©"Заметки по еврейской истории"
ноябрь 2009 года


Сергей Угаров

Исповедь враженыша

(продолжение. Начало в №15 (118) 2009)

ЕСЛИ БЫ РЕАБИЛИТАЦИЯ ВОСКРЕШАЛА

Погружение во мрак

Когда я впервые взял в руки уголовное «дело» отца, у меня словно атрофировались все чувства. Больше чем полвека я жил ожиданием этого момента, ожиданием открытия тайны, что была за семью печатями, когда я окажусь как бы один на один с отцом, и он мне вот этими самыми сброшюрованными, тщательно подшитыми, пронумерованными документами откроет о себе ВСЕ!

Врачи говорят, что порой даже у человека сверхчувствительного к боли пропадает ее ощущение, с ним можно делать абсолютно все, не прибегая к наркозу. Нечто подобное произошло и со мной, когда в сумрачном зальчике архива КГБ передо мной положили ДЕЛО. Я листал его и ничего не воспринимал, НИ-ЧЕ-ГО! Я не видел сидящих за соседними столиками, надо полагать, тоже пришедших за скорбной правдой, и не видел молчаливых, словно тени, работников архива, остановилось не только время, остановилась и жизнь. В свои шестьдесят семь я перенесся в черным-черный 38-й и осиротивший меня, двухлетнего, 39-й.

Отца я видел, но не запомнил, как не запомнил и его голос. Я вчитывался в его показания, отретушированные следователем, ведшим протокол. Иначе я услышал бы его голос, его интонации.

 

С.А.Угаров с сыном Александром, 1963 г.

 

Я надеялся на своего рода встречу с отцом. Встретился — один на один — с его смертью. Смертью веяло от самой папки, от записей, подчеркиваний, подписей. Каждая бумага была палачом, как и каждая строчка, каждая буква. Все они неумолимо приближали неизбежную кончину, встречу с девятью граммами.

Таких встреч у меня никогда не было. Я проваливался в бездну, проваливался с жутким ускорением, вот-вот должен был разлететься на кусочки и каким-то чудом избегал, казалось бы, неминуемой гибели. Не скажу, потому что не помню, останавливалась ли в жилах кровь, прерывалось ли дыхание, но что подобного мрака я никогда не испытывал — это точно. Как отрезало и способность к восприятию. Каждая буковка была понятна, но вместе взятые они почему-то не хотели складываться в слова, а тем более предложения. И — я не хотел, чтобы они складывались, выстраивались в дорогу, по которой притопает Смерть.

Когда я очнулся — не знаю. Но и через месяц и через два ловил себя на том, что читанное-перечитанное многажды воспринимаю, словно вижу в первый раз, так много открываю для себя нового, спрятанного меж строк.

И еще об одном, для меня крайне неожиданном, можно даже сказать, невероятном. Фамилии и должности следователей, ведших дело отца, я теперь знаю. Я бы должен их ненавидеть, презирать, наконец, — ничего подобного не испытываю, даже готов жалеть этих живодеров. Они ведь люди подневольные, порожденье людоедской Системы, с огромным проникновением в самые-самые тонкости спланированной и взращенной Сталиным. По форме они были проводниками в жизнь законности и палачами — по существу…

Советский Союз был уникальным государством. В нем была законность советская, законность партийная, законность социалистическая (журнал Прокуратуры СССР так и назывался — «Социалистическая законность». Орган Минюста — «Советская юстиция». У нас же и культуры не было, была газета «Советская культура». Журнал «Советское государство и право». Само за себя говорит и название газеты «Социалистическое земледелие»).

А когда законностей целых три, законности просто нет. Потому что уж если строго по Закону, то полагается сначала обзавестись непреложными доказательствами чьей-либо вины, а потом предъявлять обвинение. По советско-партийно-социалистической законности считалось нормой сначала арестовать, а затем добывать (или выбивать, что одно и то же) доказательства. Сталин произвел отца во враги народа, повелел арестовать, а потом уже за фактами дело не стало. Добывались признания далеко не всегда костоломским путем, были методы и изощреннее.

Знавшие маршала Тухачевского были потрясены, что арестованный 22 мая «красный маршал» уже на втором допросе 26 мая «раскололся», признавшись во всех существующих и приписанных грехах. Графологи долго, придирчиво изучали все собственноручно написанное Тухачевским в камере и пришли к выводу, что изменений в почерке, бывающих после применения мер физического воздействия, т. е. пыток, не обнаружено. Хотя пытка и была, посильнее физической, о чем рассказала дочь маршала. Ей не было и десяти лет, когда в ночь с 25-го на 26-е ее доставили в камеру к маршалу-арестанту и при ребенке пригрозили отцу:

— Не признаешься — мы с ней сделаем все, что угодно, по рукам пустим.

Обожавший дочь маршал был сломлен. Следователи не скрывали восторга:

— Ювелирная работа!

Моя мать, дед с бабушкой рассказывали, что для отца не было радости большей, чем мы с братом. Вовсе не исключаю, что следователи об этом не проведали и не попытались использовать в своих людоедских целях. Во всяком случае, чем же еще объяснить, что он, по определению деда, человек не робкого десятка, тоже дал признательные показания уже утром после ареста?

Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и другую, тоже весомую причину — страх перед возможными пытками. В силу своей должности отец был информирован об имеющем силу закона сталинском повелении, разрешающем — для ускорения следствия! — применение всего арсенала физических мер воздействия на арестованных. Знал отец и другое, самое для себя главное: что обречен, что приписываемые ему тяжкие преступления напрочь замкнули дорогу к освобождению, что из пропитанных кровью подвалов Лубянки путь неминуемо в крематорий.

Боль почти все, за редчайшим исключением, переносят одинаково, пытки всегда развязывали и самый, казалось бы, завязанный язык. Старшее поколение помнит, что во время войны звания Героя Советского Союза был удостоен рядовой Юрий Смирнов: попав в плен, он даже под пытками не выдал военной тайны. Если бы подобное было массовым примером, у нас было бы несколько миллионов пленных Героев Советского Союза. Увы, оказался чуть ли не единственный как предмет для подражания.

Число репрессированных в те проклятые годы шло на миллионы. Были чуть ли не наперечет те, кто и под пытками остались верны себе, как генерал А.В.Горбатов. Больше трех лет провел он на Колыме, в сороковом его выпустили как не подписавшего ни одной (!!!) бумаги. Командарм, Герой Советского Союза генерал армии Александр Васильевич Горбатов брал и Берлин, стал вторым, после гибели генерала Берзарина, комендантом столицы рейха. Его трагическая, героическая судьба все-таки не правило, а редчайшее исключение из правила.

Отец вел себя так, как считал нужным. Компасом поведения заключенного А.И. Угарова были мой брат Володя и я, двухлетний кроха. В этом уверен на все сто процентов. Как и в том, что думал о нас и в миг перед расстрелом.

Сейчас я в полтора раза старше своего отца, сам отец и дед. И чем старше, тем все больше и больше мне не хватает ОТЦА. Кто бы только знал, как же мне его не хватает!..

И еще об одном, тоже для меня неожиданном. Знакомясь с «делом», я сделал для себя массу непередаваемых, неприятных открытий. Когда на него давали показания арестанты же (показания ложные, выдумка на выдумке) — это понятно без объяснений. Но свидетельствовали не в его пользу и столь же лживо и остававшиеся на свободе, во многом ему обязанные тем, что не были арестованы… Будь я моложе лет на пятьдесят, я бы негодовал по поводу подобного предательства, отказывался бы при встрече подавать руку.

Есть поступки, которые простить невозможно. Но и непрощенное можно понять, не спешить с осуждением.

Несколько лет по телевидению шла передача «Старая квартира», в которой много внимания уделялось судьбам репрессированных и их близких. Авторы передачи неоднократно приглашали к себе в гости бывшего председателя КГБ СССР (1961–1967 гг.) В.Е. Семичастного. Он наотрез отказался:

— Нас в семье было семеро, никто не подвергался никаким репрессиям. Мы жили в другой квартире.

Да, мы с Владимиром Ефимовичем проживали в разных квартирах. Из нашей квартиры пути в председатели КГБ не было. Не скрою, были и такие квартиры, как у Семичастного. Но большинство-то — таких, как у меня. Не у всех были репрессированные. Но объединяло абсолютное большинство одно — атмосфера всеобъемлющего, всеохватывающего, постоянного страха.

Меня — было то лет тридцать назад — поразило наблюдение одного орнитолога:

— А вы знаете, батенька, что в Москве в конце тридцатых резко упал спрос на попугаев? Подслушивали, понимаете, хозяев и давай болтать!

И как не быть атмосфере страха, если в той же Москве столько развелось разнокалиберных «врагов», что их не успевали забирать ночью, «воронки» приезжали и днем. Сосед еще с утра был высокопоставленным партийцем, а вечером за ним приезжали, трясли все окружение. Зашла соседка за солью — готово обвинение в контактах с выявленным «врагом», а вслед за горемычной соседкой — круги расходились все больше и больше — выявляли и ее окружение.

Не было дома без атмосферы, перенасыщенной ОЖИДАНИЕМ, из-за чего случались и срывы. Вот подлинная история. Житель одной из квартир каждую ночь был в подвешенном состоянии, ждал ареста, и не без оснований: родом из дворян, при царе дослужился до капитана, после революции рос в чинах. К неминуемому, как считал, приготовился заблаговременно. И вот зимней ночью вкрадчивый стук в дверь. Сразу попрощался с женой и пошел открывать дверь. А за ней дворник: «Иззяб весь, не дадите ли чаю для сугреву?»

Минут через пятнадцать — снова стук, требовательный. Т-а-а-к, приход дворника — проверочка, дома ли будущий арестант, убедились, что дома. Снова прощание с женой, к двери, открывает, а там тот же дворник, принес пустой стакан из-под чая. Аристократ по рождению, гвардейский офицер неожиданно для себя разразился таким отборным, черным, насквозь просоленным матом, что жена, дочь известного писателя-графа, опешила.

Ночей таких было не счесть, но за ним так и не пришли.

Когда шли процессы 37–38 годов, организовывались и многочисленные многотысячные митинги клеймения и осуждения с непременным требованием казни «зарубежных шпионов и наймитов». Зачитывались соответствующие резолюции — и не дай бог не проголосовать за их принятие: можно было «задержаться» до возвращения домой лет на десять-пятнадцать.

…Как-то в тюрьму пришла комиссия с опросом, кто за что сидит. Подошли к зеку-еврею:

— За что?

— По причине собственной лени.

— Из-за лени «десятку» (лет) не дают, нет такой статьи.

— Для меня сыскалась. А было так. У приятеля засиделись, травили политические анекдоты. Я домой вернулся заполночь, думаю, сейчас в органы? Поленился, поспал до утра. А утром меня уже разбудили.

Государственная система способствовала заметному сокращению числа «ленивых». «Стук» раздавался по всей стране. Друг «стучал» на друга, сосед на соседа, брат на брата, даже сын на отца.

Кто попал в государственные герои? Пионер Павлик Морозов, предавший отца. Именно он стал примером для подражания. Сталинской премией первой степени были удостоены авторы фильма «Суд чести», главный герой которого развенчал своего наставника-академика.

Сталин твердо проводил линию на развертывание критики и самокритики. Миллионными тиражами выпускались плакаты, гласящие: «Критика и самокритика — движущая сила развития нашего общества». Лубянка была поставлена на уши: сыскался смельчак, который отредактировал: «…движущая в лагеря сила».            

Страх был всеохватывающим и всепроникающим. Именно он диктовал свои поступки даже очень порядочным людям, боявшимся — а что делать?! — оказаться в «ленивых». Вот и «сигнализировали», вот и «докладывали» и «закладывали» даже самых близких. Больное, искореженное страхом общество, подстать ему и люди, виновные без вины. Разумеется, речь не о тех, кто «постукивал» с корыстью, ликвидируя конкурента.

Будь в стране другая атмосфера, без тотальной слежки, без доносительства, отсутствуй всепроникающий страх — исчезла бы питательная почва для пагубных поступков. Поэтому у меня не поднимается рука бросить камень в тех, кто вынужденно поступал не совсем порядочно, заботясь о сохранности семьи, жизнях самых близких людей. Это все — гибельные последствия политики, архитектором которой был самый главный человек в Кремле.

О той атмосфере мне больше всего сказала такая деталь. Мой дед, перед тем, как завернуть селедку в газету, тщательно проверял, нет ли в газете портрета Сталина — как бы не загреметь по 58-й.

За всю свою уже весьма продолжительную жизнь я не читал ничего более страшного и ошеломляюще омерзительного, чем продуманный до мелочей сценарий по устранению с политической арены и последующего убиения моего незабвенного отца, Александра Ивановича Угарова, виноватого без малейшей вины. За двенадцать лет пребывания на партийной работе, пройдя школы Кирова и Жданова, он так и остался безграмотным по части интриг, подковерной борьбы, изничтожения конкурентов, делал карьеру тем, что не делал ее, а просто работал, выкладываясь без остатка, чем и был особенно опасен для пробравшихся к сталинскому трону, которые по совместительству шли и по палаческому цеху.

Пусть Ленинград и стоял на особицу как вторая столица, должность второго секретаря горкома партии была удаленной от сферы сановных карьеристов и властолюбцев, сгрудившихся в самом близком окружении вождя, а потому и не особенно пожароопасна, представляя интерес разве что для интриганов в самом Смольном. Но и они страшились вызвать на себя гнев Жданова, которого А.И. Угаров в качестве второго секретаря горкома больше устраивал, чем не устраивал. Метившие на его место, конечно же, имелись в достатке, но — пока помалкивали, до поры, до времени, которое для них так и не пришло: они же понимали, что любой донос на А.И. Угарова ударит и по Жданову. Инстинкт самосохранения сработал: в деле отца я не встретил ни одного пасквиля из Ленинграда от оставшихся на свободе.

Ситуация изменилась кардинальным образом и не в пользу А.И. Угарова, едва его перевели в Москву со столь значительным и еще более перспективным повышением. Восседавшие у подножья партийного Олимпа не на шутку встревожились, каждый примерял, а не окажется ли он в отодвинутых, вот и ринулся принимать спасительные для себя меры. Не на шутку запаниковал Н.И.Ежов: а не случится ли так, что этот новичок отнимет у него один из постов? Наркомом внутренних дел его вряд ли поставят, а секретарем ЦК партии, куратором спецслужб — вполне возможно, а дальше вытеснит Николая Ивановича и из кандидатов в члены Политбюро, в наркомы же пробьется этот грузинский выскочка Берия, а Ежову сдавать дела вместе с ежовыми рукавицами?! Такая перспектива ему, возможно, втайне претендовавшему на кресло Сталина, никак не улыбалась, оставалось одно: засучить рукава и топить, топить и топить питерского чужака-пришельца, чтобы и не всплыл!

Ежов, раскопавший и накопавший «дело Угарова», и не предполагал, что плодами неустанных трудов воспользуется пока еще его первый зам, ненавистный Берия, взявший все материалы в свои руки, проведет и первый допрос арестанта, уже бывшего первого секретаря МГК и МК партии, чем особенно потрафит Сталину. А у Берия были свои, глобальные расчеты: доказать товарищу Сталину, что в его жизненно важных интересах не задерживаться с передачей всех ОРГАНОВ в руки именно земляка, потому что только именно земляк способен обеспечить полную безопасность вождя, а не этот карлик, прозевавший столько врагов, давно утративший политическую и служебную бдительность. Как же он прозевал и проморгал, что столько лет был на свободе и даже стал членом ЦК партии, руководителем коммунистов столицы нашей дорогой Родины организатор убийства лучшего друга товарища Сталина Сергея Мироновича Кирова, готовивший покушения не только на члена Политбюро товарища Жданова, но и, страшно и подумать, на самого товарища Сталина! Пусть товарищ Сталин будет полностью в курсе следствия, пусть увидит и оценит, кого же надо брать в самые близкие, самые надежные и преданные помощники, как не вернейшего Лаврентия.

Просто грех не воспользоваться таким словно с неба свалившимся подарком, как дело этого, как его, Угарова, именно так и мостят дорогу к круто поднимающейся карьере, но Лаврентий на этом не остановится, он еще покажет и нынешним членам Политбюро, где, как говорят русские, раки зимуют. Под «дело Угарова» Берия расстарался подложить и идеологическую подоплеку. Как известно, в 37-м Сталин, «творчески» развивая марксизм-ленинизм, выдвинул теоретическое положение, что по мере успешного продвижения к социализму классовая борьба не затухает, а увеличивается, ожесточается, чему и были призваны послужить в качестве доказательств, как всегда, правоты вождя многочисленные судебные процессы по изобличению троцкистских, зиновьевско-бухаринских и иных двурушников в антипартийной и антисоветской деятельности.

На заре своей карьеры в Москве Берия и решил доказать, что теоретическое обоснование товарища Сталина не утеряло своей актуальности и в 38-м году, что далеко не все классовые враги изобличены и уничтожены, и продемонстрировать это вознамерился на судебном процессе по делу члена ЦК ВКП(б), первого секретаря МК и МГК партии, депутата Верховного Совета СССР — руководителя, пробравшегося в номенклатуру Политбюро ЦК. Берия был уверен, что его рвение именно в заданном направлении не останется незамеченным и будет по достоинству оценено креслом первого лица в НКВД.

Услышав на XVIII партсъезде (1939 г.), что второй секретарь МК партии Черноусов зачислил Хрущева в лучшие сталинцы за разоблачение вредительской сущности А.И. Угарова, Берия криво ухмыльнулся: уж если за отличия на капустно-картофельном фронте недотепа Никита под аплодисменты зала угодил в лучшие сталинцы, то какие же лавры были бы положены самому Лаврентию Павловичу, знай делегаты, какую беду отвел нарком внутренних дел от любимого вождя, которого он спас, опять спас от неминуемой гибели, продуманно готовившейся изобличенным врагом народа!? А с Черноусовым мстительный Берия, памятливый на обиды, разделался по-своему. После войны он как бы отошел от кураторства над ОРГАНАМИ, хотя его люди в них остались. Сказывают, с его намека к Сталину попала информация о том, что ставший председателем Совета Министров Российской Федерации Черноусов проявил нескромность в быту, пользуется еще одним, не положенным ему талоном на продукты в закрытом кремлевском распределителе. Крутая расправа, о чем уже шла речь, последовала незамедлительно.

Первым заместителем наркома внутренних дел Ежова Берия стал 22 августа 1938 г., вроде бы переехал из Тбилиси в Москву на понижение: был первым секретарем ЦК Компартии Грузии — и с партийной должности вдруг на правоохранительную, да еще не первым, а вторым лицом. Если судить по внешним, формальным признакам — чуть ли не опала, но сам Лаврентий Павлович считал иначе: ПО-ВЫ-ШЕ-НИ-Е, резкий скачок вверх. Дан такой шанс пробиться в кремлевскую обойму, которым нельзя — умело, продуманно! — не воспользоваться. Значит, в первую очередь надо доказать товарищу Сталину, что нарком Ежов не справляется с работой, его следует заменить энергичным, въедливым, на лету ловящим любое указание вождя и способным выполнить каждое из его исторических предначертаний, готовым и жизнь отдать за дорогого товарища Сталина.

Впрочем, в последнем кремлевский небожитель и не сомневался. Еще летом 1933 г. Иосиф Виссарионович отдыхал в Абхазии, где на него было произведено покушение, и Берия, рискуя собственной жизнью, заслонил вождя своим уже тогда грузнеющим телом. Потом выяснилось, покушение оказалось как по нотам разыгранным спектаклем, но Сталин об этом так и не узнал.

У Берия была редкостная интуиция. Просмотрев, сразу же по вступлению в новую должность, материалы на самых высоких номенклатурных лиц, находящихся в оперативной разработке, он оставил на столе только папку с надписью «А.И.УГАРОВ» и взялся за изучение, вынюхав: это именно то, что ему и нужно для завоевания товарища Сталина. Неказистой папочке цены нет: при умелом использовании она послужит прекрасным трамплином для блестящей карьеры. Когда в голове ниспровергателя Ежова выкристаллизовался план последующих действий, он перенес его на бумагу, вызвал к себе нескольких следователей и дал детально продуманные указания, сопроводив нешуточной угрозой:

— Проболтаетесь — расстрел без суда и следствия.

Публика была вышколенная, мог бы и не предупреждать.

Следователи каждый день докладывали ему о проделанном, получали новые задания-дополнения. Папочка разбухала до определенного момента, пока, в свое время, по завершении операции не отправилась в огонь: Лаврентий Павлович предусмотрительно избавлялся от бумаг, составлявшихся по его приказу в одном экземпляре и нигде не зарегистрированных, которые могли его когда-нибудь (такую невероятную, казалось бы, возможность он никогда не исключал) скомпрометировать.

При встречах с А.И. Угаровым в ЦК партии новый первый зам наркома внутренних дел подобострастно здоровался, становясь похожим на букву «Г» и лучезарно улыбаясь, справлялся, как идут дела, чем он может быть полезен именно товарищу Александру Ивановичу, выражал твердую уверенность, что товарищ Угаров долго не засидится в кресле первого секретаря обкома и горкома, что не за горами стремительные перемены в его такой счастливой судьбе. Берия и такие, как он, неукоснительно пользовались правилом: врага надо душить в своих объятьях. Ему это удавалось так, как никому другому.

Заседание Политбюро, на котором была предрешена судьба отца, состоялось 15 октября 1938 г. В 23:40 А.И.Угаров и его уже бывшие подчиненные, понурив голову, покинули зал заседаний. У Сталина остались Молотов, Ворошилов, Микоян, Жданов, Хрущев, Л.М.Каганович, задержавшиеся до 1:50. В 00:05 появился Берия, получавший инструкции до 1:30. 16 октября Берия пробыл у Сталина целых три часа — с 22:00 до часу ночи, а Маленков, присутствовавший при беседе, с 22:05 до 23:30. Таким образом, полтора часа — с 23:30 до часа ночи первый зам. Ежова и Сталин провели вдвоем.

19 октября Берия и Ежов пришли к Сталину вместе в 19:25, но Берия ушел ровно через сорок минут, а его непосредственный пока еще начальник пробыл ровно до полуночи. Ежов был вне себя от бешенства, но старался обуздать эмоции гнева. Такого же никогда не бывало, чтобы к Сталину вызывались нарком и его первый зам и в присутствии наркома, через его голову хозяин кабинета давал поручения первому заму, о выполнении которых повелевал докладывать лично ему, Сталину, не ставя в известность непосредственного начальника.

