскими речами, как карточные домики, не понимали они главного, за ним, за его разоблачениями стояло само Государство, оно говорило его голосом, и спасения не было никому!!! Букин знал и о своём прозвище в адвокатских кругах: ПРИГОВОР, и не только не обижался, он был доволен, он гордился им. Кроме вождя, у Букина был только один ещё кумир – Андрей Януарьевич Вышинский. И, каждый раз, как приходилось ему в областном суде заканчивать свою речь, речь государственного обвинителя, ему всякий раз почему-то припоминались последние слова, сказанные Вышинским на процессе 1938 года – изменников-предателей из высших эшелонов власти: «Расстрелять как бешеных собак!» Вот и его, Букина в своей заключительной речи часто подмывало сказать нечто подобное, прихлопнуть, уничтожить, смести, окончательно всех этих подсудимых и подозреваемых, всех оказавшихся на этой скамье позора... «Все, все, все виноваты...» – бушевало в нём, и находило свой исход лишь в жесточайшем обвинении. Тогда и приходило это чувство, сродни блаженству.

Над проклятиями, посылаемыми ему бывшими подсудимыми, благодаря ему ставших заключёнными он только посмеивался, даже беззлобно, как может укусить змея, у которой вырвано жало? Он и привык к крикам осуждённых или к их ненавидящему шёпоту, переходящему в шипение с проклятиями ему, его родителям, (к тому же те были покойными), его детям, на все поколения его потомков... Он понимал, что им ничего от бессилия и не остаётся, как прибегать к словам, что ничего не значили не только для него, но и для всех. Он быстро, выйдя из здания суда, тут же забывал обо всех этих криках и шёпотах.

Только единожды он был, смущён, что ли. Он даже и не знал, что об этом и думать. Это произошло на небольшом процессе по хищению социалистической собственности. По делу проходило несколько махинаторов с бельём в одной из больниц города. С этими начальствующими мужиками, что заправляли этими приписками, дело было ясным, осудить на максимальные сроки. А вот с ними вместе проходила женщина-кастелянша, что беспрекословно выполняла их приказания, и тоже, видимо имела свою небольшую долю в нетрудовых доходах. Еврей-адвокат доказывал, и обстоятельно, что вины её не было, что она не выполнив распоряжения начальства, могла бы лишиться заработка, а будучи вдовой с двумя малыми детьми на руках была единственным в семье кормильцем, и естественно, просил для неё снисхождения. Это-то и взбесило Василия Андроновича, как это снисхождения преступнице?! Ну и что с того, что эта бледно-худючая, молчаливая, бесцветная женщина, казавшаяся погружённой в какие-то свои мысли, словно она и не понимала смысл происходящего в зале, не вызывала в нём привычного раздражения, подчас и с ненавистью граничащего. Иногда ему чудилось, что ему будто бы даже жалко её?! Он попытался бороться с этим наваждением, и убедительная речь её защитника помогла ему в этом. Как? Оправдание преступницы?! Да он же себе и представить такого бы не смог! И яростный пламень возмездия и мщения вырвался из его груди, и речь его стала громовой, в его раскатах всем слышалось его призывное: «карать, карать, карать...». Он закончил, и почувствовал, что кончил... Такого удивительного наслаждения он ещё никогда не испытал, вот оно, Победа, Финал, Власть...

Когда конвой, проводил возле него эту, на моль похожую, незапоминающуюся женщину, он приготовился к её попрёкам и проклятьям, за то, что засудил её по всей строгости закона. Она же, горестно глядя на него, смогла лишь только и произнести: «Эх, вы...». Василий Андронович оторопел, не ожидал он этого, где же были, наверняка приготовленные ею, сокрушённые полузадушенные рыданья, пожелания страшных бед ему и всем его близким, желание погибели ему... А вместо всего этого страшного, всего лишь на выдохе и произнесенное: «Эх, вы!» Тогда-то, неизвестно и отчего пробрал его жуткий холодок, до того ему и неведомый.

Зачем-то он вышел из суда и, стоя под сеющимся октябрьским дождем, смотрел, как усаживают заключённых в машину. Последней завели её, она обернулась, словно искала его глазами, не нашла, вобрала голову в плечи, и подгоняемая конвоем влезла в машину. Дверцы кузова для перевозки заключённых захлопнулись, машина тронулась. А Василий Андронович всё продолжал стоять на осеннем ветру, и за воротником уже холодили дождевые капли.

Он зашёл в ближайшую пивную... а как уж домой попал, так никогда и не узнал.

В доме же ждала беда – занемог Николка. Течение болезни маленького сынишки было молниеносным, и ребёнок его единственный, его гордость и любимец скоропостижно скончался от менингита. Василия Андроновича горе было столь глубоким и безутешным, что даже жена его, Дора, словно бы впервые не восприняв его враждебно, тосковала по ребёнку вместе с ним. Как ни странно, они тесно, по-человечески, сблизились, и им иногда думалось, что Николкина душа с небес благословляет новый, объединивший их, брачный союз.

Дора вновь была на сносях, и довольный Василий Андронович уже не плотоядно, как раньше, а нежно посматривал на свою жену. Ему было ясно, что он каким-то, непостижимым для него, образом любит жену, но теперь это не возмущало его, он не противился этому, а просто принимал как данное, как свою судьбу. «Суженую и на коне не объедешь», – перефразировал он для себя народную мудрость. Ему нынче не хотелось и вспоминать, как он женился на ней, потому как в воспоминаниях он припоминал всё своё несправедливое отношение к ней. Но тут же он и оправдывал своё тогдашнее поведение: «она же заупрямилась было б, если б он ей не начал угрожать, что посадит её родственничков (он тогда следователем прокуратуры работал). Она ж своего счастья не понимала, кто б её так голубил как я..». Не хотелось, а всё вспоминалось, Все, до мельчайших подробностей помнилось ему, и как еле дождался первой брачной ночи, да какой там ночи, ему уже днём невмоготу было, как прямо из ЗАГСа, не успев закрыть за собою двери своей служебной квартиры набросился на нёё, и прямо на коврике у дверей овладел ею... Он был победителем, ему досталась её девство... И, как после, отнёс наконец её в постель, и снова и снова овладевал ею покорной. А эта покорность ещё больше распаляла его, и он снова бился в тесноте её лона, пока до него не донёсся и её сладострастный стон...

Но уже утром она была далека от него настолько, что подчас ему мерещилось, что ночью с ним была другая женщина. Так и повелось, кроткая и покорная ночами, днями она была недосягаемой, холодной, чужой. Букин злился, и ненавидя и её и себя за свою слабость к ней, за неумение обойтись без неё, кричал, оскорблял, обзывал её жидовкою, и змеёй подколодной, и дьяволицей обольщающей... он и матерно ругался, зная, что после всего будет испрашивать, отчаянно вымаливать у неё прощения, и чуть ли не плача извиняться... это ж она, окаянная, была его единственным светом в оконце, только с нею же, проклятой, был он Мужчиной!

Так они и жили до Николкиного рождения. Только после рождения сына Дора будто бы помягчела, что ли, Василий Андронович был почти счастлив. А случившееся несчастье сплотило их. И уже из обоюдного телесно-душевного соединения и родился Толик.

Но незадолго до рождения второго сына у них с Дорой разговор вышел.

– Вася, у меня к тебе просьба большая будет.

– Проси чего хочешь, моя любушка, ты ж знаешь, у меня для тебя ни в чём отказу не будет.

– Васенька, – совсем ласково сказала жена, – я тебя очень прошу, просто молю, если хочешь и на колени перед тобою стану, уходи, пожалуйста, из прокуроров!!! – она чуть не рыдала.

– Ты чего такого удумала, – набычившись, сказал он, – и куда ж я это, по-твоему, пойти должон.

– Да куда хочешь, мало ли мест есть, хоть в прокуратуре, хоть в уголовном розыске, хоть в милиции много должностей спокойных есть. В паспортном столе, например...

– Дура, ты хоть понимаешь, что говоришь! – перебил он жену, и в голосе его, словно он был в судебном заседании, зазвенела медь, – Я – прокурор, ты понимаешь, прокурор я, Обвинитель, Государственный Обвинитель! Не я сам, государство сделало меня своим карающим мечом. И никакой сволоте, никаким преступникам не избежать правосудия. Я стою на страже законов государства. А закон превыше всего! Неужели не понимает ничего твоя дурья башка. А вы ещё себя умными считаете. Эх, вы... – сказал он и запнулся, это ведь повторил он незатейливые слова, произнесённые той бесцветной женщиной, которую ему довелось засудить. Почему-то внутренне вздрогнув, он замолчал, да и выдохся доказывать что-либо этой беременной женщине, в чьём чреве барахталось и возрастало его дитя.

Они будто бы оба забыли об этом разговоре, да вскоре и Толик родился и стало в квартире весело, шумно да хлопотно.

Но с той поры, раз напившись, накануне Николкиной кончины, Василий Андронович продолжал пить, особенно перед обвинительной речью в суде, и после окончания процесса. Только мучаясь с похмелья, с годами становившегося всё более тяжёлым, он знал, что не пронесёт этого странного словосочетания: «Эх, вы...» и не запнётся, странно задумавшись при этом. Ту женщину он, совсем не суеверный человек, считал колдуньей, пославшей ему как напасть два этих слова.