Дошлый кремлевский волк Ежов отлично понимал, что его дни сочтены, что его выдавливают со столь могущественного поста, но понимал и другое: схватку со Сталиным за свою должность он позорно проиграет, оставалось надеяться на чудо, на то, что Берия на чем-нибудь проколется и сломает себе шею, естественно, не без помощи самого Николая Ивановича. Но верткий зам вел себя очень даже осмотрительно, голыми руками не взять, а время лило воду аккурат на его мельницу.

Через день начальник и его первый зам опять повстречались в сталинском кабинете, где Ежов пробыл с 21:40 до 1:45, а Берия — с 23:00 до 00:30. Очевидно, на одной из этих встреч Сталин и дал «добро» на арест моего отца. А уже 25 октября Берия (19:20 – 20:00) в присутствии Ежова (19:20–0:25) кладет на стол вождя бумагу, ознакомившись с которой, Сталин не удержался от гневного восклицания:

— Каков мерзавец, а!!! Это все доказано?

— Да, товарищ Сталин, все подтверждено документально, — Берия вытянулся в струнку. — Вот протоколы очных ставок, вот завизированные арестованным признания в подготовке организации покушения на вашу жизнь.

— Кого же мы выдвигали, как же мы его прошляпили!? — Сталин был вне себя от гнева. Произнося эти слова, он не спускал глаз с Ежова, вмиг ставшего еще меньше. Тут же обратился к Берия по-грузински:

— Ты сам провел очную ставку? Точно, что все задокументировано?

Берия ответил на русском:

— Разве могло быть иначе? Я же нес документы самому товарищу Сталину! Отвечаю за достоверность не только каждого слова, но и любой запятой: в документах — сущая правда.

Ежов похолодел, узрев неминуемую перспективу: вскорости двери в этот кабинет для него захлопнутся навсегда.

Предчувствия его не подвели: до освобождения от такой ключевой должности и перевода на третьестепенный пост наркома водного транспорта оставалось меньше месяца. Берия не скрывал победной улыбки, чувствуя себя, по отношению к наркому-карлику, хозяином положения: власть менялась, первый зам наглядно продемонстрировал пока еще начальнику, как надо выполнять поручения товарища Сталина.

А предшествовало этому самое ужасное, самое страшное, самое невероятное в жизни отца — то, к чему он оказался абсолютно не подготовленным и потому фактически безоружным и беззащитным. Он знал, какой финал его ожидает, но и предположить не мог, что его ждет ЭТО, НЕЧТО, сразу же опустошившее и обессилившее, на что и рассчитывал Берия, САМ!!! проводивший допрос арестованного А.И. Угарова. Передовериться он никому не мог: слишком многое для него было поставлено на карту. Сталина отчетом о проделанной работе следовало поразить, чтобы понял: нет для него никого важнее и нужнее чем преданнейший ему Лаврентий Берия, его самая верная и самая надежная опора. Чтобы осознал раз и навсегда: пока у него есть Берия, вождь может полностью забыть о треволнениях, ему будут созданы все условия для выполнения исторической миссии, которая выпала на его долю. И пусть знает: Лаврентий считает себя счастливейшим из смертных, что его удостаивает своим вниманием величайший вождь, равных которому не знала и не узнает история. Кавказец, он был в гроссмейстерах и по лести, и по курению фимиама.

Арестованный отец примерно предполагал, по какому сценарию будут развиваться события. Естественно, в основу уголовного дела лягут обвинения, высказанные на заседании Политбюро, где он полностью признал свою вину в недоработках, сказал, что готов понести любое наказание, готов и к тому, чтобы самоотверженным трудом искупить свою вину перед партией и народом. Хотя мог бы и оправдаться, разделить вину с предшественником Н.С.Хрущевым, но посчитал это ниже своего достоинства. Что не замедлят с первым допросом — догадывался, но что в роли первого следователя выступит сам первый зам наркома внутренних дел — и предположить не мог.

От Берия веяло сталью и изморозью, слова чеканил, от былой угодливой приветливости ничего не осталось, здороваться, разумеется, не стал, только бросил зловеще:

— Я ж предрекал вам, что не засидитесь в кресле первого секретаря МК и МГК, что вас ждут разительные перемены в судьбе, так оно и случилось. — Властно обратился к молчаливому человечку из свиты: — Эти слова в протокол не включать! Ну, приступим к допросу.

Что последовало дальше, воспроизведу полностью. Замечу лишь: отец был готов к пыткам. Но только не к таким, садистски изощренным, приготовленным по заданию и по рецепту Берия: его пытали, его растаптывали, швыряя в бездну непотребства, не прикасаясь к нему.

Лаврентий Павлович оценил свое творение, достойное стать учебным пособием, высшим баллом, безмерно сожалея об одном: что товарищ Сталин не увидит мастерскую, ювелирную по филигранности работу.

Вот как она делалась. И вопросы, как и услышанное и увиденное — все было для арестанта полнейшей неожиданностью. А для Берия — чуть ли не звездным часом в новой должности, экзаменом и на политическую, а больше всего на профессиональную зрелость. Он ни на секунду не забывал, что в Кремле придется отчитываться самому Сталину, крайне заинтересованному в том, что же п о к а ж е т допрос, своего рода лакмусова бумажка — быть ли Лаврентию в наркомах внутренних дел или же сгинуть как не оправдавшему высочайшего доверия. Претендент на место главы НКВД и допрашиваемый А.И.Угаров были явно не в равном положении.

Арестант знал, что его ждет, как знал и то, что надеяться не на кого, пощады не будет. Раз этот приторно улыбчивый некогда угодник здесь, в комнатушке допросов, значит, ему это позарез необходимо, необходимо — одно: утопить любой ценой, чего бы это ни стоило, иначе — конец не только карьере, но и жизни. Именно поэтому Лаврентий Павлович столь тщательно подготовился к первому в своей жизни допросу на таком уровне, сделав ставку на эффект неожиданности, который, увы, на самом начальном этапе не сработал.

Фарс судилища

Протокол допроса А.И. Угарова и очные ставки между Угаровым, Харламовым, Смородиным и Косимовым Юсуфом от 23 октября 1938 г.

Вы арестованы за активную антисоветскую работу. Признаете ли Вы в этом себя виновным?

— Нет. Антисоветской работы я никогда не вел.

Вам должно быть ясно, что без достаточных оснований и веских доказательств Вашей вины перед партией и Советской властью Вы бы не были арестованы.

— Я это понимаю, но признаю за собой только потерю бдительности при борьбе с многочисленными врагами, работавшими вместе со мной в ленинградской партийной организации.

Вы изобличаетесь показаниями ряда Ваших сообщников в прямой изменнической работе. Предлагаем Вам приступить к показаниям о своем участии в заговоре против партии и Советской власти.

— Заговорщиком я не являюсь.

Тогда мы будем изобличать Вас очными ставками.

(Вводится арестованный Харламов В.И.)

Вопрос Угарову: Вы узнаете, кто это такой?

Ответ Угарова: Да, это Харламов, работавший в Ленин­граде секретарем Красногвардейского райкома партии.

Вопрос Харламову: А Вы знаете это лицо?

Ответ Харламова: Знаю, это Александр Иванович Угаров, работавший секретарем Ленинградского горкома ВКП(б).

Вопрос обоим: Вы друг против друга ничего не имеете?

Харламов: Я ничего не имею.

Угаров: Я тоже.

Вопрос Харламову: Расскажите все, что вы знаете о вражеской работе Угарова.

— Прежде чем рассказать об Угарове, разрешите коротко остановиться на своем участии в работе право-троцкистской организации, чтобы стало ясно, почему мне пришлось связаться с Угаровым по антисоветской работе.

— Говорите.

Харламов: В начале 1936 г. Петр Смородин, тогдашний секретарь Выборского райкома комитета партии в Ленинграде, поручил мне быть исполнителем террористического акта в отношении Жданова.

Вопрос Харламову: К этому времени Вы уже примыкали к антисоветской организации?

Харламов: Да, дело происходило так. Смородин вызвал меня к себе в кабинет и предложил мне взять на себя практическое осуществление террористического акта. До этого меня обрабатывали правые, разжигали во мне ненависть к партии и ее руководству. Смородин сказал, что я должен делом доказать свою готовность отстаивать интересы организации, не остановившись перед тем, чтобы принести себя в жертву. Я дал свое согласие. Через день Смородин снова вызвал меня к себе в кабинет и стал в деталях обсуждать со мной план террористического акта. На мой вопрос Смородину, кто мне организует встречу со Ждановым, он мне ответил: «Поводом для встречи явится твой доклад об итогах проверки партийных документов по району. Что касается самой встречи, во время которой ты должен будешь стрелять в Жданова, то эту встречу организует Угаров. Он свой человек». После того как Смородин упомянул имя Угарова, я больше ни о чем не спрашивал, поняв, в чем тут дело.

Вопрос к Харламову: Что Вы поняли из слов Смородина?

— Я понял, что Александр Иванович Угаров является также участником нашей подпольной организации.

Вопрос к Харламову: А прямого разговора со Смородиным на эту тему у Вас не было?

— Был по поводу задания, полученного мною от Смородина, я встретился с ним в августе или сентябре 1937 г. В Смольном проходило как раз совещание секретарей райкомов партии, после которого мы со Смородиным решили побеседовать о делах организации.

Вопрос к Харламову: Где происходила Ваша беседа со Смородиным?

— Мы шли по коридорам Смольного. Смородин завел такой разговор: «Мы давно с тобой договорились о совершении террористического акта, а ты все медлишь, не решаешься». И далее, обращаясь ко мне, он сказал: «Имей в виду, я уезжаю в Сталинград. С тобой свяжется Петровский, председатель ленинградского Совета, или Грибков, его заместитель. Знай, что эта связь идет от третьего лица, руководящего нашей организацией». Затем неожиданно Смородин предложил мне зайти к Угарову, кабинет которого был в Смольном. Он сказал при этом: «Ты знаешь Угарова, а он с моих слов знает тебя, но с глазу на глаз Вы ни разу не говорили. Зайдем к Угарову». Я согласился. Зашли в кабинет, где сидел Угаров, и там начался откровенный разговор.

Вопрос Харламову: О чем Вы говорили с Угаровым и Смородиным?

— Зайдя к Угарову, Смородин стал упрекать меня вновь в медлительности и трусости там, где нужно быть решительным и смелым. Угаров добавил, что член каждой организации должен работать для нее, приносить пользу, а от меня никакой пользы нашей организации не видит.

Вопрос Харламову: Что это за организация?

— Организация правых. Продолжая разговор, Смородин сказал Угарову: «Я думал, что Харламов более смелый и способен на дело. Но, видимо, я ошибся»... Затем оба они стали меня подогревать, говоря, что раз я решился, значит надо действовать, времени терять нечего. После этого стали говорить о секретарях районных комитетов партии. Была высказана такая точка зрения, что секретарей, по возможности, надо подбирать из участников организации или близко к ней стоящих. На этом беседа кончилась. Смородин и Угаров остались в кабинете, сказав, что хотят поговорить наедине. Я ушел.

Вопрос Угарову: Вы подтверждаете сказанное Харламовым?

Ответ Угарова: Я все это отрицаю. Мои отношения с Харламовым никогда не являлись такими, чтобы можно было вести подобные разговоры.

Вопрос Угарову: Вы отвечайте прямо, был у Вас разговор со Смородинным и Харламовым о терроре?

Угаров: Никогда не было и не могло быть. Я отрицаю все, о чем говорил здесь Харламов.

— Даем Вам очную ставку со Смородиным.

(Вводят Смородина.)

Очная ставка Угарова со Смородиным:

Вопрос Смородину: Вы знаете сидящего напротив Вас?

Ответ Смородина: Да, знаю, это — Угаров.

Вопрос Угарову: А вы?

Ответ Угарова: Это Смородин.

Вопрос Смородину: Давно Вы знаете Угарова?

— С 1930 г.

Имел ли он в свое время что-либо против Вас?

— Нет.

Вопрос Угарову: А что у Вас было плохого в личных отношениях со Смородиным?

Ответ Угарова: Плохих отношений не было, но должен сказать, что Смородин был близок к Чудову, и когда я начал продвигаться по работе, то встречал со стороны Смородина некоторое недовольство и раздражение.

Вопрос Угарову: В чем оно выражалось?

— Смородин отгораживал от меня секретарей, стремился оторвать их от меня и приблизить к Чудову.

Зачем оторвать? Разве у Вас была своя группа секретарей?

— Я руководил секретарями райкомов. Смородин старался от меня их оторвать.

Вы считаете, что Смородин ввиду такого положения может оговорить Вас на следствии?

— Нет. Этого я не думаю, я только хотел указать на близость Смородина к Чудову, с которым я враждовал в Ленинграде.

Смородин: Сам Чудов не говорил мне плохого об Угарове, а вражды между ними я не видел.

Вопрос Смородину: Ваши показания о том, что Угаров являлся участником правых, Вы подтверждаете?

— Полностью подтверждаю.

Расскажите, какие факты Вам известны?

— Когда Угаров работал еще в культпропе Ленинградского горкома и после, через него проходил подбор и распределение кадров для работы в области культуры. Тогда уже Угаров вел подрывную работу, насаждая в руководство культурных и научных учреждений троцкистов, зиновьевцев и правых.

Кого насаждал Угаров? Назовите по фамилиям.

— Угаров долгое время являлся президентом Ленинградской ком. академии, а его заместителем был троцкист Зайдель. В академии, помимо Зайделя, было много троцкистов и зиновьевцев. Я помню Томсинского, Малышева, Пригожина, Эскина, Мишина, Шурыгина, Шива и других троцкистов, которых Угаров защищал и продвигал на руководящую работу. К концу 1933 г. Угаров, не довольствуясь работой, которую вели все эти зиновьевцы и троцкисты в самой академии, решил прикрепить их к отдельным райкомам Ленинграда, с тем чтобы они оказывали свое повседневное антисоветское влияние на партийный аппарат. Таким образом, по прямой директиве Угарова к ряду райкомов Ленинграда были прикреплены связанные с ним троцкисты из ком. академии Малышев, Шив, Адамович и другие, а некоторые введены даже в состав райкомов партии. Эти факты давали мне основание предполагать, что Угаров ведет прямую подрывную работу. Однажды я прямо спросил у Чудова: «А как Угаров?»

В каком смысле Вы его это спросили?

— В том смысле, что за человек Угаров, его отношение к нашей организации правых. Чудов мне ответил, что Угаров свой человек, полезный для организации. Он (Чудов) примерно так отозвался об Угарове: «Он вертлявый и скользкий, но полезный для нашей организации человек. Всегда выступит с ходу по любому вопросу. Нам бы таких людей побольше».

Когда именно Вы говорили об этом с Чудовым?

Этот мой разговор с Чудовым об Угарове происходил примерно в октябре – ноябре 1933 г. (очевидно, раньше: А.И. Угаров стал секретарем горкома еще в 1932 г. — С.У.) во время избрания Угарова секретарем Ленинградского горкома. Позже я разговаривал с Кадацким, который был с Угаровым в дружеских отношениях. Я прямо спросил Кадацкого, является ли Угаров участником нашей организации и ведет ли он работу в интересах правых. На что получил утвердительный ответ. Кадацкий сказал мне, что Угаров ввиду своей исключительной ценности для нас, правых, сугубо законспирирован. Этим и объясняется его внешнее недружелюбие по отношению к Чудову. После убийства Кирова нужно было убрать зиновьевцев и троцкистов, работавших секретарями некоторых райкомов города Ленинграда. Была создана комиссия во главе с Низовцевым, активным участником организации, с которым у Угарова были хорошие отношения. Через Низовцева Угаров и все мы добились того, что скомпрометировавшие себя люди в целях их сохранения на партийной работе были посланы в область. Это мы делали вместе с Угаровым. Он должен сказать об этом прямо. Пусть Угаров расскажет здесь и другое, как мы с ним сеяли недовольство в партийной организации Ленинграда, исключая людей за незначительные проступки, озлобляя партийные кадры.

Угаров подбирал среди своих людей правых в партийный комитет?

— В 1936 г., когда Жданов устранил Чудова от руководства областной партийной организацией, Угаров начал подбирать себе людей. Если до 1936 г. все кадры подбирал Чудов, то затем его сменил и стал это делать Угаров, сохраняя на партийной работе участников нашей подпольной организации. Эсера Родионова Угаров долго держал своим заместителем в агитпропе. А после перехода на работу секретарем горкома он выдвинул Родионова заведующим агитпропом. В горкоме работал Никитин А., пользовавшийся большой поддержкой Угарова. Он и мне рекомендовал Никитина для работы в агитпропе райкома. В 1933 г. я его взял на эту работу, а потом завербовал в организацию. В 1935 г. в Выборгский райком поступило заявление о том, что Никитин примыкал к троцкистам, но скрыл это от партии. После проверки материалов я сообщил Угарову все, что мне стало известно о Никитине, и стал спрашивать у него, как быть дальше?

Что Вам на это ответил Угаров?

— Угаров ответил мне, что дело пустяковое и Никитина снимать с партийной работы не следует. В начале 1936 г., воспользовавшись разукрупнением районов в Ленинграде, Угаров выдвинул кандидатуру Никитина на работу вторым секретарем Октябрьского райкома. Грибкова, активного участника толмачевской оппозиции, который долго работал с Угаровым в горкоме, Угаров выдвинул заместителем секретаря Петроградского райкома. Это было в 1935 г., а в 1936 г. Угаров снова выдвигает его секретарем нового — Приморского райкома. В 1937 г. Угаров снова выдвигает его секретарем нового — Приморского райкома. В 1937 г. Угаров вынужден был освободить Грибкова. Угаров выдвигает его кандидатуру в заместители председателя Ленинградского совета. Гордона, участника толмачевской военной оппозиции, Угаров мне рекомендовал для посылки секретарем партийной организации на завод имени Карла Маркса. Он защищал также активную зиновьевку Осифову. Когда первичная организация при обмене партдокументов в 1936 г. приняла решение об исключении Осифовой из партии, он предложил райкому отменить это решение, восстановить ее в партии. Филиппа Иванова, активного троцкиста, Угаров в начале 1936 г. выдвигает секретарем Петроградского райкома. А Белецкого, снятого с работы в «Ленинградской правде», Угаров назначает фактическим руководителем курсов ленинградского партактива. На место разоблаченных в конце 1937 г. сторонников Чудова и Струппе Угаров выдвигает новых участников организации. Секретарем Володарского райкома им был рекомендован Ефремов, о котором я знал как о правом. Угаров также знал, что Ефремов правый. После моего перехода в обком я просил Угарова, чтобы он дал мне для руководящей работы Оринова, секретаря парткома завода им. Орджоникидзе, участника организации. Угаров, однако, отказал мне, сказав, что намечает Оринова на другую работу, где тот окажется более полезным для нашего дела. И действительно, скоро Оринов был выдвинут первым секретарем Кировского райкома. Угаров намечал также послать секретарем Петергофского райкома завербованного мною в организацию Егорова Василия, но я отсоветовал. Договорились на том, что Егоров будет работать в одном из районов области.

Когда Вы установили с Угаровым прямой контакт для антисоветской работы?

— В 1936 г. после июньского пленума ЦК ВКП(б). На пленуме меня критиковали за доброту к врагам партии. В связи с этим обо мне стали говорить на партийных активах Ленинграда, в частности в Выборгском и Красногвардейском районах, а тут еще Угаров, Кадацкий, Соболев, Лукьянов, свои на районных активах и в горкоме выступают против меня, видимо, хотят на мне отыграться. Я решил тогда пойти к Угарову объясниться, сказать, что на мне хотят отыграться и сбивают, чтобы прикрыть собственные грехи. Угаров, к которому я зашел посоветоваться в Смольный, выслушал меня внимательно, но возразил, что ничего тут страшного нет: надо показать, что ленинградцы самокритикуются. Пусть критикуют, — сказал он, — ты не упрямься, ничего не будет, утешал меня Угаров, все обойдется благополучно. Единственный совет Угарова был выступить публично, иначе я могу вызвать к себе настороженность ленинградской партийной организации. Я составил письмо о своих политических ошибках, с которым надо было обратиться в ленинградский горком партии. С этим письмом в июле 1936 г. я явился к Угарову в его служебный кабинет для совета и помощи. Угаров, прочитав письмо, назвал его деляческим, без политической остроты, и сам переделал документ от начала до конца. А в августе 1936 г. Угаров срочно вызвал меня из отпуска, предложив написать о своих ошибках статью в «Ленинградскую правду». Статью он тоже отредактировал, дополнив ее и подвергнув коренной переработке. Угаров кичится своей принципиальностью, но если так, то почему же он это острое, политически бесхребетное заявление исправлял? Если он такой принципиальный, то должен был взять заявление и поставить вопрос на бюро обкома, сказать, что заявление политически негодное, что я так и не понял существа своих ошибок и не намерен их по-честному признавать. А принципиальный Угаров вместо этого исправляет заявление, переписывает его начисто, по существу за меня пишет новое заявление.

Для чего это делалось?

— Для сохранения меня на партийной работе, в чем был заинтересован Угаров как участник организации. Угаров делал все для того, чтобы сохранить мой авторитет, укрепить ко мне политическое доверие в Ленинграде. На этой почве и произошло мое полное сближение с Угаровым, которое относится к началу 1937 г. В мае 1937 г. перед областной партийной конференцией я пришел к Угарову и прямо сказал, что финтить нечего, я знаю, кто ты такой, а ты знаешь, кто я. По делам видно друг друга, поэтому давай дальше работать вместе сообща. В этом же разговоре я назвал ему своих людей, завербованных мною, а Угаров мне своих. Я информировал Угарова, кого я завербовал по Выборгскому району, с кем сейчас поддерживаю связь. Вспоминаю, что назвал Угарову не всех, а только часть завербованных мною людей: Иванова Георгия, Харламова, Егорова, Никитина и Бабаченко.

Угаров никого Вам не назвал из людей, с которыми он связан?

— Угаров мне, в свою очередь, сообщил об участниках организации, поддерживающих с ним контакт, назвав при этом Освенского, Каспарова, Лукьянова и Соболева. Мы тут же договорились, что в интересах конспирации Угаров не станет связываться с моими людьми.

Где происходил этот Ваш разговор с Угаровым?

— В Смольном, в его служебном кабинете.

Кто, кроме Вас, еще присутствовал при этом разговоре?

— Кроме нас никого не было. После июньского пленума в 1937 г., когда Чудов, Алексеев и Кадацкий были выведены из ЦК и арестованы, Угаров поставил вопрос о том, что самим нам надо убрать некоторых людей, двурушнически показав, что мы боремся с врагами. Затем был составлен нами список на 160–180 человек наиболее скомпрометированных людей из близких Комарову, Жукову, которых и без нас бы разоблачили. Этих людей мы сняли с партийной работы, сделав это для того, чтобы показать, будто мы разоблачаем врагов, а на деле для того, чтобы целый ряд наших людей сохранить, вывести из-под удара.

Когда происходил этот Ваш разговор с Угаровым?

— В августе 1937 г. Тут же мы затронули вопрос относительно Харламова: делать его секретарем райкома или нет. Угаров говорил, что на Харламова есть зацепка — жена — полька, а я добавил, что это не зацепка, а целый крюк. Харламов — активный правый, участник организации. Я создал в Выборгском районе террористическую организацию, которая готовила покушение на Жданова. Исполнителем покушения нами был намечен Харламов. Я рассказал об этом Угарову. Он, в свою очередь, заявил мне, что не следует тянуть долго с таким делом, как террор. Если уже решили, то надо действовать, нажимать на Харламова, который к тому же через него (Угарова) может добиться приема у Жданова и осуществить свое намерение (со слова «который» — зачеркнуто и подписано: Смородин). Я сказал Угарову, что Чудов тоже меня раньше торопил. Это дело непростое, сложное. Угаров на это сказал следующее: «А ты все-таки подталкивай, нажимай на Харламова, не тяни с террором».

Значит, Угаров Вас торопил с исполнением террористического акта?

— Он не одного меня торопил. Помню, что перед своим отъездом в Сталинград я встретил в коридоре Смольного Харламова, привел его к Угарову в кабинет и сказал: «Вот Вам передаю на связь Харламова. Им надо руководить». Угаров на это ответил: «А что им руководить? Он же трусит, медлит, теряет время».

Это Вам говорил Угаров?

— Я точно привел его слова.

А в чьем еще присутствии он это говорил?

— Присутствовал еще Харламов, а больше никого.

Вопрос Угарову: Что Вы на это скажете?

— Я могу только сказать, что это неправда. Такой встречи и разговора у меня не было. Смородина я никогда не связывал с антисоветской работой. Этой работы я не вел.

Вопрос Угарову: Что же Вы считаете правильным из показаний Смородина?

— Правильным является изложение некоторых фактов. Верно, что Угаров руководил ленинградским отделением ком. академии, в котором было крупное троцкистское гнездо — это факт.

Смородин Вас изобличает не только в этом. Заведомых троцкистов и зановьевцев Вы рассовывали по райкомам партии в качестве теоретиков и настаивали на том, чтобы их ввести в руководящие партийные органы.

— Это было, а я врагов не заметил. Рассовывал их по райкомам — признаю, что такой факт имел место.

Еще в чем признаете себя виновным?

— Больше ни в чем.

В своем кабинете в присутствии Харламова Вы говорили со Смородиным о терроре?

— Этого не было.

Оба выдумали? Харламов и Смородин сошлись в деталях и дате разговора.

— Все ж такого разговора я не помню.

Вопрос Смородину: Вы располагаете еще фактами в отношении Угарова?

— Располагаю.

Изложите.

— Все мы, правые, до того изолгались, до того много двурушничали, что каждый мог сойти за мастера этого дела, но Угаров всех превзошел. Угаров был с Низовцевым в хороших отношениях, зная, что он активный правый. Вдруг Низовцева арестовывают. И что же? Однажды Угаров приходит ко мне и предлагает: «Давай поедем в НКВД, послушаем, как Низовцева допрашивают». Я отказался — совестно было, а Угаров все-таки пошел. Выходит, я спрашиваю: «Ну как?» Отвечает: «Ничего, Низовцев дает показания». Я — двурушник, разложившийся человек, но все-таки не пошел на допрос, не из трусости, а постеснялся. Потому что, по совести говоря, мне уже тогда с Низовцевым рядом сидеть надо было. А Угаров, непосредственно связанный с Низовцевым по антисоветской работе, не постеснялся, пошел. Вот настоящий двурушник. Вы, Александр Иванович, Каспарова в Октябрьский район протаскивали, но Вы же потом его сняли. Вы мне, Угаров, говорили: «Нужно одной рукой отсекать, задевая порою и своих, а другой рукой выдвигать тоже своих». Когда стали двигать молодежь, Вы и тут умудрялись протаскивать наших людей, правых. Вы, Угаров, по части двурушничества всех нас перещеголяли. Это качество за Вами не признать нельзя.

Перед своим отъездом в Сталинград Вы имели встречу с Угаровым?

— Да, имел.

Расскажите об этой встрече.

— Угаров тогда давал мне советы. «Ты едешь на новое место, — говорил он, — учти, что там тебя никто не знает. Начнут присматриваться, потому не горячись, привлекай правых и троцкистов, только когда укрепишься. Начни понемножку расставлять своих людей. Пиши чаще докладные записки в ЦК: какую работу ведешь, кого из врагов разоблачил, чтобы ты был на виду, тебя знали по результатам работы».

Как Вы восприняли наставления Угарова?

— Как наставления одного двурушника другому. Более опытного менее искушенному.

Вопрос Угарову: Верно все, что говорил Смородин?

— Нет.

Вы будете еще упорствовать?

— Я с правыми ничего общего не имел.

Тогда мы дадим Вам еще одну очную ставку.

(Вводят Касимова).

Очная ставка Угарова с Касимовым Юсуфом:

Вопрос Касимову: Вы знаете, кто это такой?

— Знаю, передо мной Угаров.

Вопрос Угарову: А Вы знаете этого гражданина?

— Да. Знаю, это Касимов Юсуф.

Вопрос Касимову: Между Вами были плохие отношения?

Ответ Касимова: Нет.

Ответ Угарова: Плохих отношений у нас не было, я считал Касимова честным человеком.

Вопрос Касимову: Вы подтверждаете свои показания о связях с Угаровым по заговорщической организации?

— Подтверждаю.

Изложите свои показания о связях с Угаровым по антисоветской работе.

— Как я показал следствию, когда я к концу 1936 г. узнал от Смородина руководящий состав право-троцкистской организации в Ленинграде в лице Чудова, Кадацкого, Струппе, Алексеева Петра, я спросил у него о позиции Угарова. Смородин меня после ориентировал, что Угаров — наш человек, и после отъезда Чудова играет основную роль в руководстве нашей организации. Решив проверить это, я стал искать случая установить личный контакт с Угаровым. Долго такого случая не предоставлялось. Наконец, в феврале или марте 1937 г. мне удалось завязать с Угаровым нужный разговор, в котором он подтвердил свою принадлежность к антисоветской организации, выдал мне прямые указания по подрывной работе.

Расскажите все подробнее. Как это было?

Я был у Угарова на приеме по делам района. Речь шла о том, как идет подчистка так называемых «хвостов», скрытых правых и троцкистов. Я в осторожной форме заявил, что это дело у нас идет туго, ибо о правых и скрытых троцкистах никаких документов нигде нет. Угаров мне на это ответил краткой репликой: «Ну не выходит, так не выходит. Исключено и так уж много». Тогда я сказал, что Смородин и Алексеев как-то мне в беседе заявили, что некоторые руководящие работники по вопросам исключения из партии правых и троцкистов держатся особой точки зрения, назвав Чудова, Кадацкого и Алексеева П. Я добавил, что Смородин и Алексеев ссылались и на него, Угарова, что и он, Угаров, разделяет их точку зрения, заключающуюся в том, что на выявление правых и скрытых троцкистов особенно нажимать не стоит, что, мол, многие из них (правые и троцкисты) с партией давно сжились. Угаров подтвердил, что он, действительно, придерживается точки зрения, что исключать без конца нельзя: мало ли, что люди когда-то имели разногласия с ЦК (Верю, что отец мог сказать подобное. — С.У.). Он, Угаров, считает, что нам нечего особенно усердствовать в этом направлении. Получив такой ответ, я заявил Угарову, что Смородин и Алексеев, говоря со мной об особой точке зрения Чудова, Кадацкого и других, не только касались вопросов исключения из партии правых и скрытых троцкистов, но и говорили об их особой точке зрения по основным вопросам политики партии, ссылались на него, Угарова, как единомышленника. Угаров как-то определенно более мне заявил: «Смородин и Алексеев тебя, Касимов, правильно информировали. Ленинградцы, в том числе и я, придерживаются по указанному вопросу особой точки зрения — правых особо прорабатывать не стоит, жизнь показала, что они не всегда были неправыми. Смородин и Алексеев правильно изложили тебе мою позицию по этим вопросам».

Вопрос Угарову: Вы подтверждаете, что имели с Касимовым контакты по антисоветской работе?

— Я это отрицаю.

Как видите, Вы окончательно разоблачены. Будете ли Вы и после этого упорствовать?

— Повторяю, что против партии и советской власти я никакой подрывной работы не вел.

Очную ставку провел: заместитель народного комиссара внутренних дел Союза СССР, комиссар государственной безопасности 1-го ранга Берия. Присутствовал начальник второго отдела УГБ НКВД СССР старший майор государственной безопасности Кобулов.

Арестованного увели в камеру, а Берия рвал и метал: запахло полным провалом, рушилась конструкция, на которую Лаврентий Павлович возлагал столько надежд. Присутствовавший на допросе верный нукер Кобулов, уже справивший новоселье в 8-й квартире, успокаивал:

— Да не принимайте близко к сердцу, товарищ комиссар госбезопасности первого ранга, все пойдет нормально, обеспечу в кратчайший срок, сами убедитесь: шелковым станет.

А отца всего трясло от пережитого, от встречи с предательством вчерашних соратников и друзей. Впрочем, почему с предательством? Был сценарий, все роли четко распределены, об этом провидчески месяцами раньше предупреждал начальник спецотдела горкома, со свидетелями, участниками очных ставок, проведены соответствующие детальные, многодневные репетиции, озвучено то, что в первую очередь необходимо режиссеру в пенсне, все произносилось без всяких эмоций, было вызубрено так, что утвержденный и затверженный текст отскакивал от зубов. И с Петром Смородиным, и с другими, это видно, хорошо поработали. То, что их показания неминуемо тянут его, А.И.Угарова, на высшую меру, уже предопределено, и в этом нет никакой вины недавних друзей. Впрочем, почему недавних? Разве оттого, что они показали, они перестали быть друзьями? Их вины нет в том, что они озвучили, их сломали, превратили в рупор, отсюда и показания на одной ноте, без всяких эмоций, только щемящий страх, как бы не сбиться в декламации вызубренного. У того же Смородина взгляд затравленного волка, понимающего: скажет что-то невпопад — неминуема встреча с костоломом. Все мы, участники очной ставки, — жертвы, никто из нас ни в чем не виноват.

Вспомнились недавние судебные процессы, когда бывшие члены Политбюро признавались в таких чудовищных преступлениях, что оторопь брала, хотя, отец прекрасно знал это, оговорили себя, признали все ложные, сверхклеветнические обвинения, а некоторые были доведены до того, что пытались вылизывать сапоги своих истязателей. И рука не поднимется бросать в них камень укора: ОНИ уже как бы и не ОНИ, осталось прежним одно обличье, а под ним — раздавленность, опустошенность, выпотрошенность.

Человек рождается для того, чтобы жить. На скамье подсудимых сидели люди, цеплявшиеся за жизнь, которая сама по себе — дар из бесценных. Не пройди они через все круги сотворенного Сталиным ада, не пали бы так низко. Каждому было что терять. Николай Иванович Бухарин, любящий и любимый муж, отец крохи-сына, терзался не из-за потери некогда столь высокого положения, сановной должности, членства в Политбюро. Терзался от бессилия, ибо понимал, какая жуткая судьба уготована и юной красавице-жене и их безумно любимому сынуле, вот и был готов пойти на самые страшные унижения, лишь бы это хоть капельку помогло двоим, пока остающимся на свободе, двоим — смыслу его жизни. Отец ни на секунду не забывал и о своей жене, и о нас, детях, и чем сильнее гнал от себя скорбные мысли, тем неотвязнее они становились.

Свою думу думал и Берия. Первый допрос, похоже, провалился, крепким орешком оказался ЭТОТ, уже бывший московский первый. Как там у товарища Сталина? Нет таких крепостей, которых большевики не смогли бы взять? Будьте спокойны, товарищ Сталин, и уверены в Лаврентии Берия: он — настоящий большевик, возьмет и этого, пока несгибаемого. Что для этого потребуется? Самая малость, орфографическая операция: отнимем у него всего две буковки, «н» и «е», что получится в результате? Правильно: был «несгибаемый», станет «сгибаемым», так нужно ему, Лаврентию Берия, соответствующие команды уже отданы. А Лаврентий — самый восприимчивый и понятливый ученик товарища Сталина, который одно и то же дважды не повторяет, пусть подчиненные в НКВД крепко зарубят себе на носу, с кем имеют дело.

Сидя в кабинете, Берия то и дело бросал взгляд на часы. Что-то нет никаких вестей из тюрьмы… Видимо, пора избавляться от Кобулова — мастер только на обещания. Из оцепенения вывел телефонный звонок — от начальника тюрьмы:

— Только что от арестованного Угарова поступила записка на ваше имя, заявляет, что готов дать все необходимые показания.

— Что, он готов? — голос Берия сорвался на фальцет. — Это я его приготовил, вы слышите, я сделал так, чтобы он придвинулся к готовности!

Нет, подумал зам наркома, Кобулова надо не отстранять, а поощрить: с предыдущего допроса времени прошло всего ничего, часа три, а заключенного уже пере… пере… п е р е-п о д г о т о в и л и — с трудом сыскалось нужное слово. Переподготовка — хорошо сказано, надо взять на вооружение. К Берии вернулось хорошее, боевое настроение: теперь, как говорят русские, все пойдет, как по писаному.

Если судить по уголовному делу, на следующем допросе в тот же день, 23 октября, все пошло по сценарию, отшлифованному пока еще первым заместителем наркома внутренних дел: А.И.Угаров, что и зафиксировано в протоколе, сразу же дал признательные показания. От полного отрицания к полному признанию вины по всем пунктам обвинения! Но так не бывает!

Бывает — и часто, это подтвердят много повидавшие и слышавшие стены лубянских подвалов. Что и как произошло, могу только догадываться, поскольку ни одного из свидетелей этой драмы не осталось в живых. Что с отцом крепко п о‑
р а б о т а л и — бесспорно. Пытали? Думаю, что нет: после пыток он физически был бы не в состоянии выдать на гора столько информации, не ошибиться ни в одной фамилии. Были применены меры психологического воздействия (угрожали растоптать семью, если отец не ЗАГОВОРИТ)? Вполне возможно, хотя не исключаю и третий, самый вероятный вариант: допроса как такового вовсе и не было, отца принудили подписать заранее приготовленный вариант протокола, такое практиковалось сплошь и рядом.

В данном случае имелся и кровно заинтересованный в подобной спешке — сам Берия, которому не терпелось побыстрее продемонстрировать все, на что же он способен. Сталина интересовали не пути достижения результата, а сам результат. Вот он, в красной сафьяновой папочке, листочек к листочку, все пронумеровано, прошнуровано, засургучено — не просто образцово показательный документ, а самое настоящее произведение следовательского искусства, особенно если учесть, что в минимум времени выжато максимум возможного.

В пользу третьей версии говорит и то, как профессионально грамотно, совершенно не по-новичковски провел допрос сам Берия. Все вопросы задавал строго по существу, продемонстрировал отменное познание даже в деталях о сложнейшей социально-политической, напряженной обстановке в Ленинграде начала и средины тридцатых годов, не давал уйти в сторону, не отвлекался на несущественные, с его точки зрения, факты. Напомню, что через день, 25 октября, ему предстояло отчитываться у Сталина. Времени было вобрез: надо было все отпечатать, усилить акценты, представить арестанта А.И.Угарова опаснейшей фигурой как для партии и народа, так и — всего важнее! — лично для горячо, беспредельно любимого товарища Сталина. Пусть товарищ Сталин прочитает и увидит, кто же разоблачил столь коварного, много лет умело конспирировавшегося заговорщика, готовившегося поднять руку на самое дорогое, что есть у партии и всего советского народа, — на нашего любимого вождя.

Будучи не очень сильным в русском языке, Берия приказал привлечь к выверке текста, окончательной доводке протокола самых квалифицированных специалистов, чтобы не оказалось ни одной ошибки не только смысловой, но и по части орфографии и пунктуации: товарищ Сталин настолько великий человек, что заметит даже пропущенную запятую и на основании этого обвинит в преступной халатности или, что уже спасительно, всего лишь в небрежности, но сделает в памяти отметину. Но Берия не такой человек, чтобы из-за какой-то несчастной запятой ставить под удар столь удачно начавшуюся в Москве карьеру!

Приведу полностью этот жуткий документ-обличение того скорбно-кровавого, мрачного, самоубийственного времени.

Протокол допроса Угарова Александра Ивановича от 23 октября 1938 г. Угаров А.И., 1900 г. рождения, уроженец села Богородска Московской области, бывший член ВКП(б) с 1918 г.; до ареста секретарь МК и МГК ВКП(б).

Вам были даны очные ставки с арестованными Харламовым, Смородиным и Касимовым, изобличавшими Вас в антисоветской работе. Намерены ли Вы сейчас дать показания или потребуются новые очные ставки, продолжающие изобличать Вас в двурушничестве и измене партии и в подрывной работе против Советской власти?

— В результате очных ставок, которые мне были даны с тремя участниками нашей организации, близкими мне людьми Харламовым, Смородиным и Касимовым, я убедился в том, что следствие располагает достаточными данными, изобличающими меня в двурушничестве и контрреволюционной заговорщической работе. Нелегко мне, еще недавно облеченному большим доверием партии, признаваться в измене и предательстве. Но это было. От фактов не уйдешь. Не намерен больше запираться на следствии и готов дать исчерпывающие показания. Спрашивайте.

Скажите, когда Вы встали на путь борьбы с партией и советской властью?

— Начиная с 1926 г. в моей партийной деятельности имели место факты, которые в конечном счете привели к тому, что я стал участником право-троцкистской контрреволюционной банды.

Какие это факты? Остановитесь на них.

— В 1926 г. в своей теоретической работе, опубликованной в печати, я допустил ошибки бухаринского толка по вопросам мирового хозяйства. В 1930 г. я вновь допустил ошибки левацкого порядка по вопросам теории денег и их роли в переходный период. Эти ошибки, подвергшиеся острой критике и на страницах «Правды», являлись показателями моей партийной неустойчивости и серьезных идеологических шатаний.

И только?

— Нет, не только. Об этом говорят и ошибки, допущенные на теоретическом фронте. Я должен откровенно заявить, что уже с 1928 г. я находился под большим идеологическим влиянием Бухарина и его школы. Никакой серьезной борьбы против правых, которые выступали в ленинградской организации широко и открыто, я не проводил.

Вы разделяли политические установки правых?

— Я признаю это, но только хочу добавить, что если идейно я породнился с правыми давно, то организационные связи с ними я установил лишь в 1935 г.

И к этому времени относится начало Вашей прямой антисоветской работы?

— Да. Еще до 1934 г. мне хорошо было известно, что группа Чудова, Кадацкого, Струппе и других внешне ведет себя лояльно по отношению к Центральному Комитету ВКП(б), но по существу глубоко враждебно относится к политике партии, разделяет политические установки правых, конспирируя от партии и органов Советской власти свою подрывную работу.

А откуда Вам это стало известно?

— Со слов Кадацкого, бывшего председателя Ленинградского Совета, с которым я был близок и неоднократно вел беседы в антипартийном духе.

Какого содержания беседы Вы имели с Кадацким?

— Кадацкий, возглавляя Ленинградский Совет, осуществлял явно правую практику, направленную на подрыв реконструкции промышленности и коммунального хозяйства города Ленинграда, на игнорирование в практической работе Совета вопросов материального благосостояния трудящихся. В наших беседах с Кадацким, относящихся к концу 1934 г. и началу 1935 г., от практических вопросов работы Совета мы подымались до политических обобщений, критикуя общепартийные установки линии партии, направленной на индустриализацию страны, переделку ее экономики.

Известно, что в ленинградской организации группа Комарова и Дэсова вела гнусную предательскую работу против товарища Кирова. Какое отношение Вы и Кадацкий имели к этой группе?

— По существу нет различий между группами Кадацкого–Чудова и Комарова–Дэсова, только первые маскировали свою антипартийную антисоветскую работу, а другие открыто выступали против Кирова. Я принадлежал к первым, маскировавшимся, но только еще более конспирировался и внешне вдалеке стоял от Чудова и его сторонников.

Отвечайте прямо, когда Вы начали свою антисоветскую работу?

— Начало моей прямой антисоветской деятельности, моей подрывной работы относится к 1935 г., когда группа Чудова, Кадацкого и Струппе стала проявлять себя более активно и озлобленно в борьбе против партии. Свою борьбу против Центрального Комитета ВКП(б) и Сталина эта группа вела под видом борьбы с посланным ЦК на работу в Ленинград Ждановым, говоря о нем, что он разгоняет старые ленинградские кадры, и пускала в ход всякую клевету. Чудов и его люди все делали, чтобы сохранять на работе в партийном аппарате право-троцкистские и зиновьевские кадры. Я же, облеченный доверием партии, работая в качестве секретаря городского комитета ВКП(б), обманывал партию и помогал Чудову, Кадацкому и Струппе в их вредительской работе.

То есть?

— Совместно с Лукьяновым, тогдашним зав. отделом партийных кадров горкома, установив сперва на антисоветской работе с ним контакт, я специально подбирал в партийный аппарат людей, которые в прошлом состояли во всякого рода антипартийных и контрреволюционных группировках правых, троцкистов, зиновьевцев. Мне затруднительно сейчас вспомнить все факты — их много, поэтому я прошу следствие предоставить мне возможность вспомнить и уточнить эти факты с тем, чтобы подробно рассказать о них на следующем же допросе.

Хорошо, Вам будет предоставлена такая возможность. (Берия — сама вежливость! — С.У.) Продолжайте показания о Ваших организационных связях с правыми.