Годы шли, между собой супруги разговаривали мало, но спали вместе. Дора ещё раз забеременела, мужу ничего не сказала, а сделала нелегальный аборт, идти в больницу не захотела, чтобы муж не узнал. Да случился у неё сепсис после того аборта.

Пока жена металась в бреду между жизнью и смертью, Василий Андронович тоже метался между отчаяньем и надеждой, он и лицом весь от горя почернел, и не знал, как спасти свою единственную, свою любимую.

Еле спасли её, да стала она бесплодной.

Только через несколько лет он спросил у неё, зачем же она всё это сделала, ведь он бы ещё детей хотел бы.

– А ты ж ведь не захотел уйти из прокуроров.

– Ну и что, – поразился Василий Андронович, – какая связь между моим прокурорством и твоим абортом?

– Да не хочу я объяснять, – устало махнула рукой Дора

– Нет, скажи, это для меня важно – настаивал он.

– Хорошо, – ты хоть знаешь, что будет на небесном Суде?

– Это, когда, по-твоему, всех судить будут по делам их, – подхватил он тему, как ему показалось игры.

– Да не ёрничай ты, знай, что Сатана будет Прокурором на Небесном суде, ангел смерти, хоть это ты понимаешь, – захлебнулась она в плаче.

– Ну, что ты, успокойся, всё будет хорошо, – гладил он её плечи, хотя от её рассказа чем-то жутким повеяло на него, и продолжая её утешать, он и сам уже не верил, что будет хорошо. И что было это хорошо?! Ведь на самом деле он боялся только одного, что она бросит его, в один прекрасный день уйдёт и заберёт Тольку. И что тогда делать ему?

Но проходили годы, и ничего не случалось, и все его опасения казались ему странными, будто кем-то выдуманными.

Анатолий стал студентом, у него появилась девушка, он был душой студенческой компании, отец с матерью втайне гордились им.

Но пришёл день, зимний, ненастный день, когда случилось ЭТО. Когда раздался в кабинете прокурора этот звонок, он почему-то быстро схватил трубку, отчего-то вдруг решив, что что-то случилось с Дорой. Нет, это звонили из клиники скорой и неотложной помощи, что-то, он не понял что именно, случилось со студентом Анатолием Букиным. Василий Андронович никак не мог попасть в рукава пальто, услужливо поданное ему гардеробщицей.

В клинике, он увидел в коридоре Дору, и в этот момент она показалась ему такой же бесцветной и незапоминающейся, как та женщина выдохнувшая ему когда-то: «Эх, вы...». Он обнял её за плечи и каким-то неверным голосом, сам не доверяя себе, произнёс: «У нас выносливый, спортивный, крепкий пацан, он выдюжает!»

– Вася!!! – почти закричала она, и ему стало так страшно, как не было даже и в детстве, – ему же эта сосулька раздробила позвоночник! Боже мой, моему сыночку, он ведь никогда никому не сделал ничего плохого, и теперь он умирает, даже не успев пожить. За что же ему такие муки, за что??? – она захлёбывалась в истерике, и Василий Андронович ничего не мог поделать. Она была как сумасшедшая, а может и сошла с ума от горя, кто знает? Он думал, что это от горя бредит она и о сосульке, слетевшей с самой крыши большого дома, и о раздробленном Толином позвоночнике, он не хотел, не желал верить в этот ужас, о котором толковала его плачущая жена. Вскорости вышел, всё объяснивший врач. Оказалось, что всё то, о чём причитала его жена, было правдой! Страшной правдой! И его мозг отказывался верить в эту ПРАВДУ! Ничем не обнадёжив, врач ушёл.

И снова, как когда-то, после неожиданной Николкиной смерти они оказались вдвоём со своим горем. Но тогда они были ещё молоды и полны сил, а сейчас сидели рядышком два если и не старых, то и очень-то немолодых человека. И сейчас они уже тихо плакали вдвоём. А после не так уж и тихо упрекали друг друга во всём. Он гремел: «Ты дура, сделала аборт и осталась бесплодной, а у вас же большой грех быть бесплодной!»

– Я что тебе – детородный комбайн, – и она с ненавистью смотрела на него. – Когда я просила тебя уйти из прокуроров, ты ж не послушался, и все проклятия, на тебя посылаемые, упали на Толика, На моего сыночка, – снова рыдала она.

– Беспросветная дурёха, суеверная, тёмная женщина! Что за проклятья, да если бы они сбывались, людей бы на земле уже не было, все бы друг друга попроклинали...

– Да, а много ли ты знаешь случаев, чтоб упала сосулька и убила человека, что такие случаи есть среди наших знакомых или у знакомых... – она плакала тихо, и ему стало жаль её.