— Вся организация работы контрреволюционной группы в Ленинграде находилась в руках Чудова, Кадацкого и Смородина, которые отличались крайней озлобленностью в отношении ЦК ВКП(б) и лично Сталина. Я же вел работу по насаждению право-троцкистских и зиновьевских кадров в партийный аппарат.

Вы напрасно пытаетесь сузить свое участие в организации, заявляя, что только расставляли ее участников на руководящие должности в партийной работе. Ваша роль и Ваши задачи были гораздо больше.

— Смородин был прав, когда показывал на очной ставке, что я был наиболее законспирированным участником право-троцкистской организации, находившимся на особом положении. Ввиду этого моя роль сводилась лишь к тому, чтобы пользовались моим положением как человека не разоблаченного, сохранившего доверие ЦК и лично Жданова, сосредоточить в своих руках дело по подбору и расстановке право-троцкистских и зиновьевских кадров и тем самым создавать необходимые силы для проведения ими контрреволюционной работы. Сама по себе эта задача немалая.

Согласны с Вами. Но этим Ваше участие в организации далеко не ограничивалось?

— Мое участие в право-троцкистской организации было менее активным при Чудове и более активным после его снятия с работы в Ленинграде и разоблачения.

После разоблачения Чудова право-троцкистскую организацию в Ленинграде возглавили Вы?

Да. (Этим коротким «да» отец подписал себе смертный приговор. — С.У.)

Продолжайте.

— Главные кадры, через которых я непосредственно проводил свою вражескую работу, состояли из активных участников, занимавших посты секретарей райкомов в городе Ленинграде. Я имею в виду Смородина, Касимова, Соболева, Харламова, Освенского, Волцета, Алексеева Ивана, Иванова Георгия, Иванова Филиппа, Рымшан, Каспарова и других. Более подробно разрешите вспомнить и показать на следующем допросе. Когда эти участники организации обращались ко мне с вопросом о том, что партийные и даже беспартийные массы проявляют стремление к разоблачению врагов народа, заявляли мне, что это угрожает провалу ряда участников нашей организации и в этой связи спрашивали у меня советов, то мною давались указания, которые целиком были направлены на сохранение троцкистско-зиновьевских и бухаринских кадров. В начале 1935 г. я установил прочные организационные связи с группой Чудова, Кадацкого и Струппе. Через Кадацкого я был группой поставлен в известность о ее недовольстве политикой партии и озлобленным отношением к ЦК и лично к Сталину. Это послужило основой для наших последующих совместных подрывных и вредительских действий.

С кем из руководителей верхушки подпольной организации Вы были лично связаны?

— Отчасти с Кадацким, но больше с Соболевым, Алексеевым, в свою очередь с близкими людьми Чудова и Смородина.

Вы вели работу по расширению кадров право-троцкистской организации?

— Большинство участников контрреволюционной организации было завербовано Чудовым и Кадацким еще задолго до 1935 г.

А Вы кого привлекли к участию в организации?

— Помимо бывшего эсера Родионова и Цильштейна, работавших под моим руководством в агитпропе Ленинградского горкома (оба они арестованы), я завербовал Соболева Сергея, бывшего секретаря Красногвардейского райкома ВКП(б), работавшего до настоящего времени на Дальнем Востоке секретарем крайкома ВКП(б), Алексеева Ивана, бывшего секретаря Кировского райкома ВКП(б), а сейчас секретаря Новосибирского горкома ВКП(б).

Как Вы вербовали Соболева и Алексеева?

— Начну с Соболева. Из его политической биографии мне были известны такие факты, как поддержка им зиновьевского молодняка, прикрытие троцкистов в Электротехническом институте, близость с активным правым Климовичем, которого Соболев ввел в состав бюро райкома, поддерживал на работе, укрывал от разоблачения. Известен и тот факт, что жена Соболева была в зиновьевской группе, а в партии удержалась лишь при моей помощи и поддержке. В 1935 г. у себя на квартире я имел ряд бесед с Соболевым, в которых с контрреволюционных позиций мы критиковали политику партии (Абсолютно все говорится с чужого голоса, все! Отец лишь озвучивал то, что было велено озвучить. — С.У.), говорили о том, что ЦК разгоняет старые ленинградские кадры, что надо общими усилиями противодействовать работе по очищению ленинградской партийной организации. В процессе бесед я завербовал Соболева в нашу заговорщическую организацию. В отношении Алексеева мне было известно о его участии в группе Комарова–Дэсова, боровшейся против Кирова, о его тесной личной связи с Тер-Асатуровым, бывшим техническим директором Кировского завода, впоследствии арестованным за вредительство. В партийное руководство крупнейшего в Ленинграде Кировского завода Алексеев выдвинул в качестве секретаря парткома Мыслицкого, оказавшегося польским шпионом. Алексеев Иван был лично политически связан с Петровским, председателем Ленинградского Совета, и Михаилом Богдановым, бывшим секретарем парт. коллегии при уполномоченном КПК, активными участниками подпольной организации. Сам Алексеев, работая продолжительное время в профсоюзах, разделял установки правых и имел серьезные ошибки. Все эти данные, а затем последующие беседы с Алексеевым, в которых он продолжал делиться своими правыми настроениями и взглядами, дали мне возможность установить с ним более близкую связь и завербовать для контрреволюционной работы против партии и Советской власти.

Вы показывали, что установление Ваших организационных связей с правыми относится к 1935 г. А не раньше?

— Нет, не раньше. Дело в том, что резкое шараханье в сторону правых связано с моими взглядами на положение в партии и стране, определившимися окончательно в 1935 г. и определившими мою активную борьбу против партии.

Непонятно. Какие Ваши взгляды привели Вас на путь двурушничества и предательской работы против партии?

— Я еще задолго до 1935 г. перестал быть бойцом партии, утратил уверенность в завтрашнем дне, накапливал в себе сомнения в верности линии Центрального Комитета. Сомнения, о которых я, разумеется, не высказывался вслух, скрывал от партии. Мое недовольство политикой партии обострилось в связи с разгромом и выкорчевыванием троцкистско-бухаринских и иных врагов партии. Этот разгром я считал незаслуженно жестоким, втайне сочувствовал троцкистам и бухаринцам, а на деле стремился их сохранить там, где было возможно. Эти настроения стали резче после первого процесса над троцкистско-зиновьевским центром. Собственно, именно с этого времени я окончательно определился как враг партии. (Бедный отец, что же с тобой сотворили, раз так оклеветал сам себя?! — С.У.)

Значит, к антисоветской организации Вы примкнули после суда над убийцами Кирова?

— Да.

В чем состояло Ваше участие в подготовке убийства Кирова?

— Я заявляю, что не только не принимал участия в подготовке убийства Кирова, но и не знал ничего о том, что такое убийство готовится. Я прошу следствие тщательно проверить это мое заявление, чтобы убедиться в его правильности.

Это будет сделано. Вы установки правых на террор разделяли?

— Разделял. Моя ответственность за террористическую работу право-троцкистской организации состоит в том, что под моим руководством и при моем активном участии на партийные и другие посты подбирались такие кадры, которые заведомо были готовы к совершению любых преступлений против партии. Основное руководство террористической работой организации не было, правда, в моих руках, но о террористических настроениях и крайней озлобленности руководящей верхушки организации правых в отношении ЦК ВКП(б) и лично Сталина мне было известно по составу самих участников.

О том, что Чудов и Смородин ведут работу по террору, Вы не знали?

— Я знал, что Чудов и Смородин настолько озлоблены, что в борьбе против партии пойдут на все.

Откуда Вы это знали?

— Я знал об этом со слов Кадацкого.

Когда Вы говорили с ним о терроре?

— В 1935 г. Кадацкий говорил мне о резких террористических настроениях участников организации, полагавших, что пришло время действовать. Кадацкий не скрывал от меня и то, что установки на террор вместе с ним разделили Чудов и Струппе. Вот и все, что мне известно о террористической работе организации.

По этому и ряду других вопросов мы будем еще Вас допрашивать, а Ваши сегодняшние показания рассматриваем только как начало признания. Предупреждаем, что Вам надо рассказать о всей сумме своей вражеской работы, о всех, еще не разоблаченных своих сообщниках по заговору против партии и Советского государства.

(Допрос прерывается)

Записано с моих слов все правильно. Протокол мною прочитан.

Подпись: Угаров.

Допросили: Зам наркома Внутренних дел Союза ССР, комиссар государственной безопасности 1-го ранга Берия, начальник 2-го отдела УГБ НКВД СССР, старший майор государственной безопасности Кобулов.

Документ этот от начала и до конца шит белыми нитками, в нем правда искусно перемешана с самой наглой ложью. О том, какая же правда в нем сокрылась, скажу чуть позже, а пока — о разнузданном, неприкрытом вранье.

Ложь — необходимый инструмент в руках тех, кто полностью лишен правдивых аргументов. Мне неведомо, известна ли была Берии формула Геббельса — чем невероятнее ложь, тем больше шансов, что в нее поверят, — но что он оказался достойным выучеником брехливого гитлеровского министра пропаганды, для меня — и только ли для меня!? — бесспорно.

Что затвердил своей подписью мой отец? (Не буду об обстановке, в какой ставилась подпись, по-моему, и так все ясно.) Он, член партии с 1918 г., признал, что являлся лютым врагом Советской власти, выступал за реставрацию капитализма, вредил и в большом и в малом, провоцируя недовольство самых широких народных масс сталинским режимом, был агентом нескольких разведок, организовал, вместе с Каменевым и Зиновьевым, убийство С.М. Кирова, готовил покушения на Сталина и Жданова, вредил обороноспособности страны, способствовал резкому ухудшению благосостояния и жизненного уровня ленинградцев.

Возникает законный вопрос: если кипучая вредительская деятельность А.И. Угарова в северной столице началась в 1926 г. и продолжалась до начала 1938 г., почти двенадцать лет, то почему же он был разоблачен с таким опозданием? И куда же смотрели хваленые органы? В протоколах есть ответ и на эти вопросы: А.И.Угаров-де был глубоко законспирирован, настолько глубоко, что на него не могла упасть даже крохотная тень подозрений, потому и пользовался безграничным доверием товарищей Кирова и Жданова, в благодарность за что и организовывал покушения. А органы прошляпили потому, что сами были наводнены, переполнены врагами народа не без помощи того же А.И. Угарова!

Чуть выйду за рамки уголовного дела. В Ленинграде многие знали о дружбе Кирова с моим отцом. Уже упоминалось, что он меня, младшего сына, назвал Сергеем в честь Сергея Мироновича Кирова. С точки зрения нормальных, здравомыслящих людей, никак не состыковывалось это с утверждением, что мой отец был в организаторах убийства своего лучшего друга. И кем же и каким же выродком надо быть, чтобы так называемый убийца называл сына в честь им же убиенного! И это в ведомстве Ягоды–Ежова–Берия интерпретировалось примечательно, совсем в духе времени: да, назвал сына в честь им же и убитого, и это тоже было продуманным элементом глубочайшей конспирации, так отводилось подозрение в причастности к лютому преступлению. Все по Геббельсу…

В протоколах допроса отца я не увидел отца. Это не его интонации, не его словарный запас, не его аргументация. Не мог он сказать о себе, что занимался вредительской деятельностью, саботажем, все  п р и п и с а н о  с обвинительным уклоном, словно он говорил о себе с позиций следователя, ведущего дело к расстрелу. Обвиняемый, который сам себе еще и обвинитель? Увы, застенки на то и застенки: нормой было грубейшее попрание всех и всяческих норм, все переворачивалось с точностью до наоборот, на сто восемьдесят градусов. Жалоба на следовательский произвол воспринималась как злейшая клевета на дистиллированно чистые ОРГАНЫ. За попытку опорочить их добавлялась новая статья из Уголовного кодекса. Система самозащиты любого звена НКВД была доведена до автоматизма.

Здесь-то, на мой взгляд, и зарыта собака. Я перечитал материалы всех громких политических процессов 36–38-го годов, сотни показаний подсудимых, самых разных по интеллектуальному и образовательному уровню, характеру, наклонностям и способностям. Не надо быть специалистом-языковедом, чтобы прийти к выводу: все похожи сильнее, чем сиамские близнецы, словно их словарный запас дозировал один и тот же человек. Они как бы состязались друг с дружкой, кто же сильнее остальных ударит по себе — не судебный процесс, а жутчайшая демонстрация привитой спецслужбистами ущерб­ной патологии, доведенной до запредельного садомазохизма.

У судебного действа явно просматривался закулисный режиссер-постановщик, он же дирижер постыдного, публичного фарса, называемого правосудием, не гнушавшийся гнуснейшего обмана. Арестантам внушалось: только самые откровенные признания оставляют право на жизнь, которую гарантированно сохранит лишь тот, кто ни в чем не разочарует следствие, согласится с каждым пунктом обвинения, и все это делается в интересах партии и народа. Доводы подкреплялись угрозами физической расправы, сомневавшиеся же испытывали на себе убойную силу громадных, оттренированных кулаков.

Все дальнейшее — по сценарию прокурора СССР обер-иезуита Вышинского, провозгласившего, что царицей доказательств является признание подследственными своей вины. Жертвы, умело, целенаправленно пытаемые, признавались во всем, в чем их обвиняли, тем самым открывая себе прямехонько дорогу на эшафот. Что их цинично, нагло обманывали, они осознавали только в зале суда, услышав: «приговорить к расстрелу. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Последнюю точку в сталинском правосудии ставила пуля. Все… Конвейер по уничтожению «врагов народа» работал споро, отлажено, бесперебойно, жернова крутились без продыху.

В явно сфабрикованном протоколе допроса А.И. Угарова было лживо далеко не все, явственно проступала и правда. За что свалили и взвалили на него всю вину? (Чистейшей уголовщины по обвинению в подготовке убийств уже не касаюсь, с этим, думается, все ясно.) Итак, речь о Ленинграде начала и средины тридцатых годов, каким он предстает по материалам следствия. В мрачноватом свете предстает, это и есть самая главная, но, увы, правда.

Напряженное положение с продовольствием, снабжением населения предметами первой необходимости, за всем, даже за хлебом, длиннющие очереди, аварийная ситуация с городским транспортом, катастрофическая нехватка жилья, переполненные коммуналки и общежития. На окраинах почти нет никаких магазинов, плохо и со здравоохранением, словом, куда ни кинь, всюду клин, город едва ли не на грани социального взрыва. И это вторая столица, куда Сталин делегировал входящих в Политбюро Кирова и Жданова!

Естествен извечный российский вопрос — а кто же виноват? Здесь-то и выходит на первый план фигура заблаговременно отбывшего в Москву на повышение Александра Ивановича Угарова, бывшего второго секретаря городского комитета партии и, как «установили» бдительные органы, по совместительству — организатора и руководителя широко разветвленной группировки врагов народа, дезорганизующих обстановку в городе, тормозящих выполнение народнохозяйственных планов, направленных на улучшение благосостояния трудящихся. Вражеская деятельность этим, якобы, не ограничивалась: готовились диверсии на оборонных предприятиях, делалось все для того, чтобы в случае войны город оказался безоружным.

Последнее обвинение не требуется даже опровергать, настолько оно не соответствовало истине, а было пристегнуто к делу явно для сгущения обвинительных, устрашающих простого человека красок. Прокурорско-лубянское действо ставилось и разыгрывалось по всем законам трагедийного жанра, дабы довести простодушного зрителя чуть ли не до инфаркта, потрясти его психику, заставить люто возненавидеть «врагов народа» и в благодарность воздать должное доблестным чекистам, выведшим их на чистую воду

В главе, посвященной С.М.Кирову, шла речь и о достижениях Сергея Мироновича по части созидания в городе на Неве, о причастности к ним и Александра Ивановича Угарова. И вдруг речь о сложнейшей, проблемной ситуации в северной столице, что, на мой взгляд, нашло подтверждение и в материалах уголовного дела А.И. Угарова. Закономерен вопрос: как же увязать одно с другим, нет ли в данном случае противоречия? Ответ может быть только один: и то правда, и другое правда, противоречие между ними лишь кажущееся. Все шло по закономерной кривой, исходящей из сталинского кабинета.

 

С. А. Угаров (крайний слева) перед отправкой на целину, 1962 г.

 

Да, из кремлевского. Ибо сам Сталин был автором и создателем картины, типичной для всей страны. Почему судебные процессы по выявлению и изобличению так называемых врагов народа не миновали фактически даже ни одного захолустного райцентра, не говоря уже о больших городах? Вынужденно повторюсь: жили везде одинаково плохо, затягивали пояс все туже и туже, терпение народа было на грани предела, вот и оказались вырубленными едва ли не все местные руководители, якобы изобличенные в пособничестве нашим классовым врагам и самом настоящем вредительстве.

Во вредители и саботажники попасть было проще некуда. По недосмотру водителей случилась дорожная авария — уже заводится дело о происках классово чуждых элементов, число выявленных врагов множится по принципу домино: одна костяшка валит другую, та — третью и пошло-поехало. В областной центр летит победный рапорт, а оттуда радуют и Москву. Рядовое вроде бы происшествие, оно и выеденного яйца не стоило, а такое кадило раздувалось, смертушкой чадило… Любой промах — по недосмотру! — грозил неминуемой бедой. Откуда же не быть вселенскому, всепроникающему страху?

Превыше всяких похвал работала сталинская пропаганда, славившая громадье планов партии по планомерно растущему улучшению жизненного уровня всех слоев населения. Намечалось строить жилье, выращивать рекордные урожаи, повышать продуктивность животноводства — все шло по графе исполинских свершений народа — строителя социализма. За одним недоразумением — средств на это не выделялось по причине полного опустошения государственной казны, все вычищала прожорливая индустриализация, проводившаяся из рук вон плохо: толковые специалисты пополняли армию зэков.

В уголовном деле отца приводится его высказывание (в беседе с очень близким человеком), что вторая пятилетка уходит на то, чтобы заделать прорехи, допущенные в первой. Охотно верю, что отец мог так сказать: в его руках была не пропагандистская, а настоящая цифирь выполнения планов первой пятилетки. Многое шло по народной мудрости: «Акуля, что шьешь не оттуля?» — «А я, матушка, все одно пороть буду!» Вот так: сначала  ш и л и, а потом  п о р о л и. Денег на это уходило немерено: переделка обходилась дороже, чем новостройка. А отцу за горькое, правдивое высказывание — обвинение в злостной клевете, поклепе на наши исторические достижения.

Индустриализация страны шла под знаком все растущей милитаризации экономики, в полном соответствии с духом высказывания мудрейшего Козьмы Пруткова: флюс развивается односторонне. Все пожиралось группой «А», производством средств производства; группе «Б», производству товаров народного потребления, доставались жалкие крохи, потому вынужденно и царствовала распределительная система. Передовики производства премировались не деньгами, а товарами первой необходимости, отсутствовавшими в магазинах: туфлями, отрезом на платье, брюками, патефоном, школьным портфелем, одеялом, папиросами. В дефиците было все, кроме широко разрекламированных обещаний партии, уж на это товарищ Сталин не скупился.

Был он непревзойденным, как сейчас сказали бы, пиарщиком. Старшее поколение помнит, какая книга была самой известной и востребованной. Это «Книга о вкусной и здоровой пище», которой зачитывались в каждом доме, благо она издавалась и переиздавалась огромными тиражами. Красочная, с цветными иллюстрациями, она воспринималась сказкой. С пищей была напряженка, зато имелся эрзац — книга о вкусной и здоровой пище. Пиар, помогающий выпустить пар недовольства.

Типичное для всей страны не обошло стороной и Ленинград. Средств на обустройство жизни катастрофически не хватало, что соответствующим образом влияло на настроение народа. Виновников долго искать не пришлось: вот они, враги народа и первый среди них — бывший второй секретарь горкома партии А.И.Угаров, кандидатура во всех смыслах самая подходящая.

В качестве разоблаченного врага народа отец больше всех устраивал тогдашнего первого секретаря обкома и горкома партии, секретаря ЦК А.А. Жданова, процветавшего под покровительством самого Сталина. В Ленинграде было известно, что Жданов, часто уезжавший в Москву, оставлял город на А.И. Угарова. Все знали и другое: А.И. Угаров — не по возрасту, а по стажу — являлся в ленинградской парторганизации долгожителем, фактически отвечал если не за все, то за многое, именно поэтому подходил на роль первой скрипки в организации врагов народа. И умный, предусмотрительный, все тщательно взвешивающий, именно поэтому его, столь основательно законспирированного, так долго и не могли вывести на чистую воду. В сценарный план входило, что во главе, назову их так, заговорщиков должны быть весомая, авторитетная, известная фигура, тем и особо опасная. По всем данным, на эту роль больше всех подходил А.И. Угаров.

Как это ни парадоксально звучит, но его сгубило и то, что обладал множеством плюсов как авторитетный, вдумчивый руководитель и организатор, пользовался в городе популярностью. Так его неоспоримые достоинства привели к тому, что против своей воли, даже не подозревая о том, попал в противовесы сталинской власти, во враги. ЧеКа демонстрировало: изничтожает не какую-то мелочь типа неврастеника Николаева, настоящего убийцы Кирова, а деятеля союзного масштаба, члена ЦК партии, способного в случае контрреволюционного переворота не только претендовать на место в кремлевском кабинете, но и воссесть в нем.

Отец трудился не покладая рук, не предполагая, какая же паутина для него плетется, сколько же прихвостней вождя с вожделением подталкивают его к гибели, будучи шкурно заинтересованы в его физическом (а иного и быть не могло) устранении. Начали, как уже говорилось, Хрущев с Ежовым, затем подключился и Берия, с ловкостью восточного базарного фокусника перехвативший инициативу. Он оказался самым подготовленным по части освоения науки умело, тонко, расчетливо угождать кремлевскому светочу, подобрав заветный ключик к его расположению. Раньше других он понял, чем же дорогой товарищ Сталин резко отличается от Ленина, хотя и называет себя — по врожденной скромности! — всего лишь его учеником. Владимир Ильич умел убеждать соратников в своей правоте, не делал трагедии из того, что на Политбюро оставался и в меньшинстве.

У товарища Сталина при его сверхзанятости нет времени убеждать оппонентов, что он всегда и во всем прав (как же гениально он выразился: «Есть два мнения — мое и неправильное!»), вот ему и приходится принуждать к согласию, чтобы все шло, как у генерала Вейройтера из «Войны и мира»: «Die erste Kolonne marschiert… die zweite Kolonne marschiert!». Команда прозвучала — выполняйте! Чуть замешкался — сам вставай к стенке, если не хочешь, чтобы тебя к ней приволокли. Товарищ Сталин столь гениален, что у него ума на всех хватит, так что надо исполнять, а не умничать! Вот мы этого Угарова и произведем в умники: он, видите ли, сомневается в сталинском гении! Доказательства этого вождю будут представлены.

Сталин, как и во многих других случаях, был многомерен. Уничтожая А.И. Угарова, он фактически реабилитировал, увел от ответственности своего любимца А.А.Жданова. И в то же самое время дал понять своему питерскому протеже, что тот попался на крючок, столько лет проработав рука об руку с врагом и не выведя его на чистую воду, утратил политическую бдительность. И Сталин же согласился с доводами Жданова, что процесс над А.И. Угаровым должен быть закрытым, ибо обнародование всех данных следствия могло ударить и по Кремлю.

В Ленинграде сразу после приведения приговора в исполнение состоялись закрытые партийные собрания: коммунистов информировали о состоявшемся судебном процессе, зачитывали все признательные показания подсудимого, как именно он проводил в жизнь вредительство во всех аспектах жизни трехмиллионного города. Не верить услышанному на закрытом партсобрании оснований не было, члены партии, естественно, в едином порыве одобрили расправу над «вражеским отродьем» и поделились узнанным с беспартийными. Город был удовлетворен и притих, хотя жизнь и не думала улучшаться. Судебный процесс, как водится, объявили проявлением новой, постоянно возрастающей заботы товарища Сталина о городе — колыбели революции.

В очередной раз сработала старая схема: народу воочию предъявили врага, предъявили истинные виновники всех бед, партия и правительство, а гнев народа направили именно на врага. Где же самой широкой массе разобраться, что ее нагло, цинично обманули, мнимого недруга выдав за настоящего! Усатый вор, забаррикадировавшийся в Кремле, громче всех возглашал: «ДЕРЖИТЕ ВОРА! ДЕРЖИТЕ ВОРА!» Толпа и бежала ДЕРЖАТЬ — только не в Кремль, а от Кремля. Вождь, попыхивая трубкой, презрительно поглядывал в спины бегущих: простаки, дурни, тем и необходимы!

А все-таки (возвращаюсь к зубной боли в сердце) для чего надо было переводить А.И. Угарова на Москву, если судьба его Сталиным была предрешена куда как раньше? Испугался, что в Ленинграде плохо воспримут судилище над любимым выдвиженцем самого Кирова, ровно как и над другими ближайшими соратниками Сергея Мироновича? Всех отправил на повышение, так сказать, проявил монаршью милость, чтобы поставить к стенке? Факты говорят, что он именно так и делал. Кандидата в члены Политбюро, второго секретаря ЦК Компартии Украины П.П. Постышева перевел в Куйбышев первым секретарем обкома, вскоре же тайное стало явным: Постышев пополнил ряды разоблаченных «врагов народа», что за этим последовало, можно и не говорить. Что подобное произошло с П. Смородиным, уже упоминалось. Что же это за эксперименты над собственным народом — присылать на регион уже (пока тайно) зачисленного в стан злейших врагов? Не понимал, что делает только хуже?

Документы свидетельствуют, что в то же время Сталин был уверен в приближении неминуемой войны с Гитлером. Истребление кадров как гражданских, так и военных специалистов было наруку именно Гитлеру, невольным пособником которого стал секретарь ЦК ВКП(б). Азбучно: он не мог этого не понимать и продолжал вершить свои черные, антинародные, антигосударственные дела. Непостижимо!

Сказано поэтом: умом Россию не понять. Не понять и Сталина, столько навредившего России, над которой он измывался три десятка лет. Не могу, отказываюсь понимать и нынешних апологетов Сталина, закрывших глаза на всю преступнейшую черноту его деяний. Когда по телевидению я услышал, что глава нынешней российской компартии выступил с требованием политической реабилитации Сталина, не поверил своим ушам (Хоте бы я посмотреть на какого-нибудь из партийных лидеров современной Германии, если бы он призвал к реабилитации Гитлера?!). В основе предложения-требования: идем к празднованию шестидесятилетия великой Победы над фашизмом, миллионы положили свои жизни «За Родину! За Сталина!»

В те же дни известный ветеран-военачальник обрушился на телевидение за показ фильмов «Московская сага», «Дети Арбата» и других в том же ряду: дескать, они насквозь лживы, в них рассказывается о том, чего НЕ БЫЛО!!! Это, очевидно, надо понимать так: НЕ БЫЛО тридцать седьмого г., НЕ БЫЛО тридцать восьмого, НЕ БЫЛО ГУЛАГа.

Проецирую на свою семью: значит, НЕ БЫЛО расстрела моего отца, НЕ БЫЛО ареста и отсидки моих матери и брата, мне незаконно выдали удостоверение, что я с тридцать восьмого г. являюсь жертвой политических репрессий, поскольку их тоже, очевидно, НЕ БЫЛО. А что же тогда БЫЛО, если сколького НЕ БЫЛО? Или же надо понимать так: НЕ БЫЛО никаких нарушений социалистической законности, все шло в рамках Уголовного кодекса, были изобличены и ликвидированы по приговору суда враги народа за действительные, а не мнимые тяжкие преступления?

Но и в этом случае остаются вопросы. Едва ли не самый основополагающий: как же понимать решения ХХ съезда партии, давшие суровую оценку происходившему в годы культа личности? Если НЕ БЫЛО того, ЧТО БЫЛО, и БЫЛО то, чего НЕ БЫЛО, то что же все-таки БЫЛО? Или наша история так и пойдет по рангу непредсказуемости? Наконец, как же в таком случае относиться к документам высшей судебной инстанции — Верховного Суда СССР о полной реабилитации и отца, и матери, и брата, признании их невиновными за полным отсутствием состава преступления? Состава преступления — НЕ БЫЛО, репрессии — БЫЛИ. Но если репрессивных лет НЕ БЫЛО, то вынужденно повисает в воздухе вопрос: а что же все-таки БЫЛО?!

Очевидно, БЫЛО одно: полнейшая невиновность Сталина, безосновательно оклеветанного и опороченного иного и не остается? Да, с такой логикой далеко можно зайти! А начать придется с нового вноса тела генералиссимуса в мавзолей, так? Требование полной реабилитации Сталина, по-моему, самое настоящее святотатство, равносильное, если в храмах вместо изображений Христа поместить портреты Иуды.

Называется, приехали, только куда?! А я-то, наивный, думал, что тридцать седьмой год всех хоть чему-то, да научил… Память о погибших для меня так же свята, как и память об отце с матерью. Да, на фронтах сражений гибли со словами «За Родину! За Ста…» Эти слова как боевые знамена были объединяющими, подъемными, воодушевляющими. Гибли за Родину, за своих близких, за свои семьи. Если бы павшие на полях сражений знали правду о Сталине! Кричали-то по неведенью, и нет в этом никакой их вины. Вина за все, что случилось, на человеке, с чьим именем они уходили из жизни. И больше чем уверен: восстань из пепла погибшие и узнай всю ПРАВДУ — ни за что не дали бы они согласия на реабилитацию того, кого сделали генералиссимусом, не дали бы и издеваться над историей и здравым смыслом. Говоря обо всем этом, хотел бы сказать еще одно: я не склонен забывать заслуг Сталина, но имею все — ДА, ДА, ВСЕ, АБСОЛЮТНО ВСЕ!!! — основания считать, что они мизерны по сравнению с его преступлениями. По Уголовному кодексу по делам об убийствах нет срока давности. Осужденного судом Истории — реабилитировать!?!?!? До чего же мы дожили…

Великий русский поэт Н.А. Некрасов под давлением обстоятельств написал оду в честь генерала Муравьева, прозванного Вешателем, и каялся всю оставшуюся жизнь, что, бывало, его лира «издавала неверный звук». За один неверный звук — казнился столько лет. Он был с гражданской совестью, человеком стыда — свойства, Сталину неведомого. Иначе казниться бы ему миллиарды лет, никак не меньше. Так же как и его ближайшему окружению, особенно Берии. Впрочем, это «особенно» применимо и к остальным из свиты тирана, различаются они только числом загубленных.

Берия не удовлетворился одним допросом, заявился и на второй, который состоялся одиннадцать дней спустя, 4 ноября 38-го года. Сопровождал его снова тучный, до безобразия отъевшийся на доставлявшихся с Кавказа харчах Кобулов, с невероятным трудом, да и то боком протискавшийся в тюремную камеру. На одном стуле он не помещался, приставляли второй. Шла детализация. Петля на шее отца затягивалась, он это чувствовал, все туже, да иного и ждать было бессмысленно.

Пока еще первый зам наркома внутренних дел вел допрос наступательно, прицельно, как будто всегда занимался только этим. Впрочем, когда я знакомился с протоколом, завизированным отцом, меня снова не покидало ощущение, что допроса как такового не было: Берия пришел с готовым материалом, Кобуловым или же его начальником зачитывались вопросы вместе с ответами, арестанту оставалось только все подтвердить.

Слишком уж гладко все получалось. Звучит вопрос — и тут же отец дает развернутый, аргументированный ответ, сопровождая его деталями, звучавшими правдоподобно и потому внешне убедительно, во всяком случае, для Сталина, державшего в руках все документы по делу.

Впрочем, с последним утверждением — насчет реакции Сталина — я, возможно, поспешил. Не исключен и такой вариант: Сталин знал, что и его делают не зрителем, а активным участником спектакля, созданного по его распоряжению, вот и проверял качество режиссерской работы основного претендента на место Ежова. Ему доставляло особое удовольствие читать о подготовке покушения именно на него, вождя, это прибавляло ему еще больше веса в собственных глазах: история говорит, что покушаются, как правило, на величайших. А что он давно именно в этом ранге — кто бы посмел оспорить?

Уже говорилось, что в декабре 34-го, узнав об убийстве Кирова, он был и огорчен, и обескуражен: когда готовится государственный переворот, покушаются на ПЕРВОЕ лицо, которым Киров никогда не был! Молодец Лаврентий, раскопал то, что работает именно на авторитет ВОЖДЯ, а не подмастерья, каким пребывал покойный друг Сережа, отхвативший посмертной славы явно не по масштабу своей довольно-таки скромной, если не сказать заурядной личности. Что, убийство Сережи подготовил его же выдвиженец и любимец Угаров? Забавно, забавно, ай да Берия, какой пронырливый сукин сын! Это он ловко придумал, даже слишком ловко, ну и пройдоха, далеко пойдет, если его постоянно не осаживать и не приструнивать. Но проницателен, проницателен! Какую книжку об истории большевистских организаций в Закавказье сварганил! Все придумал, шельмец, об исключительной, выдающейся роли товарища Сталина в организации большевистского подполья, но столь доказательно присочинил, что сам товарищ Сталин засомневался, неужели подзабыл то, что столь мастерски приписал ему Лаврентий? Конечно, Берия только подписал рукопись, созданную по его идее, надо бы ему подсказать, что настоящего автора следует заставить замолчать навсегда. Впрочем, он, пожалуй, сделает это и без подсказки.

А дело этого, как его, Угарова, он выстроил мастерски, Ежову так бы и не суметь. Как ни жаль, но процесс придется сделать закрытым. Будь Угаров хотя бы кандидатом в члены Политбюро, тогда бы и сгодился в организаторы покушения на товарища Сталина, а так, жаль, не дорос. Другие подходящие члены Политбюро уже оприходованы по первой категории. Вот жизнь пошла: в ближайшем окружении уже и расстрелять некого! Ну, да еще не вечер…

Сталин пролистал папку с протоколами, молча вернул ее побледневшему от ожидания Берии. Молчание было формой одобрения. Раз промолчал, значит, иного и не ожидал, сразу перешел к другим делам. На щеках Берии всплыл румянец, а с ним пришла и затвердилась надежда: сегодня уйдет из сталинского кабинета своим ходом.

Надеюсь, меня правильно поймут, если скажу, что изучал дело отца отнюдь не по-сталински. Документ, датированный 4 ноября 1938 г., сохранился, но что ему предшествовало, как же он составлялся, каково при этом было участие отца, покрыто неизвестностью. По объему он около шестидесяти страниц — это куда больше, чем самая длинная пьеса. Сценарий фильма «Депутат Балтики», снятого в то же время, писался больше года. Продолжительность сеанса почти два часа. Никогда и ни за что не поверю, что отец за время допроса в один день мог столько насочинять и на себя, и на сослуживцев в заданном следствием направлении. Ответ напрашивается сам собой: под-ска-за-ли! Когда? Суфлеров во время второй встречи с Берией не было, ему самому выступать в подобном качестве было бы унизительно, не по столь сановному положению, не его уровень.

Остается одно из двух: или же все одиннадцать дней, прошедших после первого допроса, шла  о б р а б о т к а отца бериевскими нукерами, т. е. подручными, его заставляли учить наизусть ответы, которые хотел бы услышать Лаврентий Павлович, либо протокол был заготовлен заранее и озвучен на допросе, как это было и раньше, когда отец, назову это так, дал признательные показания.

Не устану стоять на том, что придумать все это в один присест было невозможно, можно было бы только вспомнить. Нафантазированное процентов на 90–95 не вспоминают, его — внушают или вбивают, принуждают подписать оставшиеся, так сказать, за кулисами невидимками. Самая ужасная, самая прилипчивая и редко отмываемая — ложь правдоподобия, которой в протоколе куда больше, чем в перенасыщенном растворе. Правдиво место и время действия, называются реальные действующие лица, действительно происходившие события, и вот на этом фоне — несусветное, беспардонное вранье, клевета на всех, в том числе и на самого дающего показания. По сравнению с авторами лубянских наворотов Шекспир выглядел жалким графоманом. Работали очень даже талантливые профессионалы. Случайно ли, что старший следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР Л.Р.Шейнин так набил руку на сочинительстве уголовных дел, что позже, по окончании расстрельной поры, когда нужда в подобных борзописцах отпала, снискал известность и на поприще прозаика и драматурга, много и охотно издавался. Очевидно, по врожденной скромности не принес ни в одно издательство хотя бы «Избранное» из высосанных им из пальца уголовных дел, кончавшихся кровью.

Вот оно, еще одно творение неизвестного фабрикатора, заслужившего благодарность самого Берии, знавшего толк в подобных творениях.

Протокол допроса Угарова Александра Ивановича от 4 ноября 1938 г. Угаров А.И., 1900 г. рождения, село Богородск Московской области, бывший член ВКП(б) с 1918 г.; до ареста секретарь МК и МГК ВКП(б).

На допросе от 23 октября Вы показали, что лишь в 1935 г. примкнули к контрреволюционной организации правых. Между тем, следствием по Вашему делу установлено, что Вы еще в 1934 г. приняли участие в подготовке злодейского убийства товарища Кирова. Намерены ли Вы говорить правду о своей предательской работе или мы будем продолжать изобличать Вас?

— Мне не хотелось бы ставить себя в ложное положение, что ввиду моего неискреннего поведения следствие вторично прибегло к очным ставкам, но я расскажу все сам, ничего не скрывая. Действительно, я принимал непосредственное участие в подготовке убийства Кирова, создал в этих целях террористическую группу, разработал план осуществления террористического акта против руководителя Ленинградской партийной организации Кирова. (Бедный, бедный отец! — С.У.). На первом допросе я умолчал о терроре, чтобы не показать, как низко я пал в деле измены партии. Мне тяжело было в этом признаваться, но теперь я буду говорить все открыто.

Говорите прямо, когда Вы начали свою антисоветскую работу?

— Прямую антисоветскую работу я начал не в 1935 г., как я показывал раньше, а в 1932 г., когда уже целиком разделял политические установки правых и находился с ними в тесной организационной связи.

А еще что Вы утаили от следствия?

— Я скрыл от следствия факт своей связи с одной иностранной разведкой.

С какой разведкой Вы связались, когда и через кого? (Все в одном ряду, из области немыслимой фантастики. — С.У.)

— В конце 1932 г. я связался с английской разведкой, которой передавал шпионские сведения через Абрамова Сергея, представителя «Экспортнефти» в Лондоне, а затем через бывшего завпромотдела ленинградского обкома ВКП(б) Светикова. К этому времени я уже являлся участником антисоветской организации правых и знал контрреволюционную установку правых на связь с иностранными государствами и поддержку их в борьбе с ВКП(б) и Советской властью, свержения последней путем интервенции. Поэтому я принял предложение, сделанное мне Абрамовым, оказывать некоторые услуги английской разведке.

— О шпионской работе мы будем Вас еще допрашивать, а сейчас свои показания начинайте с момента установления Вами организационных связей с правыми.

— Я уже показывал о право-левацких ошибках, допущенных в моих теоретических работах по мировому хозяйству и теории денег в социалистическом государстве. Идеологическое влияние Бухарина на меня по вопросам экономической науки было весьма значительным в период 1930–1931 гг., поэтому к этому времени, по сути, относится мое организационное сближение с правыми. Кадацкий, Чудов и Струппе обращались ко мне как к теоретически грамотному работнику за всякого рода разъяснениями по поводу индустриализации страны, коллективизации сельского хозяйства и ликвидации кулачества как класса. В беседах со мной они сначала осторожно, а потом прямо начали высказывать свое недовольство политикой Центрального Комитета.

Какие беседы они вели с Вами?

— Не все беседы сохранились у меня в памяти, но основные я помню. В конце 1930 г. после заседания бюро обкома ко мне зашел Кадацкий и говорит: «Смотри, что делается, товаров мало, а с каждым днем становится все хуже. Как ты думаешь, не вызовет ли это недовольство рабочих?» Такое дело, как индустриализация, без напряжения и трудностей не пройдет. А он продолжает свое: «так-то оно так, но если говорить по душам, не чересчур ли круто поворачивается, не слишком ли чрезмерно взяты темпы индустриализации, надо ли так гнать» В таком же духе продолжалась им критика ЦК ВКП(б) с правых, контрреволюционных позиций. Тут же Кадацкий поставил передо мной другой вопрос, не является ли преждевременным лозунг «Коллективизация сельского хозяйства». По его, Кадацкого, мнению, надо быть вообще легче на поворотах. Чудов в моем присутствии тоже высказывал свое недовольство чрезмерными мерами в деревне, осуждал крайности в политике ЦК. Контрреволюционные высказывания в беседах со мной были и со стороны Струппе и Алексеева Петра.

А Ваше отношение к этим контрреволюционным высказываниям?

— Я в частных беседах не возражал, соглашался с Кадацким, Чудовым и другими правыми, а в публичных выступлениях высказывался за линию ЦК ВКП(б).

Значит, двурушничать Вы начали задолго до 1932 г.?

— Да.

А к организации правых примкнули лишь в 1932 г.?

Я прошу поверить мне, что сейчас говорю только правду. (Следствие и, в первую очередь, Берию правда не интересовала, интересовало лишь то, чего не было и не могло быть. — С.У.) К организации правых я примкнул при следующих обстоятельствах. Однажды, в конце 1932 г., после одного из заседаний бюро обкома Кадацкий попросил меня зайти к нему. В его кабинете после небольшого разговора по текущим хозяйственным делам он перешел к главной цели беседы со мной. «Видишь ли, — сказал мне Кадацкий, — мы с тобой часто брюзжим, скулим, выражаем недовольство политикой партии, а какой из этого прок? Все равно все останется по-старому. А ЦК гнет свою линию, и чем дальше, тем круче». Не поняв сразу, в чем дело, я задал ему вопрос: «Ты это к чему?» «А к тому, — отвечал он, — что нельзя сидеть, сложа руки. Надо добиваться изменения курса партийной политики. Иначе индустриализация страны и коллективизация сельского хозяйства заведут черт знает куда». Я продолжал интересоваться тем, как же он рассчитывает добиться изменений курса партийной политики? Кадацкий отвечал, что надо активно бороться против ЦК, но, не желая сразу передо мной раскрывать всех карт, заявил лишь: «Надо полегче с индустриализацией и коллективизацией. Нужно предоставить больше инициативы индивидуальному хозяйству, а остальное покажет сама жизнь». Далее, говоря о методах борьбы, он ограничился тем, что сказал: «Надо делать все для дискредитации политики партии и подбора своих людей на командные должности, чтобы затем действовать через них». Мне было понятно, что такие речи Кадацким ведутся не от себя, что они вышли далеко за рамки обычных контрреволюционных высказываний Кадацкого. Поэтому я спросил, кто еще в Ленинграде разделяет его взгляды и действует вместе с ним. В ответ на этот вопрос Кадацкий назвал Чудова, Струппе и Петра Алексеева, заявив, что это их группа встала на путь организационной борьбы с партией и обращается ко мне с предложением, поскольку я разделяю политические установки группы, включиться в ее практическую работу. Высказав свое принципиальное согласие, окончательный ответ я обещал дать через несколько дней. Спустя непродолжительное время я ответил Кадацкому согласием на участие в контрреволюционной работе правых по Ленинграду и тут же спросил, как понимает группа задачи, которые возлагаются персонально на меня? Кадацкий подчеркнул, что никаких особых задач передо мной организация не ставит. Каждый осуществляет установки правых в той работе, которую он ведет. Тогда же Кадацкий вскользь заметил, что в своей борьбе против партии не надо чураться связями с зиновьевцами и троцкистами. С этого момента и началась моя активная контрреволюционная деятельность в качестве руководящего участника организации правых. В этот период, будучи секретарем Ленинградского городского комитета партии, я руководил культурно-идеологическими учреждениями. С них и начал свою подрывную работу.

В чем она выражалась?

— В руководимые мною учреждения Академии наук, Ленинградского отделения коммунистической Академии систематически сознательно протаскивалась правотроцкистская контрабанда. Мною заведомо подбирались и сколачивались кадры из бывших зиновьевцев и троцкистов, резко недовольных и озлобленных политикой ЦК ВКП(б). В стенах коммунистической Академии мною культивировался взгляд, что ЦК зажимает и убивает свободную теоретическую мысль. Своим помощником по культурно-идеологической работе зав. Агитпропом горкома я выдвинул Родионова, бывшего эсера, человека правых настроений, которого я завербовал в организацию правых. Родионов же, по моему заданию, завербовал в организацию научного сотрудника Академии наук Гусыгина, который на работу в Академию наук был направлен мною. Мое участие в работе правых ограничивалось на первых порах тем, что Кадацкий, а временами и Чудов обращались ко мне за советом по поводу расстановки наших заговорщических кадров, советом об использовании в контрреволюционных целях трудностей, возникающих в ходе осуществления курса партии на индустриализацию страны и коллективизацию сельского хозяйства. При наличии трудностей в стране, ленинградская организация правых занималась раздуванием этих трудностей, распространением провокационных слухов о том, что дальше будет еще хуже. Шла враждебная агитация против Советской власти.