– Милая, не убивайся, Толик не умер, слава Богу, – Василий Андронович впервые за многие десятилетия перекрестился, – он поправится, вернётся к нам, мы ещё на его свадьбе танцевать будем.

И Дора верила его обещаниям, хотела верить, и даже сквозь слёзы разулыбалась, только он уже не верил ничему. Потом они молились, каждый по-своему, и умоляли, она – Бога, он – Высший Разум о том, чтобы рабу Божьему Анатолию выжить. Потом у Василия Андроновича случился сердечный приступ....

На службе Букин посетил архив, чтобы ознакомиться с тем давним делом кастелянши. Навёл о ней справки, она умерла на зоне от инфаркта миокарда, как гласило заключение патологоанатома. Дети её были помещены в детские дома, а теперь, наверняка выросли и где-то должно быть работали. Все эти сведения были для него малоутешительны, потому что недостижимой, исчезнувшей из этой жизни была эта блеклая женщина, которую обрёк на остаток жизни и на смерть в лагере, и посиротил, окончательно детей именно он – Василий Андронович Букин.

С ним самим случился инфаркт миокарда, который он перележал в институте кардиологии. Вышел он к самой выписке сына.

Толик выжил, и это для отца с матерью было главным. И то, что сын отныне сидел в коляске, не смутило их, они были готовы к борьбе за него. Казалось, они смогут поднять его сами, с помощью медицины, народных целителей, священников, наконец. И начались годы изнурительной борьбы за здоровье сына.

Каждое утро начиналось с того, что Василий Андронович начинал кричать, что Толю надо везти во Псков к старцу Иоанну (Крестьянкину), который исцелял людей одним наложением рук и молитвой. Дора в ответ ему говорила, чтоб сам он пошёл к исповеди да покаялся. Он ей говорил, что она наверняка желает ему нового инфаркта, а может и смерти. Пикировка, казалось, заканчивается поздно ночью, когда всеми троими дружно принималось снотворное.

Приглашённый заезжий светило медицины перед родителями вынес вердикт, Толя в коляске сидел на балконе. Врач сказал: «Не надо ничем заниматься и ничего делать, следуйте предписаниям лечащего врача, потому как больной из коляски никогда не встанет, и чувствительность половины туловища никогда не восстановится, уж таким неудачным был перелом позвоночника».

Родители были сломлены, они уж просто и говорить не могли между собою, только с Толей.

Лежал прокурор В.А. Букин в своей одинокой постели, слыша как в ванной Дора проводит с Толей процедуры по опорожнению кишечника, т. е ставит ему бедному сифонную клизму. Он тоже решил встать и пойти к ним, к единственно близким ему людям, к своим жене и сыну.

Когда открыл прокурор дверь соединённого туалета (унитаз с ванной), то Дора наклонившись над Толей проводила определённые манипуляции. Она обернулась и с ненавистью посмотрела на мужа.

– Тебе чего?

– Да я просто так, к вам вот пришёл, – отчего-то смутился прокурор.

– Иди отсюда, – процедила она, – сам натворил такое, а теперь ему видите ещё и смотреть понадобилось.

– Что я такого сделал? – закричал он, – что?

– Я тебе говорила уже не раз – это как хочешь может называться, проклятие, карма, закон отмщения, не надо было про-ку-ро-ром быть, понял наконец, или нет?– почти визжала уже она.

– Папа, выйди, не нервируй маму, – устало попросил сын, ему надоели уже каждодневные ссоры родителей.

– Ладно, ухожу, – согласился прокурор.

Он не успел зайти в свою комнату, как подкошено упал. Ещё не зная, что с ним случился роковой, смертный удар он успел уже неслушающимся языком прошептать, обращаясь неизвестно и к кому, может к близким, а может и нет: «Эх, вы...»

Эффект Перельмана

Светлана Ивановна Челомбитько начала работать в милиции сразу после окончания ею пединститута. Покойный родственник туда устроил: сначала в детскую комнату милиции, работать с трудными подростками; после уж пошла она как сама говорила – по «канцелярской линии», в паспортном столе, а последнее десятилетие в ОВИРе, опять же в районном, городском, а нынче уже и в областном отделе. И хоть званиями её не баловали, была всего лишь капитаном, а не майором, как ей самой по справедливости представлялось, да что уж делать, не юридический же она закончила, и не школу милиции... А учёбой некогда ей было заниматься, даже на вечернем или заочном, сначала замуж по любви за хорошего человека пошла, потом и сынок родился...