Вы напрасно пытаетесь в глазах следствия сузить размах своей вражеской работы. Ведь Ваша подрывная работа далеко не ограничивалась рамками изложенного.

— Расскажу о том, как далее нарастала моя активность в подрывной работе против партии. По мере того, как я все глубже ввязывался в контрреволюционную работу, мне становилось очевидным, что Кадацкий не договаривает относительно целей и методов борьбы против ЦК ВКП(б). Я видел, что руководящие участники правой организации что-то прячут от меня, и поэтому в первой половине 1933 г. поставил перед Кадацким вопрос в упор: «Ведь от одной дискредитации ЦК и от одного возбуждения недовольства политикой Советской власти ни ЦК, ни Советская власть не рухнут. Как же все-таки думает осуществить свои цели организация правых?» Кадацкий в ответ изложил мне все планы до конца, заявив что правые стоят на насильственном свержении Советской власти путем перевода недовольства масс на прямое восстание против Советской власти, путем насильственного устранения партии и правительства во главе со Сталиным. (Больше, чем уверен: Берия был готов аплодировать подобному «признанию», работавшему именно на него: было чем «порадовать» Сталина. — С.У.)

Остановитесь подробнее на Вашей беседе с Кадацким.

— Кадацкий мне прямо сказал, что правые стоят за террористические методы борьбы и что эта установка исходит от всесоюзного центра правых, возглавляемого Бухариным и Рыковым. Далее Кадацкий сказал: «На смену Советской власти должно прийти правительство во главе с Рыковым, в которое войдут представители и зиновьевцев, и троцкистов. А политической основой этого правительства является развернутая программа восстановления капитализма в СССР».

А где те силы, на которые рассчитывали правые в осуществлении своих планов переворота в СССР?

— Конечно, одних нас даже в блоке с троцкистами, зиновьевцами, меньшевиками, эсерами и другими антисоветскими группировками внутри страны было мало. Мы составляли горсточку по сравнению с силой народа, руководимого ЦК и Советским правительством. Мы это понимали, поэтому наши расчеты строились на поддержку извне.

Откуда Вам известны эти расчеты?

— Об этом прямо говорил мне Кадацкий в том же 1933 г. «Поскольку внутри нашей страны, — пояснил он, — нет тех массовых сил, которые пошли бы за организацией правых, поскольку Советская власть имеет глубокие корни в народе, всесоюзный центр правых считает необходимым привлечь в борьбе с Советской властью иностранные государства и потому связывает вооруженное выступление внутри страны с иностранной интервенцией и поражением СССР в будущей войне». Я спросил Кадацкого: «Какой же ценой будет оплачена иностранная помощь?» Он ответил мне, что нам не придется останавливаться перед сдачей в концессию капиталистам природных богатств страны и отторжением целых краев и областей в пользу иностранных государств. Кадацкий сообщил мне, что организация правых уже в настоящее время оказывает ряд серьезных услуг иностранным государствам, но подробно на эту тему не стал распространяться.

Вы приняли установки правых?

— Отступать мне было некуда, и поэтому я в полном объеме принял контрреволюционные установки правых.

Скажите, Кадацкий говорил Вам, какой ценой будет оплачена помощь иностранных государств?

— Да. Он сказал, что Англия на случай свержения Советской власти и прихода к власти правых во главе с Рыковым и Бухариным потребовала от центра правых отторжения в свою пользу Мурманского края. Английская и немецкая разведка в переговорах с правыми обусловили сдачу естественных богатств Севера (апатиты, алюминий, медь и так далее), а также сложнейших промышленных предприятий, на что получили согласие контрреволюционной организации правых. Такого же рода договоренность (сообщил Кадацкий) имелась в центре правых с японцами и немцами. Но в деталях вопрос, какие края и области будут отторжены в пользу иностранных государств, мы в тот раз не обсуждали, считая это делом будущего. Кадацкий далее передал мне принципиальные установки правых на поражение СССР в будущей войне.

Что же Вы, ограничились тем, что в принципе приняли установку правых на поражение СССР в войне?

— Я прошу следствие меня так не понимать. Вместе с другими правыми я вел практическую работу, направленную на подрыв экономической и оборонной мощи Советского Союза, на организацию диверсий и вредительства, особенно в оборонной промышленности Ленинграда. Наши отношения с разведками строились на таких началах, что организация правых за помощь иностранных государств принимала на себя обязательства по подрыву обороноспособности страны, осуществлению диверсий в промышленности и городском хозяйстве. А в случае войны должна была путем диверсионных актов выводить из строя оборонные заводы, подрывать тыл, разрушать железнодорожные станции, мосты, пристани и так далее. Шпионско-диверсионную работу концентрировал в своих руках Кадацкий, имевший широкие связи среди работников торгующих организаций и торговых представительств СССР за границей. Сам Кадацаий в 1930 и 1931 гг. был в Германии, где установил непосредственную связь с немецкой разведкой, а, кроме того, через участника нашей организации Медведя он был связан с польской разведкой. Через участников нашей организации связи центра правых шли на Литву и Эстонию, где установили контакт с буржуазными националистами. Находившиеся в Карелии участники организации связались с финскими националистами. Фамилии их я не помню. Наша практическая работа облегчалась тем, что во главе органов НКВД в Ленинграде стоял сперва Медведь, а затем его сменил Заковский — оба участники нашей организации. В тех случаях, когда НКВД арестовывало шпионов, связанных с правыми, Медведь и Заковский ставили под сомнение показания агентов разведок в отношении связи с правыми и тем самым выводили нас из-под удара. Это было также и в тех случаях, когда органы НКВД вели следствие по организованным нами диверсионно-вредительским актам. (Это все уж чересчур фантасмагорично: авторов (подлинных) хоть посылай на чемпионат мира по вранью. Барону Мюнхгаузену до них очень далеко. — С.У.)

Какие диверсионные акты были организованы правыми в Ленинграде?

— Наша контрреволюционная организация правых устроила диверсии на оборонном заводе № 77, подожгла и вывела из строя крупнейший, вновь отстроенный цех. По заданию, переданному мною от нашей организации бывшему секретарю Володарского райкома ВКП(б) Освенскому, развернула вредительство на артиллерийском заводе, а завербованный мной бывший секретарь Красногвардейского райкома ВКП(б) Сергей Соболев — на крупнейшем оборонном предприятии — снарядном заводе «Краснознаменец», от которого в значительной степени зависел успех развития артиллерийского дела в Союзе. Вредительство на заводе «Краснознаменец» шло по линии срыва мероприятий в области техники безопасности, следствием чего явились многочисленные самовозгорания и взрывы, в ряде случаев с человеческими жертвами. Соболев мне докладывал, что вредительство ему удалось развернуть на заводе через бывшего директора, активного правого Колмановича и секретаря парткома, участника нашей организации, Бертыша. План вредительских мероприятий был разработан под руководством Соболева при прямом участии Колмановича и Бертыша.

Этот план с Вами был согласован?

— Об основных линиях вредительской работы мне говорил Соболев.

Продолжайте показания.

— По моим заданиям была широко развернута вредительская работа на судостроительном заводе имени Орджоникидзе.

Как осуществлялось вредительство на этом заводе?

— Необходимые задания я лично давал Волцету, бывшему секретарю Свердловского райкома, участнику нашей организации.

А через кого действовал Волцет?

— Через директора завода Золотаря.

Он тоже участник организации?

— Да.

Что делали Волцет и Золотарь, как они вели свою вредительскую работу?

— Вредительство они осуществляли путем составления негодных проектов, искажения технических расчетов, всяческого запутывания чертежного хозяйства и проектирования. В результате дезорганизации технического руководства нам удалось сорвать выпуск крупных кораблей для военного флота Балтийского и других морей. Крупнейший первоклассный крейсер «Киров» был построен вредительски и спущен на воду только после больших переделок и с огромным запозданием. На заводе имени Орджоникидзе по моему заданию Волцет и Золотарь создали две вредительские ячейки. Которые на случай войны должны были производить диверсионные акты и выводить из строя важнейшие цеха, уничтожать строящиеся боевые корабли. Вредительством на заводе имени Жданова руководил Алексеев Иван, бывший секретарь Кировского райкома, и его помощник в этом деле Филиппов, бывший секретарь парткома завода. Должен заметить, что директиву на вредительство на заводе имени Жданова я дал после убийства Кирова, считая необходимым в этот период по Ленинграду усилить нашу подрывную работу, показав тем самым партии, что мы не сдаемся, не складываем свое оружие. Методы вредительства на заводе имени Жданова и других предприятиях Ленинграда заключались в установлении диспропорций между заготовительными и сборочными цехами, в крайней запутанности организации труда и зарплаты, в срыве технического руководства и ухудшении материально-бытовых услуг для рабочих и служащих.

Соболева и Алексеева Ивана, которым Вы давали вражеские установки, завербовали в организацию лично Вы? Это точно?

— Соболев и Алексеев, близкие мне люди, завербованы мною. Вредительские задания давал им я. Связаны они были со мной до дня своего отъезда из Ленинграда. Как известно, Соболев в 1937 г. был переведен на другую работу — секретарем крайкома ДВК, а Алексеев был направлен сперва на Урал, а затем в Сибирь.

С кем еще из верхушки правых, помимо Кадацкого, Вы были связаны по заговорщической работе?

— С Петровским, бывшим председателем ленинградского городского Совета.

Еще с кем?

— Со Смородиным, больше ни с кем.

Вернемся к Вашей связи с английской разведкой. Когда и при каких обстоятельствах завербовали Вас для шпионской работы?

— В 1932 г. свой очередной отпуск я провел на теплоходе «Кооперация» и посетил Англию. В Бристоле я встретился с моим земляком и старым товарищем по реальному училищу Сергеем Ивановичем Абрамовым, работающим там в качестве руководителя «Нефтеторга». Мы с Абрамовым разговорились по душам. Он не скрывал от меня своих контрреволюционных настроений, а я их целиком разделял, поскольку уже был участником организации правых. Говорили о положении в стране и партии. Критиковали с антисоветских позиций политику Центрального Комитета, хвалили капиталистические порядки. Перед моим отъездом из Лондона Абрамов мне сделал предложение снабжать его экономической информацией по некоторым частным вопросам. Я прямо спросил Абрамова, для какой цели необходима ему эта информация. Пусть скажет, не стесняясь, я его не выдам. Абрамов ответил мне, что этими данными интересуется английская разведка.

— Чем объяснить подобную откровенность с Вами Абрамова? Вы же могли его выдать?

— Я бы его не выдал, не только потому, что он мой приятель детства.

А почему еще?

— Являясь руководящим партработником, я вел с Абрамовым резкие контрреволюционные разговоры, и в этом инициатива принадлежала мне. Абрамов держал в руках меня больше, чем я его. Отсюда он мог вполне надеяться на то, что этот разговор я сохраню в тайне.

Вы дали свое согласие на шпионскую работу?

— После некоторых размышлений я дал Абрамову согласие на передачу сведений шпионского характера, но уклонился от непосредственной связи с английской разведкой, условившись, что буду передавать все требующиеся сведения лично Абрамову во время его приездов в СССР. Мы договорились, что на первый раз мною будет подготовлена информация о работе Ленинградского порта. Абрамов приезжал в СССР дважды: в 1933 и 1935 гг. Оба раза я его снабдил всеми необходимыми документами, требуемыми английской разведкой.

Какими?

— В первый приезд Абрамова я снабдил его подробными данными о работе Ленинградского порта за последние 5 лет: грузооборот, состав грузов, количественный и качественный состав флота. Второй раз Абрамов приезжал в СССР в 1935 г. Тогда я ему передал данные по материальной базе порта и перспективах его дальнейшего развития: материально-складское хозяйство, причалы, краны и так далее. В обоих случаях все материалы получал через управление Ленинградского порта. Каким образом Абрамов передавал эти материалы английской разведке, я не знаю. В конце 1936 г. Абрамов вернулся в СССР. И после его возвращения каких-либо обращений не последовало.

И на этом прервалась Ваша шпионская работа?

— Нет. В 1936 г. я по собственной инициативе навел связь с английской разведкой через ее агента, участника нашей организации, бывшего завпромотделом обкома Светикова, который был связан с англичанами через свою жену, работавшую в торгпредстве в Лондоне.

Кому передавал Светиков шпионские сведения, полученные от Вас?

— Сотруднику английского консульства в Ленинграде, фамилии которого мне Светиков не называл.

Какие сведения Вы передавали Светикову?

— Английская разведка потребовала от нас систематической информации по оборонной промышленности Ленинграда, в особенности, по судостроению. Получение подобного рода материалов для Светикова и для меня никаких трудностей не составляло. Поэтому требуемые сведения мы регулярно каждые три месяца передавали английской разведке. Английская разведка получила от нас также данные о работе и перспективах развития судостроительных заводов Ленинграда, а также заводов, производивших артиллерийские орудия, «Большевик» и «Кировский завод». Кроме того, в осуществление заданий английской разведки мною проводилась вредительская работа в судостроении, на артиллерийских заводах, а также подготавливались диверсионные акты на этих заводах на случай войны.

Из Ваших слов следует, что английская разведка не шла дальше связи с Вами посредством Абрамова и Светикова. Так ли это?

— Я сказал правду, английская разведка не делала попыток связаться со мной, минуя Абрамова и Светикова. Все переговоры со мной она вела только через Светикова и Абрамова. Я прошу следствие проверить мое заявление.

По этому вопросу мы еще Вас допросим. А теперь приступайте к вопросу о террористической работе, о своем участии в подготовке убийства Кирова.

— В конце 1933 г. Кадацкий поставил меня в известность о решении центра правых подготовить и совершить террористический акт против Кирова. При этом Кадацкий сказал мне, что всю подготовку в совершении террористического акта против Кирова организация правых поручила Чудову и ему (Кадацкому). Я спросил Кадацкого, какова будет моя задача в этом деле? Кадацкий ответил, что мне поручается создание резервной террористической группы, из участников нашей организации или в Академии наук или в коммунистической Академии.

Как Вы осуществили это задание?

— В начале 1934 г. я вызвал к себе в Смольный Родионова и после небольшого разговора по текущим делам перешел к непосредственной цели беседы, изложив ему обстановку борьбы правых против партии и ЦК. Я сообщил, что Ленинградский центр в соответствии с указаниями Всесоюзного центра правых подготавливает террористический акт против Кирова, и для этой цели создает свои террористические группы. От имени руководства правых я предложил Родионову организовать террористическую группу из участников организации, имевшихся у него в ленинградском отделении ком. Академии или Академии наук.

Почему поручение по террору дали именно Родионову?

— Родионов подходил для этого дела по своим личным качествам: был волевым и решительным человеком, а кроме того, знал, на кого можно опереться.

Задание по террору Родионов принял?

— Да, он согласился создать террористическую группу. Сам Родионов остановил свой выбор на Академии наук, так как там работал активный участник организации правых, непосредственно им завербованный, Бусыгин. Террористическая группа Академии наук была создана Родионовым в составе Бусыгина, Кошелева и третьего участника, фамилии которого я не помню. Осуществить убийство предполагалось либо по пути следования Кирова в Смольный, либо на даче Кирова на Каменном острове, куда Чудов имел постоянный доступ и подготовил необходимые условия для выполнения террористического акта. Как известно, террористический акт против Кирова удалось осуществить не правым, а зиновьевцам. О том, что зиновьевцы ведут работу в этом направлении, мне заранее было известно со слов Кадацкого. В декабре 1934 г. после убийства Кирова в Ленинград прибыли Сталин, Молотов, Ворошилов и Жданов. В связи с их приездом организация правых приготовила план совершения террористического акта в отношении Сталина и других членов Политбюро. Вся разработка этого плана была сосредоточена в руках Чудова, Кадацкого, часто общавшихся с членами Политбюро. Покушение на Сталина предполагалось осуществить на Каменном острове, где находились члены правительства.

Изложите подробности этого подлого плана.

— Кадацкий в конце 1934 г. в своем кабинете в Смольном мне только сообщил самый факт, что готовится покушение против Сталина. Но тут же заявил, что подробной беседы со мной он иметь не может, поскольку для него и Чудова не ясны все детали плана. После убийства Кирова наша террористическая работа несколько ослабла, так как над нами нависла угроза разоблачения и провала. Лишь в конце 1935 г. эта работа стала возобновляться. Объектом террора избрали нового секретаря Ленинградского комитета ВКП(б) Жданова. Террористические группы создавались под руководством Чудова и Кадацкого, включали в себя не только людей, подготовленных к покушению на Жданова, но и готовых к переброске в Москву с целью участия в терроре против Сталина и других членов Политбюро. Мне известно, что террористические группы были созданы в Выборгском, Красногвардейском, Володарском и Свердловском районах. Все связи по террористической работе с центром в Москве проходили через Чудова и Кадацкого.

А Вас правые опять оставили в «резерве»? Вы что-то все валите на Чудова и Кадацкого!

— На этот раз я уже не был в резерве. Я уже вел практическую работу по организации террора против Жданова. Предварительно я вновь был обработан Кадацким и Чудовым.

В чем выразилась эта обработка Вас Кадацким и Чудовым?

— После первых же дней приезда Жданова в Ленинград Чудов и Кадацкий повели сначала глухую, а затем и открытую борьбу как бы против Жданова, на самом же деле против ЦК и Сталина. Я уже говорил, что из верхушки правых я ближе всего стоял к Кадацкому. В начале 1935 г. после одного из заседаний бюро в своем кабинете Кадацкий завел со мной следующий разговор: «Ну вот, приехал Жданов. Сегодня вышибут Чудова, завтра — Кадацкого и Струппе, затем и тебя». По адресу ЦК Кадацкий сказал следующее: «Вот каково отношение ЦК и Сталина к нам. Ленинградским кадрам не доверяют. Жданова послали на спасение Ленинграда». Тут же Кадацкий дал мне прямое указание по организации террористической группы и подготовке террористического акта в отношении Жданова. Так как я уже был связан по террористической работе с Родионовым, вновь с ним договорился об этом. Кроме того, завербованным мною в антисоветскую организацию Цильштейну и Смирнову, которых я считал верными людьми для выполнения любого моего задания, я поручил осуществление террористического акта. Стрелять мы решили либо на кинофабрике, куда Жданов приезжал часто на просмотр кинокартин, либо в одном из театров, поскольку Цильштейн был управляющим ленинградского комитета по делам искусств, и мог всегда знать, когда именно Жданов посетит театр. Для того, чтобы облегчить Смирнову выполнение этого задания, я официально направил его на кинофабрику в качестве директора.

Значит, назначение Смирнова на кинофабрику было связано с Вашими террористическими планами?

— Да.

Продолжайте.

— Участники антисоветской группы в соответствии с полученными от меня указаниями тщательно изучили всю обстановку и условия их предстоящей террористической деятельности, маршруты, часы посещения Ждановым кинофабрики и театров, его личное свойство и охрану, в соответствии с этими данными разрабатывался конкретный план террористического акта. Участникам террористической группы Родионову, Смирнову и Цильштейну я внушал, что их шаг является большим подвигом, а их имена навсегда останутся в истории. Должен также сообщить, что в конце 1937 г. перед отъездом Смородина на работу в Сталинград, в Смольном он свел меня с Харламовым, завербованным мной в качестве исполнителя террористического акта. В разговоре с участием Харламова мы со Смородиным договорились о том, что руководство террористической группой в составе Харламова, Никитина и Егорова в отсутствие Смородина буду осуществлять я.

Вы поддерживали связь с Харламовым?

— Харламов медлил с выполнением террористического акта. Он явно трусил. Я его «подогревал», требовал более активных действий с его стороны. Во время наших встреч наедине с Харламовым я неоднократно разговаривал о терроре, торопил его с выполнением задания нашей организацией. После его отъезда из Ленинграда связь с Харламовым прервалась. Вот и все, что я могу показать о своих наиболее тяжких преступлениях против партии и Советской власти, о моей террористической работе.

Вы явно не договариваете о своем участии в террористической работе правых? Далее, Вы скрываете свою шпионскую, заговорщическую деятельность в Москве. Вы будете особо допрошены не только об этом, но и о всей Вашей подрывной работе, как по Ленинграду, так и по Москве.

(На этом допрос прерывается)

Записано с моих слов верно. Протокол мною прочитан. Угаров. Подпись.

Допросили: Заместитель народного комиссара Внутренних дел Союза СССР, комиссар государственной безопасности 1-го ранга Берия, начальник 2-го отдела ГУГБ НКВД СССР, старший майор государственной безопасности Кобулов, помощник начальника 2-го отдела ГУГБ НКВД лейтенант государственной безопасности Шварцман.

Как видите, все по черным-черной выверенной на Лубянке схеме: любого из так называемых признаний достаточно для вынесения самого сурового приговора. Главпалача в ранге армвоенюриста Ульриха, председательствовавшего на судебных процессах, не интересовало, как добывались (или добивались, точнее, выбивались) признания, главное, протоколы визировались. Все шло по печально знаменитому изречению В.И.Ленина — «формально правильно, а по существу — издевательство». Добавил бы в данном, конкретном случае: издевательство и над законом, и над законностью, не говоря уже о субъекте издевательства — подследственном, который, по сути, был потерпевшим. Залы судебных заседаний являли собой чудовищное зазеркалье: закоренелые преступники — судьи, прокуроры, следователи — вершили так называемое правосудие по-сталински над честнейшими, ни в чем не повинными людьми. Вершили в полном соответствии с разнарядкой, затвержденной Кремлем.

Судебное разбирательство — это, по идее, поиск истины, выяснение, виновен или нет подсудимый, состязание непременно двух сторон: нападения (обвинение в лице прокурора) и защиты (адвоката). О какой истине могла идти речь, если уже существовало предписание в ранге закона, кого и как наказать. Судебный процесс по делу моего отца шел в отсутствие адвоката, право защиты самого себя предоставлялось подсудимому в последнем слове, которое оказывалось последним и в прямом смысле этого слова? Разбирательство превращалось в трагический фарс. Истину не пускали не то, что за порог зала заседаний, а даже близко к зданию позорного судилища.