Зато на работу ходила она с удовольствием, ещё в паспортном ей понравилось, а в ОВИРе и того лучше показалось. Подчас случалось и такое, что и уходить со службы вечером домой не хотелось. Дома-то скучно было, всё одно и то же, муж любящий, во всём помогающий, сын-отличник, подраставший и всё более от неё отдаляющийся, со своими интересами и своими друзьями... То ли дело было днём на службе, особенно в приёмные часы.

– Наверное, моё призвание в работе с людьми, – сказала как-то Светлана Ивановна мужу.

– Да, ты у меня знаток человеческих душ, – шутливо заметил он.

– И это правда, – не шутливо, а серьёзно согласилась жена, и подумала: «Особенно еврейских!» Тогда же она, может быть и впервые, задумалась о своём, сложном, отношении к этой нации.

В детстве, по-соседски, а потом и все десять лет в школе, лучшей Светиной подружкой была Лена Иоффе. Практически девчонки не расставались, встречаясь каждый день, и проводя вместе время. Светины родители были довольны этой дружбой, в смысле девичьей безопасности. Девочка как-то слыхала, как мать говорила отцу: «Вот и хорошо, что наша Света с этой Иоффе дружит, по крайней мере, не пьющие они люди, и не гулящие, плохому там не научится, недаром же евреи». Ей неприятно стало, что мать называет и Лену и её родителей таким будто бы плохо звучащим словом – «евреи». Каждый раз, как мама произносила это слово, девочке, а потом и девушке становилось не по себе, словно дружба с Леной была чем-то постыдным, что ли. И не только Лена, но и её родители, отец – дядя Сеня-фотограф и мама – тётя Сима, работавшая библиотекарем в районной библиотеке, очень нравились Светлане, они всегда были гостеприимными и приветливыми. Правда, после школы пути их разошлись. Лена поступала в консерваторию по классу фортепиано, и не поступила, а пошла в музучилище, а Света сразу поступила на филфак пединститута. И видеться стали они всё реже, пока не перестали совсем, так, изредка, по праздникам по телефону поздравляли друг друга.

А встретиться им пришлось через много лет, когда Светлана уже в районном паспортном столе работала.

Поздней осенью замещала она заболевшего начальника. К ней, в кабинет начальника и привёл дежурный женщину с опухшим от слёз лицом. Светлана ахнула, узнав в этой женщине Лену Иоффе.

– Что, что случилось? – только и смогла спросить она бывшую подругу.

Та, видимо не узнавая в женщине в милицейской форме свою Светку, пролепетала.

– Меня в поликлинике к вам послали, чтобы вы выдали мне форму один, так кажется, называется, – женщина не могла говорить от душившего её плача.

– Лена, – схватив её за плечо, почти закричала Светлана Ивановна, – Лена, я же тебя спрашиваю, что случилось? Ты мне можешь толком объяснить?

Та по-прежнему неузнавающе глядя на Светлану Ивановну, проговорила.

– У меня умер папа, – и она снова заплакала.

– Как? Дядя Сеня умер, – изумлённо-горестно прошептала Светлана Ивановна. И только тогда заплаканная женщина, взглянув на неё, сказала.

– Света, это ты? Это правда, ты?

– Я, я, кто же ещё, – говорила сквозь слёзы Светлана Ивановна, она плакала горько и по дяде Сене, которого помнила ещё детсадовской девочкой, и по вдруг дорогим, воспоминаниям детства и отрочества, по юношеской, прошедшей своей поре, по себе самой, исчезнувшей в сумраке прошедших лет...

Оказалось, что у дяди Сени в последние годы его жизни не было паспорта, вместо него ему выдали временное удостоверение личности, до получения паспортов нового, уже несоветского образца. А когда появились новые паспорта, то дядя Сеня уже был прикован к постели, и Лена, работавшая в музыкальной школе да бегавшая по частным урокам, как-то всё откладывала на «потом» вопрос о получении отцом полноценного документа. К тому же и само удостоверение оказалось просроченным.

Теперь в поликлинике ей не выдавали «свидетельства о смерти», потому что отягчающим обстоятельством явилось и то, что уже два года ныне покойного не осматривал врач из поликлиники. Лена доказывала им, что к отцу ходил врач-частник, который его и наблюдал. Нет, качала головой заведующая терапевтическим отделением, он, дескать, мог умереть и насильственной смертью...

– Ваша квартира ведь в историческом центре города, вы, может быть, и пытались ею завладеть, – продолжала говорить завотделением, не глядя на плачущую, не в силах ей что-либо возразить, Лену.

– Вот мы и передадим дело в прокуратуру, – теперь она выразительно посмотрела на сидящую перед нею женщину, – на предмет того была ли смерть беспаспортного гражданина Иоффе Семёна Ароновича, вызвана естественными причинами или насильственной. После этого, а можете прямо и сейчас оформлять в милиции форму номер один. А после того, как получим заключение судмедэкспертизы и форму один, то тогда и выдадим вам свидетельство о смерти. Вы меня поняли?