Мне становится страшно, едва пытаюсь хоть на миг представить себе, что же испытывал отец в заточенье, просчитав неминуемое. Танталовы муки — ничто по сравнению с тем, что выпало на его тюремную долю, и даже, представляется, да вероятнее всего так и было, муки моральные оказались куда как страшнее физических.

Отец принадлежал к напрочь уничтоженному Сталиным поколению, которое и в партию, а позже и во власть шло без всякой корысти, движимое только самыми высокими, идейными стремлениями. Для них библией и религией были Программа ВКП(б) и Устав партии, которыми руководствовались во всем, в том числе и в семейной жизни. Программа партии и жизненные устремления отца, как и матери, совпадали, что называется, один в один. Партии, ее творению — Советской власти они отдавали все свои силы и знания, ничего не требуя взамен. «Жила бы страна родная, и нету других забот» — это и ИХ песня, хотя и была сложена много позже, альфа и омега всех поступков, свершений и устремлений.

В партии они оказались в ту пору (мать — в 17-м, отец — годом позже), когда получение партбилета было поступком, сродни героическому, не давало никаких благ, но стократно, тысячекратно увеличивало обязанности, заставляло работать на износ. Сталин пустил в распыл именно поколение дореволюционных партийцев и тех, кто вступил в партию, рискуя жизнью, в первые послереволюционные годы, потому что понимал: они в состоянии увидеть все растущий антагонизм слова и дела, что грубо попираются требования Программы и Устава, что партия функционирует не по Уставу, а по Сталину, подмявшему под себя все, в том числе и законность, и законы, составлявшиеся под новоявленного партмонарха-генсека. Отец принадлежал к поколению, которое  д у м а л о, значит, тем и существовало, а у думающих напрочь отвергаемая Сталиным способность сомневаться, анализировать, а не быть слепыми исполнителями кремлевских предначертаний.

Сталину принадлежит глава «О диалектическом и историческом материализме», включенная в приписанный ему «Краткий курс истории партии». Одно из ключевых в диалектике — закон о переходе количества в новое качество. Вождь в зародыше уничтожал сомневающихся в его гениальности, чтобы не допустить перехода количества в новое качество — качество отказа генсеку в доверии, отрицания его права занимать должность генерального секретаря.

Был и другой, бескровный путь выхода из ситуации, грозящей приблизиться к критической. Для этого требовалось выверять каждый свой шаг по партийному уставу, ликвидировать катастрофическую пропасть между словом и делом, восстановить законность. Если бы Сталин на это пошел, он перестал бы быть Сталиным, ибо это был бы шаг против его природы: как бы палач ни рядился в херувимы, он не перестал бы быть палачем. Карательная машина, взлелеянная им, была бы обречена лишиться права на существование.

Разворачивая репрессии, Сталин создавал фундамент для последующей агонии. Диктатура тоталитарного Страха не имела ничего общего с диктатурой нормальной, человеческой Жизни. Подсознательно отец шел к осознанию этого. Как шел к осознанию и другого: каждой Идее — свое время. Чтобы реализоваться и овладеть массами, Идея должна вызреть; несвоевременные решения опасны и чреваты непредсказуемыми последствиями.

Каково было отцу оказаться раздавленным жерновами Системы, которой он отдал без остатка все свои взрослые годы! Каково ему было осознать, что ее изнанка — это и есть ее настоящая суть, не лицо, а жестокая, злобная, мстительная, злопамятная, бессердечная, карающая все и всех личина, многоликий Янус!

Отец, ненавидевший предательство и предателей, мыкаясь в лубянском подвале, неожиданно для себя стал гораздо терпимее, хотя и получал удар за ударом от самых, казалось бы, верных, самых надежных. Подручные Берия били его по самым чувствительным, самым незащищенным местам — приобщенными к делу показаниями свидетелей, и это было больнее всего.

П р е с с о в а л и  его поднаторевшие в этом мастаки, знакомя с показаниями свидетелей по «делу».

Дальше будут приведены новые материалы из уголовного дела моего отца.

Не могу не сделать предуведомление, крайне важное и лично для меня. Я заранее прошу прощения у родных и близких тех людей, фамилии которых будут упомянуты и чьи показания фигурируют в деле А.И. Угарова. К ним нет и не может быть никаких претензий, все они, как и мой отец, из одного, печального, трагического ряда — жертв сталинских репрессий, подневольные актеры спектакля, поставленного режиссерами с Лубянки, озвучивали тексты, вбитые в них, униженные и оскорбленные, лишенные прошлого и оставленные без будущего. Судьба моего отца была предопределена задолго до ареста по мановению руки державного генсека, никто из дававших, точнее, подписавших признания не мог ее ни ухудшить, ни улучшить. Все они, в том числе и мой отец, оказались виновны лишь в одном, в том, что угораздило их родиться именно в то клятое-переклятое время, но это от них, увы, не зависело.

В показаниях отца тоже приводятся чьи-то фамилии. Никого из упомянутых им не обошла судная скамья, в суровых приговорах оперировали ссылками и на А.И. Угарова, который никому не хотел зла, никого не оговорил и не оклеветал, не запятнал себя буквально ничем. Ссылки на него делались помимо его воли, его согласия — не требовалось, так что и на нем нет никакой вины, он ушел из жизни с чистой совестью, как и все те, у родных и близких которых я еще раз прошу прощения, что вынужденно потревожил их прах. Память о них для меня столь же священна, как и память об отце, матери, брате, тоже жертвах едва ли не самого горького в истории года тридцать седьмого.

Обвинительное заключение по следственному делу № 58 по обвинению Угарова А.И. и Соболева С.М. по статье 58 пункт 1-а, 58-78-9 и 11 Уголовного кодекса РСФСР.

Материалами следствия по делу вскрытой и ликвидированной антисоветской правотроцкистской террористической организации в Ленинграде было установлено, что руководящими участниками контрреволюционного подполья правых в Ленинграде, принимавшими непосредственное участие в подготовке и убийстве Кирова и в дальнейшем подготовлявшими террористический акт по руководителям ВКП(б) и Советского правительства, являются Угаров Александр Иванович, Соболев Сергей Михайлович и другие. На основании этих данных были арестованы Угаров А.И. 20 октября 1938 г. и Соболев С.М. 4 ноября 1938 г. Проведенным следствием по настоящему делу установлено: в Ленинграде на протяжении ряда лет существовала глубоко законспирированная антисоветская организация правых, ставившая своей задачей устранение существующего руководства ВКП(б) и Советского правительства, свержение Советской власти и установление в СССР капитализма. В целях осуществления своих предательских планов участниками контрреволюционной организации правых как средство борьбы с ВКП(б) и Советской властью применялись террор, диверсии, вредительство и шпионаж.

Руководящими участниками названной выше организации правых в Ленинграде являлись Угаров А.И., Соболев С.М. и другие.

Угаров А.И., являясь руководящим участником организации правых в Ленинграде, имел непосредственную связь с руководящим ядром московского правотроцкистского центра в лице Томского, Каменева, Бухарина, от которых получал директивы по развертыванию подрывной террористической деятельности в Ленинграде. В 1933 г. Угаров и Соболев в осуществление террористических планов центра правых создали в учреждениях и на предприятиях города Ленинграда ряд террористических групп. В контакте с троцкистами и зиновьевцами в 1934 г. Угаров и Соболев совершили террористический акт над С.М. Кировым, после чего вели подготовку терактов над руководителями ВКП(б) и Советского правительства. В целях поражения СССР в будущей войне с фашистским государством Угаровым и Соболевым была развернута большая вредительская диверсионная работа на всех промышленных предприятиях города Ленинграда, особенно в оборонной промышленности. В результате чего систематически срывались производственные планы, выводились из строя ведущие цеха и имелись человеческие жертвы. Кроме того, ими проводились вредительства по линии городского хозяйства и общественного питания, торговли и партийно-политической работы.

Угаров А.И., будучи в 1932 г. завербованным для шпионской работы в пользу Англии, до последнего времени занимался сбором и передачей важнейших сведений об обороноспособности СССР.

Будучи допрошенными в качестве обвиняемых, Уга­ров А.И. и Соболев С.М. по предъявленным им обвинениям виновными себя признали.

Кроме личного признания Угаров и Соболев изобличаются в показаниях арестованных участников антисоветской организации правых Шабановым А.А., Белецким, Рафаилом М.А., Шульманом С.Я., Сефом С.Е., Родионовым Н.А., Ивановым Г.В., Богдановым М.В., Лукьяновым С.И., Смородиным П.М., Касимовым Ю., Позерн Б.П., Пискаревым, Маяк Р.Г., Грибковым, Пальцевым (Шульман, Смородин, Касимов подчеркнуты). На основании вышеизложенного:

1. Угаров Александр Иванович, 1900 г. рождения, уроженец города Ногинска, русский, гражданин СССР, бывший член ВКП(б) с 1918 г., женат, окончил институт Красной профессуры, до ареста первый секретарь МК и МГК ВКП(б), обвиняется в том, что являлся руководящим участником контрреволюционного подполья правых в Ленинграде, ставившего задачи: насильственное свержение Советской власти, восстановление в СССР капитализма, с целью поражения СССР в будущей войне с фашистскими государствами, проводил предательскую работу по подрыву экономической и оборонной мощи Советского Союза, принимал непосредственное участие в подготовке теракта над Кировым и в дальнейшем вел подготовку террористических актов над руководителями ВКП(б) и Советской власти, занимался шпионской деятельностью в пользу английской разведки.

2. Соболев Сергей Михайлович, 1900 г. рождения, уроженец деревни Любаховка Масальского уезда Калужской губернии, русский, гражданин СССР, бывший член ВКП(б) с 1918 г., женат, с низшим образованием; до ареста первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б), обвиняется в том, что является руководящим участником антисоветской организации правых в Ленинграде, ставивших задачи устранения насильственным путем руководителей ВКП(б) и Советского правительства, и свержения Советской власти, проводил предательскую работу по подрыву экономической и оборонной мощи СССР, принимал непосредственное участие в подготовке террористических актов над руководителями ВКП(б) и Советского правительства; руководил диверсионной и вредительской работой участников организации правых, проводимой на промышленных и оборонных предприятиях города Ленинграда; сохранял от разгрома и расставлял на ответственные участки работы правые троцкистские кадры.

С.А. Угаров с женой М. Ф. Угаровой, 1963 г.

Настоящее следственное дело № 58 по обвинению Угарова А.И. и Соболева С.М. подлежит рассмотрению военной коллегией Верховного Суда СССР.

Старший следователь след. части НКВД СССР, лейтенант Госбезопасности Окунев, помощник начальника след. части НКВД СССР, лейтенант Госбезопасности Шварцман.

Справка

1. Вещественных доказательств по делу нет. (!!!??? — С.У.)

2. Обвиняемый Угаров А.И, содержится под стражей во внутренней тюрьме НКВД с 20 октября 1938 г. и Соболев С.М. в Лефортовской тюрьме с 04 ноября 1938 г.

Старший следователь след. части НКВД СССР,
лейтенант Госбезопасности Окунев

И далее венец всего.

Протокол закрытого судебного заседания военной коллегии Верховного Суда Союза ССР 25 февраля 1939 г., г. Москва.

Председательствующий: армвоенюрист Ульрих.

Члены: военные юристы 1-го ранга Суслин и Климин.

Секретарь: военный юрист 1-го ранга Батнер.

Председательствующий объявил, что подлежит рассмотрению дело по обвинению Угарова Александра Ивановича и Соболева Сергея Михайловича в преступлениях, предусмотренных статьями 58-1а, 58-7, 58-8, 58-9, 58-11 Уголовного кодекса.

Секретарь доложил, что подсудимые в суд доставлены, и что свидетели по делу не вызывались.

Председательствующий удостоверяется в самоличности подсудимых и спрашивает их, вручены ли им копии обвинительных заключений, на что подсудимые ответили утвердительно.

Подсудимым разъяснены их права на суде и объявлен состав суда.

Подсудимые никаких ходатайств и также отводов к составу суда не заявили.

По приглашению председательствующего секретарем оглашено обвинительное заключение.

Председательствующий разъяснил подсудимым сущность предъявленных им обвинений и спросил, признают ли они себя виновными? На что подсудимые ответили:

1. Угаров признает себя виновным в принадлежности к антисоветской организации правых. Отрицает свое непосредственное участие в убийстве Кирова. Признает, что на него было возложено создание резервной террористической группы для убийства Кирова. С Бухариным, Томским и Каменевым он непосредственно связан не был. Свои показания на предварительном следствии подтверждает. Не отрицает своей осведомленности о подготовке убийства Сталина в Ленинграде. Сам он создал две террористические группы для убийства Жданова. Он сам находился на положении особо законспирированного участника антисоветской организации правых. Не отрицает, что был в курсе всей вражеской деятельности Кадацкого и Чудова. Шпионажем не занимался. С Абрамовым встречался неоднократно, но по контрреволюционной работе с ним связан не был. На следствии он лгал, назвав себя шпионом. Никаких секретных сведений Абрамову не передавал. О том, что Светиков являлся агентом английской разведки, ему известно не было. Никаких разговоров о подготовке диверсионного акта в Московском метро ни с кем, и в частности с Абрамовым, не вел. Последняя встреча с Абрамовым у него была в 1936 г.

Соболев признает себя виновным к принадлежности к антисоветской организации правых. Отрицает свое участие в подготовке и убийстве Кирова. С ним никто о террористических методах борьбы не говорил. О подготовке убийства Кирова ничего не знал, хотя и показывал на следствии обратное. В этой части он на следствии себя оговорил. Рексин ему рассказывал об одном террористическом разговоре в отношении Кирова, о чем он сообщил Чудову и Медведю. (?) Киров был убит. Алексеев был очень близок к Чудову. О принадлежности к антисоветской организации правых ничего не знал.

Судебное следствие закончено.

Подсудимым предоставлено последнее слово, в котором они:

1. Угаров заявляет, что пребывание в тюрьме заставило его глубоко прочувствовать всю тяжесть своих преступлений, просит поверить ему, что он еще не окончательно потерянный для советской страны человек.

2. Соболев заявляет, что он совершил самые тяжкие преступления, но ничего практического по теории диверсий не сделал.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующий огласил приговор.

Председательствующий.

Секретарь.

Подпись.

Справка

Приговор о расстреле Угарова Александра Ивановича приведен в исполнение в городе Москва 25 февраля 1939 г. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в особом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР, том № 17, лист № 148.

Начальник 12-го отделения 1-го спецотдела НКВД, лейтенант Госбезопасности Кривицкий

Реабилитация

26 апреля 1955 г. военный прокурор отдела главной военной прокуратуры, подполковник юстиции Курлычкин, рассмотрев дело по обвинению Угарова Александра Ивановича и Соболева Сергей Михайловича, установил:

25 февраля 1939 г. военной коллегией Верховного Суда Союза ССР осуждены по статьям № 58-1а, 58-7, 58-8, 58-9, 58-11 Уголовного Кодекса РСФСР к высшей мере наказания — расстрелу, Угаров Александр Иванович, 1900 г. рождения, уроженец города Ногинска Московской области, бывший член КПСС с 1918 г., до ареста работал первым секретарем МК и МГК КПСС, Соболев Сергей Михайлович, 1900 г. рождения, уроженец деревни Любаховка Масальского района Калужской области, бывший член КПСС с 1918 г., до ареста работал первым секретарем Дальневосточного крайкома КПСС.

Судом Угаров и Соболев признаны виновными в том, что они входили в состав руководства антисоветской террористической организации правых в Ленинграде.

Как видно из материалов дела, основанием к аресту Угарова послужила справка, составленная врагом народа Кобуловым. В справке указывалось, что следствием по делу участия в антисоветской организации правых устанавливается, что Угаров А.И. является одним из руководящих участников контрреволюционного подполья правых в Ленинграде. Из материалов дела видно, что Соболев арестован по показаниям Угарова А.И.

В начале предварительного следствия Угаров категорически отрицал свою принадлежность к антисоветской организации правых. На очной ставке 23 октября 1938 г., проведенной Берией и Кобуловым между Угаровым А.И. и ранее арестованными Харламовым О.В., Смородиным П.И. и Касимовым Юсуфом, Угаров принадлежность к антисоветской организации не признал и показал (повторно), что против партии и Советской власти никакой подрывной работы не вел. В тот же день, т. е. 23 октября 1938 г., Угаров подал заявление на имя Берия, в котором указал: «после очных ставок, проведенных с Харламовым, Смородиным и Касимовым, я убедился в том, что следствие располагает достаточными данными, которые изобличают меня в двурушнической контрреволюционной заговорщической работе». Однако подлинника этого заявления в деле нет. По сообщению учетного архива Комитета Госбезопасности при Совете министров СССР № 17/1-1151 от 25 февраля 1955 г. подлинника заявления Угарова в КГБ при Совете Министров СССР также не обнаружено.

Как установлено материалами дополнительной проверки, признания и показания Угарова и Соболева, данные ими на предварительном следствии, частично в судебном заседании, не соответствуют действительности, что подтверждается следующими данными:

1. Еще до ареста Угарова и Соболева по указанию врагов народа Ежова, Берия и Кобулова, от арестованных лиц, ранее работавших вместе с Угаровым и Соболевым, работники НКВД СССР путем применения к ним мер физического воздействия добивались нужных им показаний о том, что якобы Угаров и Соболев являлись руководителями антисоветской организации в Ленинграде и совершили тяжкие преступления против партии и Советского государства.

А допрошенный по этому поводу бывший зам. Начальника следственной части НКВД СССР Шварцман, который вел следствие по делу Угарова и Соболева, 15 июля 1954 г. показал: «В связи с тем, что Смородин свободно давал показания о своих обширных связях среди бывших оппозиционеров и среди разоблаченных к тому времени, как врагов народа, Чудова и других, но отрицал обвинение его, как участника антисоветской организации, к нему были применены меры физического воздействия. И он начал давать нужные показания. Дело Смородина находилось на особом контроле у Ежова, который, не удовлетворившись полученными показаниями, приказал дать Смородину пару пощечин. Я выполнил это, а спустя несколько минут ко мне пришли на допрос зам. начальника УГБ Николаева и начальник тюремного отдела Антонов, которые подвергли Смородина избиению. На другой день Смородин дал показания о том, что он являлся участником антисоветской организации и проводил вредительскую работу. Затем Смородин признался, что он являлся участником подготовки террористического акта в отношении Жданова. Весьма убедительно изобличал Угарова, который был арестован по показаниям ряда лиц, в том числе и Смородина. Причем показания последнего сыграли решающую роль при аресте Угарова».

Шварцман, допрошенный 19 января 1955 г., свои показания от 15 июля 1954 г. подтвердил и объяснил: Угарову была дана очная ставка со Смородиным. На ней я не присутствовал, а они проводили очную ставку (Берия и Кобулов), в присутствии начальника отдела, который мне и передал, что Смородин, как он тогда выразился, «крепко разделал Угарова на очной ставке».

Действительно, в томе 2, страницы 234–260, имеется протокол очной ставки от 23.10.1938 г., проведенной Берией и Кобуловым, проведенной между Угаровым и Смородиным П.И., Харламовым В.И. и Касимовым Юсуфом. На указанной очной ставке Смородин заявил, что Угаров и Соболев вместе с ним являлись руководителями антисоветской организации правых в Ленинграде, готовили террористический акт против Жданова, проводили вредительство в промышленности Ленинграда и в партийно-политической работе. Угаров эти показания Смородина не подтвердил и объяснил: «Против партии и Советской власти я никакой подрывной работы не вел».

Дело по обвинению Смородина определением военной коллегии Верховного Суда Союза ССР от 1 декабря 1954 г. прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.

2. В судебном заседании военного трибунала войск НКВД СССР Ленинградского округа 10 июля 1939 г. свидетель Голанд М.Р., бывший старший уполномоченный 2-го отдела УГБ городского отдела НКВД в отношении подсудимого Драницина, который вел дело по обвинению Петровского А.Н., показал: «Драницин добивался того, чтобы от Петровского получить показания, что он был связан по своей контрреволюционной работе с Угаровым. Я по этому поводу Петровского допрашивал несколько раз, но он в тот момент категорически отрицал. У Драницина была своего рода линия, заключающаяся в том, чтобы как можно больше усугублять вину обвиняемого по делу».

Дело по обвинению Петровского А.Н. определением военной коллегии Верховного Суда Союза ССР от 1 декабря 1954 г. прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.

При этом материалами проверки по делу Петровского установлено, что к нему на предварительном следствии применялись меры физического воздействия.