Обо всём этом и рассказала несчастная женщина Светлане Ивановне. Той было не впервые слышать подобное. Она приобняла Лену и сказала:

– Эх ты, недотёпа, она ж хочет, чтобы ты ей заплатила, только и всего!

– Как, она вымогает взятку? – с каким-то ужасом воскликнула Лена.

– Ну, уж ты так это по газетному озвучила, – несколько раздражённо проговорила Светлана Ивановна.

Она обогнула стол и сев в кресло начальника, которого замещала, набрала какой-то номер.

– Алло, это заведующая первым терапевтическим отделением? С вами говорит исполняющая обязанности начальника паспортного отдела Киевского райотдела милиции старший лейтенант Челомбитько Светлана Ивановна. Да, да, я в курсе, форма номер один нами будет выдана, правда без актуальной фотографии. Что, что? Как это вы не можете? А вы что предлагаете делать актуальную фотографию с покойника? Знаете что, если человек болел долгие годы, то ясно и без экспертизы и прокуратуры от чего и почему он умер! Это вы мне мозги не компостируйте! Я-то знаю, почему вы дочь покойного решили загнать в «пятый» угол! К нам уже сигналы поступали... Так что советую, пусть врач из вашей поликлиники съездит и освидетельствует труп, сами знаете, насильственная смерть определяется не так уж и сложно. В противном случае мне придётся подключить не только ваше начальство. Да, вот и хорошо, вот и добре, надеюсь во всём на ваше благоразумие. До свиданья!

Положив трубку, Светлана Ивановна сказала Лене:

– Езжай в поликлинику, я обо всём договорилась. Нет, нет, не стоит благодарности, – каким-то, незнакомым Лене, повелительным жестом руки Светлана Ивановна остановила ринувшуюся благодарить подругу.

На похороны дяди Сени Светлана Ивановна не пошла, «это ж дело родственное, семейное» сказала она себе, и забыла и о покойнике, и о Лене.

Только на службе ощущала Светлана Ивановна свою нужность, просто необходимость, что ли. Ведь это она росчерком пера распоряжалась человеческими судьбами, от неё зависело, будет ли счастлив или несчастлив тот или другой человек, она решала, где жить тому или этому, словом в её руках были жизни, множество жизней! От чувства собственной силы у неё порою и дух захватывало, что там священники или врачи, она, она была чуть ли не Распорядителем человеков, во всяком случае во вверенном ей районе. Незаметно для себя Светлана Ивановна начала и брать. Нет не деньгами, а поначалу коробками конфет, «киевскими» тортами, шампанским, коньяком и прочей мелочью, да это как бы и попросту прилагалось. Только снова по прошествии то ли двух, то ли трёх лет, после встречи с бывшей подругой Светлана Ивановна взяла, и взяла не по маленькой.

Опять же в её жизнь вошла Лена Иоффе. На сей раз она пришла хлопотать за свою знакомую, у которой были трудности с получением загранпаспорта для выезда на постоянное место жительства за рубеж. Естественно, что и эта знакомая, как и сама Лена была еврейкой. Светлане Ивановне уже множество раз в своей паспортной деятельности приходилось иметь дело с евреями. Поначалу относилась она к этой нации равнодушно, дескать, есть такие да всё, но с течением времени она стала раздражаться – вечно у них всё было не как у людей, то одни документы не в порядке, то с именами нескладуха, в разных документах несоответствующие друг другу имена, отчества, фамилии, а то и даты рождения и даже годы рождения?! Хитрили больно, а потом сами из-за этого и страдали, начала считать она. Однажды, работая с посетительницей-еврейкой, она не выдержала и сказала:

– Вот обезьяна всё хитрит, хитрит, а в итоге всё равно с голым задом остаётся.

– Это вы к чему? – насторожилась дама

– Да так, просто, – спохватилась Светлана Ивановна.

У Лениной знакомой оказалось и не такое уж большое несоответствие между паспортом и метрическим свидетельством, и скорее всего это была не вина её родителей, а оплошность паспортистки из домоуправления. Светлана Ивановна согласилась ей помочь и получила, через Лену, большую сумму в твёрдой валюте. Это её, правда, почему-то вовсе не обрадовало, а только вызвало озлобление против этих евреев-богачей... Им, видите ли, позволено уезжать, и уезжать туда, где легче да сытней, и они ещё неохотно при этом расстаются со своими деньгами?! Да не бывать этому, как-то несловесно, но определённо решилось в голове и в душе Светланы Ивановны, да «их» обдирать нужно, унижать, нищими «туда» выпускать... Нечего попускать «им»! «Все они в золоте, да и при деньгах!» – пусть за всё и расплачиваются, говорила она себе, уже не думая о знакомых ей евреях, ни о Лене и её семье, ни о своей когда-то любимой учительнице истории Мирре Петровне, ни о знакомых ей преподавателях-евреях, из пединститута...

– Евреи деньги очень-очень любят, – как-то в разговоре со своим начальником вдруг, совсем и не к чему сказала она.

– Ой, где ты права, там ты Светлана Ивановна права! – как бы и не удивившись этому, неожиданному заключению, подтвердил он. – Так давай же и выпьем, за то, чтобы не позволять им трястись над своими бабками, их у них нужно экспроприировать! – и он громко захохотал, доставая из сейфа коньяк и два пузатых, (для бренди), бокала. Светлана Ивановна обрадовалась, это было не только её умозаключение.

И стала она брать, а оттого, что брала, ещё больше озлоблялась против них, проклятых, которые были вынуждены платить, платить, платить, и уезжать, уезжать, уезжать... так что ей даже иногда стало казаться, что это самое настоящее бегство!!!

«Вот гады, – подчас думалось ей – что им не так, чего не сидится, особенно теперь, когда графу "национальность" из паспортов убрали. Правда, – тут же вспоминалось ей, при регистрации брака в "свидетельство о браке" вписывают национальности брачующихся, но всё равно...»

И жизнь бы Светланы Ивановны Челомбитько так же бы и дальше текла себе в привычном русле, если бы... не гипотеза Пуанкаре?! Ничего до поры до времени не знала она об этой гипотезе, да и про самого француза этого, Пуанкаре тоже никогда не слыхала. Да вот ТВ, радио, газеты что-то начали толковать про эту самую гипотезу, да про самого француза, да про медаль какого-то Филдса, и ещё про какого-то питерского математика-чудака Григория Перельмана, чего-то доказавшего в этой гипотезе. Она не вдумывалась в эту, ненужную ей информацию. У неё, у самой своих дел было невпроворот, чтобы ещё интересоваться всякой ерундой.

Ехала Светлана Ивановна со службы за рулём своей новенькой иномарки, когда увидала перебегавшую дорогу прямо перед её машиной женщину. Она резко затормозила, чертыхаясь, готовая чуть ли не обматерить эту женщину, когда узнала в ней Лену Иоффе. На той, как и всегда, было старое, казавшееся ветхим пальтишко, да в руках авоська с книжками и пакет с молоком. Проводив её взглядом, задумалась: «И отчего она-то не уезжает, живёт ведь скудно, бедно, и это при её-то знаниях и одарённости...» Но тряхнув головой, словно отгоняя ненужные сантименты, включила она автомобильный радиоприёмник. А оттуда и понеслось, что будто бы такой бессребреник этот Перельман, что не только не явился на церемонию вручения ему медали Филдса, номиналом в семь тысяч долларов(!), у Светланы Ивановны перехватило дыхание от этого сообщения, но в следующую же секунду диктор объявил, что Григорий Перельман отказался и от миллиона долларов за доказательство гипотезы Пуанкаре. На этот раз Светлана Ивановна остановила автомобиль сама. Ей стало плохо, физически, словно бы воздуха не хватало, будто что-то в груди душило её, казалось, что она вот-вот потеряет сознание... По мобильному она дозвонилась мужу... и вскорости лежала в палате больницы скорой и неотложной помощи.

На следующий день Светлану Ивановну, по её настоянию, выписали. Диагноз ей поставили – «стенокардия».

– У меня грудная жаба, – объяснила она мудрёное название мужу, – и всё из-за них, сказала она уже самой себе, – из-за евреев, а в частности из-за наверняка психбольного, Григория Перельмана. Никакому трезвомыслящему человеку не пришло бы в голову отказаться не только от миллиона, но и от семи тысяч тоже.

Это самообъяснение неожиданно успокоило её и вновь придало уверенности в себе, в собственной правоте. Но поговорить обо всём этом очень хотелось, но было не с кем, мужу это было бы скучно и неинтересно, с сотрудниками ОВИРа невозможно, по причине того, что никто никому не доверял, и каждый, в том числе и сама Светлана Ивановна, считали что их «подсиживают», и если «брали» с получателей загранпаспортов, то только наедине, как говорится «тет-а-тет»...

И вдруг ей припомнился её бывший начальник в паспортном, тот в ком она когда-то обнаружила единомышленника. К нему-то она и помчалась.

Поначалу Светлана Ивановна и не признала в исхудавшем, казалось, что только глаза светятся, человеке в подполковничьих погонах того самого бравого своего начальника, хоть и не виделись они всего лишь то ли три, то ли четыре года.

– Ничего Светлана Ивановна, не смущайся, не ты первая меня не узнала, у меня ж клиническая смерть была, я уже ТАМ был, – он поднял вверх руку. – С чем пожаловала, ведь ты просто так не заходишь, только по какому-нибудь делу?

– Да, ну что вы, Николай Фёдорович, – хотела было возразить Светлана Ивановна, но решила говорить напрямик, – вот я тут к вам по поводу Перельмана.

– Кого-кого? – у бывшего начальника вопросительно поднялись кустистые брови.

– Григория Перельмана, математика, – нетерпеливо заговорила Светлана Ивановна, ей хотелось побыстрей перейти к сути.

– Постойка-ка, если ты говоришь о том, о ком всё время по телеку говорят, то насколько я понял он не из нашего города, а из Ленинграда, ну то есть из Питера.

– Да, да именно о нём, – закивала она.

– Тогда мне совсем ничего непонятно, – развёл своими слабыми руками подполковник.

– Помните, когда-то мы с вами говорили, вернее я говорила, – быстро, сбиваясь, но взволнованно продолжая, проговорила Светлана Ивановна, – Что евреи деньги любят.

– Да кто ж их не любит, – добродушно усмехнулся Николай Фёдорович, – их все любят.

– Да, все, – с досадой произнесла Светлана Ивановна, – но вы ж слыхали, что этот Перельман отказался от миллиона, это даже обсуждалось в передаче у Андрея Малахова «Пусть говорят»!

– Ну, и что?

– Как что, – растерялась она, – он же – еврей! И от миллиона отказался?! Этого ж быть не может! Чтобы еврей, и от денег, таких денег отказался??? Он психбольной, – уже кричала она, забыв обо всякой осторожности, – если бы он был в своём уме и при памяти, такое бы не произошло, этого бы не произошло... Этого не может быть, потому что быть не может, – забилась она в истерических рыданьях..

– Успокойся, Света! – и бывший начальник, как и много лет назад, плеснул ей в бокал коньяку, себе же наливать не стал, – выпей, пройдёт... И она начала медленно отхлёбывать успокоительную жидкость.

– Да, я, как и ты и сегодня, бы думал, если б не заболел... – он замолчал, – к сожалению, а может к счастью, не знаю, я не могу передать тебе ничего из того, что я узнал во время болезни, и оттого, что тебе скажу, то ты или не поверишь мне или решишь, что и я как и ненавистный тебе Перельман – психически больной, попросту сумасшедший... – он замолчал снова.

– Но где вы видели еврея, отказывающегося от миллиона, таких нет, значит, он всего-навсего псих!

– Эх, Света, Света, записываешь ты в психи любого тебе непонятного. Да, я б, наверное, тоже раньше так думал бы.

– А что же произошло? – совершенно не любопытствуя, скорей из вежливости, спросила Светлана Ивановна

– Да понял я, что Он есть, – тихо ответствовал и в самом деле непохожий на самого себя бывший начальник

– Ах, – раздражилась она снова, – я вам про Перельмана, а вы? Я снова вас спрашиваю жил ли когда-нибудь какой-нибудь жид, ростовщик, не ростовщик, сапожник, не сапожник, банкир, не банкир, часовщик, да кто угодно, нормальный, не псих, как Перельман, кто бы отказался от миллиона???

– Достоверно известно об одном еврее, отказавшемся от всех ему предлагавшихся благ, ото всех благ мира сего.

– И кто же этот очередной сумасшедший жид, – усмехаясь, спросила Светлана Ивановна, – среди них, надо сказать, много сумасшедших.

– Иисус из Назарета. Христос.


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Кашиш
- at 2011-10-03 19:07:28 EDT
Во втором рассказе неудачная концовка:
"– И кто же этот очередной сумасшедший жид, – усмехаясь, спросила Светлана Ивановна, – среди них, надо сказать, много сумасшедших.
– Иисус из Назарета. Христос".
Явно не хватает заключительной реплики Светланы:
"– Вот за это они его и распяли!"

елена
Аляска, США - at 2009-11-21 03:37:33 EDT
Первый рассказ лучше второго, хотя тоже несколько неряшлив в смысле стиля. Второй натянут, ему нет веры. Написан наскоро, кое как, во всяком случае такое ощущение. Автору хочется верить и нас убедить, но, к сожалению, рассказы становятся придчами, но оформлены они не как предчи, а как реализм. Но первый все же хорош. Во втором чувствуется ложь, во спасение, но ложь.
Акива
Кармиэль, Израиль - at 2009-11-16 05:44:04 EDT
Рассказы хорошие, но как жаль, что такое случается только в богатом воображении. Евреям свойственно мечтать.


_Реклама_