3. Допрошенный 8 апреля 1955 г. Касимов Юсуф о данных им показаниях в отношении Угарова и Соболева пояснил: «Действительно, Федотову и Нейман я давал показания в отношении Угарова, но этим показаниям предшествовали следующие обстоятельства. Хорошо помню, после того, как я был осужден по своему делу, примерно 11 сентября 1938 г. Федотов, который ранее вел мое дело, вызвал меня к себе и сказал: «Идем». При этом не говорил, куда именно я должен идти. Когда, придя в какой-то кабинет, я в глубине кабинета увидел, что там уже сидит Берия, который в то время был заместителем Ежова. Когда я вошел и, подойдя ближе к Берии, увидел, что рядом с ним (слева от него) сидит Кобулов. При этом на столе у Берии лежали пачки бумаг. Берия показал пальцем на эти пачки и сказал: «Вот я читал твои показания по Азербайджану. Ты не показал и одной двадцатой того, что там было, а свое участие в антисоветской организации в Ленинграде вовсе скрыл». Я ему ответил, что в Ленинграде я никакого отношения ни к какой антисоветской организации не имею. Тогда Берия заявил: «Почему ты не был? Ты в Ленинграде был выше головою многих и чтобы ты в антисоветской организации не был? Не может быть! Ты был». На это я ему ответил, что никакого отношения я к антисоветской организации не имею. Тогда Берия сердитым голосом сказал: «Ах так! Будем разговаривать?» Обратившись к Федотову, дал распоряжение: «Ведите его в Лефортовскую тюрьму. Он там признается». Затем, насколько я помню, примерно в октябре 1938 г. ночью вызвал меня Нейман и начал мне говорить, что я скрыл одного крупного работника Ленинграда. Я тогда спросил: «О ком же идет речь?» И стал перечислять пять работников, наконец, я назвал ему Угарова, ибо мне было известно, что Угаров работает секретарем МК и МГК. Нейман мне ответил, что да, именно Угарова. Я стал в категорической форме заявлять Нейману, что о принадлежности Угарова в Ленинграде к антисоветской организации мне ничего не известно. Тогда Нейман стал меня бить и требовать от меня показаний на Угарова. В конце концов, я вынужден был пойти на клевету честного человека и дал ложные, совершенно вымышленные показания от начала и до конца. Я извращал все установки Угарова на совещаниях и личных беседах, давая им антисоветскую окраску, чтобы создать хотя бы какую-нибудь видимость правдоподобности показаний. Кроме того, я им дал показания, что Соболев С.Н. якобы тоже является участником антисоветской организации правых в Ленинграде. При этом я заявлял, что об этом мне стало известно со слов Смородина. В частности, я показывал, что якобы мне Смородин в беседе сообщил о составе антисоветской организации, в том числе назвал Угарова, Смородина, Чудова, Кадацкого, Освенского, Струппе, Иванова М., Низовцева, Шульмана и других. В действительности, я ни одного раза не имел никакого разговора со Смородиным, а видел его только на официальных совещаниях. Всех людей, которых вынужден был оклеветать, я знал как честных и преданных людей нашей партии. Очная ставка с Угаровым происходила при следующих обстоятельствах. Меня вызвали примерно в октябре 1938 г. к Федотову. Федотов привел меня в кабинет. Придя в кабинет, я увидел там Берию, Кобулова и сидящего перед Берией Угарова. Берия задал мне единственный вопрос: «Ты подтверждаешь?» При этом Берия указал рукой на лежавший перед ним исписанный лист бумаги. Я опустил голову и тихим голосом сказал: «Да». Я понял, что речь идет, очевидно, о моих так называемых показаниях на Угарова. Когда я сказал «да», Угаров ответил: «Никаких антисоветских разговоров у меня с Касимовым не было и не могло быть». При этом Угаров добавил: «Категорически отрицаю утверждения Касимова». И меня тут же из кабинета Берии вывели. Когда я шел по кабинету Берии к выходу, то хорошо слышал, что Берия говорит Угарову: «Признайся в своих заговорщических связях». Угаров категорически отвечал, заявляя, что это провокация. В последующих 1939–1940 гг. в партийные, советские судебные и прокурорские органы я неоднократно обращался с жалобными письмами и заявлениями, в которых указывал, что я оклеветал не только себя, но и Угарова, Смородина, Соболева и других партийных и советских работников и просил разобраться в моем деле. Однако эти жалобы никаких последствий не имели.

4. Просмотром архивного дела по обвинению Шульмана С.Я., арестованного 2 ноября 1937 г. органами НКВД Ленинградской области, до ареста работающего зам зав отделом школ и науки Ленинградского горкома ВКП(б), установлено, что Шульман в начале предварительного следствия свою принадлежность к антисоветской организации правых отрицал и заявлял, что он никаких преступлений против ВКП(б) и Советской власти не совершал. Свой арест органами НКВД считал ошибкой. Затем признал себя виновным и назвал Чудова и многих других лиц как участников антисоветской организации правых в Ленинграде. Однако в отношении Угарова и Соболева Шульман никаких показаний не давал. На судебном заседании Шульман виновным себя не признал, и показал, что данные им на предварительном следствии показания не подтверждает, заявив, что он их дал вымышлено. Суд признал Шульмана виновным в преступлениях, предусмотренных статьями 58-8, 58-11 УК РСФСР, и приговорил его к расстрелу. Однако после его осуждения к расстрелу Шульман опять был допрошен 21 сентября 1938 г. и он показал, что скрыл на следствии главного участника контрреволюционного подполья правых в Ленинграде Угарова А.И., потому что имел директиву Чудова об этом. Шульман также показал, что впервые о том, что Угаров — руководитель правых, узнал от Соболева. 23 сентября 1938 г., т. е. спустя два дня после допроса приговор суда в отношении Шульмана был приведен в исполнение.

По материалам дополнительной проверки также установлено, что Угаров А.И. признан судом виновным в принадлежности к английской разведке совершенно необоснованно. Обвинение Угарова в связях с английской разведкой судом основывалось на его признательном показании от 4 ноября 1938 г. на предварительном следствии и показаниях Абрамова.

Впоследствии, как показал Угаров на предварительном следствии, он Абрамову для английской разведки передавал важную информацию о заводах и в 1938 г. дал согласие совершить диверсионный акт в метрополитене, чтобы лишить население Москвы защиты в случае нападения противника с воздуха. По этим показаниям Угарова был арестован Абрамов С.И., который вначале предварительного следствия категорически отрицал не только вербовку Угарова, но и свою принадлежность к английской разведке.

На очной ставке, проведенной Берией и Кобуловым, Абрамов отрицал показания Угарова. Однако на допросе, датированном 22–23 декабря 1938 г., Абрамов признал, что он с 1927 г. был связан с группой активных плехановцев в институте, а в 1932 г., являясь работником торгпредства СССР в Англии, был привлечен к сотрудничеству с английской разведкой неким Смалли.

В отношении личной ставки Угарова и Абрамова Абрамов в своем заявлении от 28 ноября 1954 г. в Комитет государственной безопасности СССР писал: «До очной ставки я находился в карцере и подвергался ежедневным ночным допросам и избиениям следователями Арсеновичем, Шварцманом, Волдзимирским и их специальными помощниками по части пыток и избиений, привезенных Берией из Закавказья. 24–25.11.1938 г. при участии Берии была проведена очная ставка с бывшим секретарем МК ВКП(б) Угаровым, который заявил, что в мае-июне 1938 г. «Абрамов предложил мне взорвать московское метро». В ответ на мое заявление, что это ложь и фантастика, что в мае-июне 1938 г. я был вне Москвы в командировке в городе Нальчике, Сталино-Ворошиловске, Берия ударил меня по лицу. После этого мне было предоставлено 30 минут на размышления в соседней комнате рядом с кабинетом, откуда неслись крики и стоны избиваемых. Через час, вызванный в кабинет, я был встречен словами Кобулова: «бить начнем». Я заявил, обращаясь к Берии, что хочу говорить с ним наедине. После чего Берия что-то сказал по-грузински Кобулову, и тот вышел из кабинета. Обращаясь к Берии, я заявил, что прошу его как члена ЦК ВКП(б) сказать мне, что если в интересах партии и Советской власти мне обходимо подписать клеветническое заявление Угарова, я подпишу, но что я — честный советский гражданин, никогда не предававший Родины. В ответ на это Берия заявил, что я «крупная птица».

Судебным заседанием военной коллегии Угаров виновным себя в принадлежности английской разведке и контрреволюционной связи с Абрамовым не признал и показал, что на следствии он солгал, назвав себя шпионом.

Абрамов, в судебном заседании военной коллегии Верховного Суда СССР 4 мая 1939 г. также виновным себя в принадлежности английской разведке не признал и показал, что он оговорил себя в результате принуждения.

Определением военной коллегии Верховного Суда СССР от 26 февраля 1955 г. дело в отношении Абрамова С.И. прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.

Органы Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР в отношении принадлежности Угарова А.И. к английской разведке никакими данными, кроме материалов след. дела по обвинению Угарова, не располагают, следовательно. Угаров судом признан виновным в принадлежности к английской разведке необоснованно.

Виновность Угарова и Соболева в принадлежности к антисоветской организации правых и в проведении ими вредительства в промышленной и партийно-политической работе, кроме их признательных показаний на предварительном следствии, судом основывалось также на показаниях Смородина, Харламова, Петровского, Касимова, Шабанова, Белицкого, Позерн, Пискарева, Маяка, Рафаила, Сефа, Шульмана, Родионова, Иванова Г.В., Ульянова, Богданова, Грибкова, Пальцева и Абрамова. Все указанные лица в процессе следствия по их делам давали показания о принадлежности Угарова и Соболева к руководству антисоветской организации правых в Ленинграде и о проведении ими вредительства в промышленности и партийно-политической работе в Ленинграде. Просмотром архивно-следственных дел на Смородина П.И., Харламова В.И., Петровского А.Н., Абрамова С.И., Пискарева К.П. установлено, что дела по их обвинению военной коллегией Верховного суда РСФСР были прекращены за отсутствием в их действиях состава преступления. Просмотром архивно-следственных дела на:

1. Позерн Б.В. Установлено, что он на предварительном следствии показал: «До сих пор в своих исторически изложенных показаниях я имя Угарова не упоминал. Это не случайно. Угаров занимал у правых в Ленинграде особое положение. Это был человек, которого нужно было во что бы то ни стало сохранять для правых. Потому Угарова не упоминали на совещаниях и, как правило, его не приглашали на заседания, совещания, ему не ставили формально от имени правых никаких заданий. Соболев на совещании правых упоминался Чудовым как свой человек. Соболев — один из видных деятелей правого подполья в Ленинграде».

В судебном заседании военной коллегии Верховного Суда СССР 25 февраля 1939 г. Позерн виновным себя не признал, от своих показаний на предварительном следствии отказался и заявил, что его показания от начала до конца ложные. Он их дал под физическим и моральным воздействием. Показания он писал собственноручно и вносил в них поправки потому, чтобы ему поверили, что он был правым, и в этом раскаялся. На самом деле он участником антисоветской организации правых никогда не являлся. О существовании центра этой организации ничего не знал. Оговорил на следствии несколько десятков человек, о виновности которых ничего не знал. Безусловно, так мог поступить только провокатор, в чем он признает себя виновным. Связи с английской разведкой не имел. После оглашения председательствующим выдержки из показаний Смородина Позерн сказал, что он отрицает правдивость этих показаний. В последнем слове Позерн заявил, что он ни в каких антисоветских организациях не состоял, никакой вражеской работы не вел. Просил суд тщательно рассмотреть материалы его дела и не допускать в отношении его непоправимой судебной ошибки.

После совещания суд определил возбудить судебное следствие и допросить в качестве свидетеля Смородина П.И. Смородин на суде заявил, что он знает Позерна как активного участника антисоветской организации правых, об этом ему говорил Чудов, а также и сам Позерн.

2. Рафаил М.А. Установлено, что в его деле нет никаких показаний в отношении Угарова и Соболева. Однако в деле по обвинению Угарова и Соболева имеется выписка из собственноручных показаний Рафаила от 29 августа 1937 г., где он показал: «О переходе антисоветской организации правых к террористическим методам борьбы с Советским правительством поставил передо мной Угаров в 1936 г.». В судебном заседании 1938 г. Рафаил от данных им показаний на предварительном следствии отказался и заявил: «Виновным себя не признаю. От своих показаний на предварительном следствии о том, что являлся участником антисоветской террористической организации правых, отказываюсь и заявляю, что давал эти показания ложно, под нажимом следствия. На следствии дал клеветнические показания не только в отношении себя, но и ряда других лиц».

3. Маяк М.Г. Установлено, что он на предварительном следствии 28 июня 1938 г. показал: «Кроме лиц, входящих в контрреволюционную террористическую организацию правых, перечисленных мною на предыдущих показаниях, мне рассказывал Позерн, что в контрреволюционную террористическую организацию правых входили еще бывший секретарь Красногвардейского райкома ВКП(б) города Ленинграда Соболев С.М. По словам Позерна, у Соболева в Красногвардейском районе к концу 1936 г. была создана террористическая группа, в которую входили, насколько я помню, Харламов, руководство районными группами осуществляли Угаров, Петровский и Шестаков. Кроме разговора с Угаровым о правых, т. е. о террористической организации правых, о которых я уже говорил выше, я вспоминал, что у меня были с Угаровым еще несколько встреч и разговоров о террористической деятельности». В дальнейшем Маяк от всех признательных показаний отказался и заявил, что он никогда в контрреволюционной организации не состоял, и все его показания о существовании антисоветской организации правых являются вымышленными.

Из постановления военного прокурора от 25 июня 1940 г. видно, что Военная прокуратура в своем постановлении, мотивируя прекращение уголовного преследования против Маяка, указала, что изобличавшие Маяка обвиняемые Свердлов, Мартынов, Позерн от своих показаний отказались. Однако указанное постановление прокурора о прекращении дела по обвинению Маяка М.Г. было отменено, и Маяк 2 сентября 1940 г. особым совещанием при НКВД Ленинградской области был осужден за участие в антисоветской организации правых на пять лет.

Заключением МВД Ленинградской области от 4 января 1954 г. предлагается решение особого совещания отменить и Маяка из ссылки освободить.

4. Белецкий Д.П. Установлено, что в его деле показаний в отношении Угарова А.И. нет. Однако в деле по обвинению Угарова и Соболева имеется выписка из собственноручных показаний Белецкого, в которых Белецкий указал, что он неоднократно имел партийные разговоры с Угаровым. Даты на выписке нет. В отношении себя Белецкий на допросе 9 сентября 1938 г. показал, что во время XVI съезда ВКП(б) в Москве Чудов в один из перерывов съезда сообщил ему и Смородину, что готовится покушение на Сталина. Затем на допросе 4 января 1940 г. Белецкий показал, что его показания от 9 сентября 1938 г. являются сплошной выдумкой. Он с этими показаниями ничего общего не имеет, так как их не писал.

Судебному заседанию военной коллегии Верховного Суда СССР 8 июля 1941 г. Белецкий заявил: «Виновным себя не признаю. На предварительном следствии я признавал, что принадлежу к контрреволюционной организации правых. В действительности же я никогда не принадлежал к этой организации. Оговорил я себя под влиянием примененных ко мне мер физического воздействия».

5. Шабанов. Установлено, что он на Угарова А.И. написал заявление, в котором указал, что Угаров лично руководил контрреволюционной работой кадров в Ленинграде. В первую очередь, на участке культуры и по линии Ленинградского совета. В этом же заявлении Шабанов указал о деятельности Смородина и других лиц. При этом, как указывал Шабанов, в своем заявлении о контрреволюционной деятельности Смородина, и о том, что Смородин является руководящим работником правых, ему сказал Угаров в кабинете, когда он докладывал ему о писательских делах. Данное заявление датировано июлем-месяцем 1938 г. Дата дня не указана. Шабанов заявил, что его показания на предварительном следствии и показания, данные на очных ставках о своем участии в организации правых, а также об участии Стецкого и Мартынова, Белецкого, Рус, Можаева и всех других он категорически отрицает. Дело по обвинению Шабанова 16 июня 1939 г. было возвращено на доследование. При этом в протоколе подготовительного заседания указано: «Ввиду отказа Шабанова, Мартынова и Белецкого от своих показаний, заявления Шабанова о нарушениях в процессе предварительного следствия по 36 статье УПК, грубого нарушения статьи 206 УПК дело возвратить на доследование».

Доследование сделали в Москве, где Шабанов о незаконных методах ведения его дела подал заявление прокурору Союза ССР, в котором указал: «Несмотря на то, что я членом контрреволюционной организации не был и никакую контрреволюционную работу никогда не вел, меня заставили путем угроз и невыносимых истязаний написать, что я был контрреволюционером и более того, меня заставили оговорить других невинных честных людей. Меня привезли в Москву. Моим следователем теперь является Якобсон. Он меня вызвал 4 раза: 13 июня, 16 июня, 22 июня, 28 июня. За это время только 22 июня составлялся протокол. Другие же вызовы были заполнены угрозами по моему адресу, что если я не буду подтверждать свои показания от 1938 г., то меня расстреляют, и я умоюсь своей кровью.

6. Лукьянов С.И. Было установлено, что Лукьянов на предварительном следствии был допрошен всего 1 раз 7 сентября 1938 г. На указанном допросе Лукьянов в отношении Угарова А.И. показал, что Угаров в беседе с Касимовым в его присутствии в мае 1937 г. в кабинете Угарова говорил о необходимости совершения террористического акта над Сталиным или же над его соратниками. На вопрос следователя: «Непонятно, почему вдруг Угаров в присутствии Вас и Касимова начал говорить о терроре?» ответил, что он совершенно точно излагает смысл выступления Угарова. Лукьянов также показал, что по инициативе Угарова и при помощи Петровского ему удалось в течение длительного времени срывать работу оборонных заводов. Кроме того, Лукьянов показал, что он был связан по контрреволюционной работе со Смородиным и Харламовым. В отношении Соболева Лукьянов никаких показаний не давал. Данные показания Лукьянова противоречат другим материалам дела, так как дела на Смородина, Харламова и Петровского прекращены за отсутствием состава преступления, а показания Касимова в отношении Угарова (как он сам объяснил на допросе 8 апреля 1955 г.) являются вымышленными.

7. Родионов Н.А. Установлено, что он первоначально на следствии категорически отрицал свою принадлежность к какой-либо контрреволюционной организации. Из заявления Родионова от 7 февраля 1937 г. на имя Начальника НКВД Ленинградского округа Заковского видно, что Родионов, будучи вызван на беседу к Заковскому, вновь отрицал свою вину. Однако в данном заявлении говорит, что поскольку он не может доказать свою невиновность, то впредь он будет давать правдивые показания о своей преступной деятельности и о преступной деятельности всех известных ему лиц, а также подтверждать те показания на следствии, на очных ставках и на суде.

23 мая 1937 г. военной коллегией Верховного Суда СССР Родионов осужден по статье 58-8 и 58-11 УК РСФСР к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в этот же день. Никаких показаний Родионова в отношении Угарова и Соболева в его деле нет. Зато в деле по обвинению Угарова и Соболева имеется заявление Родионова, которое датировано 23 мая 1937 г., т. е. днем осуждения его к расстрелу. В указанном заявлении Родионов писал, что Угаров входит в руководство контрреволюционной организации правых в Ленинграде, и что он от Угарова получал все установки по контрреволюционной работе.

Органы комитета Государственной безопасности при Совете министров Союза ССР компрометирующими материалами в отношении Угарова А.И. и Соболева С.М., кроме материалов следственного дела, не располагают. Таким образом, материалами дополнительной проверки установлено, что дело по обвинению Угарова А.И. и Соболева С.М. в совершении ими тяжких преступлений против партии и Советского государства было сфальсифицировано врагом народа Берией и его сообщниками. Учитывая, что эти обстоятельства не были известны суду при рассмотрении дела Угарова и Соболева, в соответствии со статьей 373 УПК РСФСР полагал бы: дело по обвинению Угарова Александра Ивановича и Соболева Сергея Михайловича и материалы дополнительной проверки в порядке статьи 378 УПК РСФСР внести на рассмотрение военной коллегии Верховного Суда СССР с предложением — приговор военной коллегии Верховного Суда Союза ССР от 25 февраля 1939 г. в отношении Угарова Александра Ивановича и в отношении Соболева Сергея Михайловича отменить и дело по их обвинению производством прекратить по статье 4 пункт 5 УПК РСФСР.

Военный прокурор отдела ГВП,
подполковник юстиции Курлычкин

Согласен.

Старший помощник военного прокурора,
полковник юстиции Горбашев

Это заключение утверждено
генеральным прокурором Союза ССР,
Государственным советником юстиции Руденко
11 января 1956 г.
Номер 8Р-49834-38/026656

***

Вот и прошла передо мной жизнь отца, ее последние месяцы… КАЖДОМУ СВОЕ… Но отец получил явно не свое, ожидал чего угодно, только не этого: тюрьма, каждодневное прессование, вбивание в память того, чего не было, но это вынуждали преподносить так, словно это было, поникшие друзья, надломленные так, что уже не выпрямиться, допросы, допросы, допросы, ни единой весточки с воли, темнота неизвестности, что с детьми, женой, родителями, впереди — полный мрак, безысходность и невозможность получить ответ на элементарный вопрос — ЗА ЧТО?

Приведены только самые говорящие выжимки из уголовного дела, дающие, уверен, представление и о Сталине, и о СТАЛИНЩИНЕ. Для меня знаково: Система, лишавшая жизни таких, как отец, была обречена, так оно и случилось, закономерно случилось, как ни ретушировала она свою суть под народную, необходимую. Отец, знаю это, был ее патриотом и яростным защитником, пока не пришло прозрение — но уже в заточении, когда перед ним маячил вопрос, так и оставшийся без ответа, — ЗА ЧТО?

В томах уголовного дела меня больше всего поразила одна деталь. Еще 23 мая 1937 г. приговоренный к расстрелу Родионов именно в этот день, за несколько часов до приведения приговора в исполнение, дал показания, что А.И.Угаров входит в руководство ленинградской контрреволюционной организации правых. Вот, оказывается, когда отец был взят под колпак спецслужб — еще за полтора года до своего ареста! Даются показания, что второй секретарь Ленинградского горкома партии — в контрреволюционерах, в руководстве подпольным Центром. Не сомневаюсь, что информация об этом была незамедлительно доведена до сведения Сталина — и никакой реакции. Отец успешно работает, до этого он привлекался самим Сталиным в комиссию по разработке новой избирательной системы, его перегружают все более ответственными поручениями, Жданов доверяет ему полностью — на служебном небе ни облачка! Не странно ли?

И да, и нет, и в этом весь Сталин. Второй секретарь питерского горкома — это далеко не заведующий артелью инвалидов из полутора калек в захолустной провинции, это фигура и государственного уровня, и политического. Сталин никак не отреагировал, потому что совершенно точно знал: информацию ему подложили ЛИПОВУЮ, нет в Ленинграде никакого контрреволюционного террористического центра, нет и никакого руководства, дающего, видите ли, «установки по контрреволюционной работе». Знал — а бумажку с сигналом предусмотрительно сохранил: вдруг когда-нибудь пригодится. Этим он похож на хлестаковского слугу Осипа, который считал, что и любая веревочка пригодится. Сталин считал по-сталински: любой доносец когда-нибудь пригодится. Изменилась ситуация с раскладом сил в Политбюро, потребовалось  п р и с т р у н и т ь  того же Хрущева, Жданова — тут и выплыла та самая бумажка. Против А.И. Угарова был спланирован самый настоящий заговор. И кем? Да Сталиным, кем же еще!

Так я остался без отца. В пионерские годы я совершенно искренне скандировал вместе со сверстниками: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Слова «Пожалуйста» вождь просто не знал или же не умел им пользоваться.

Меня не расшевелили даже документы о полной реабилитации отца за отсутствием состава преступления. Если бы реабилитация смогла воскресить отца…

(продолжение следует)


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Иванов Лев
Ashqelon, Израиль, - at 2009-11-03 14:35:45 EDT
Прочитал Угарова. Страшный документ. Ужас кромешный. Но ведь как гениально работала машина. Я семилетним помню смерть Сталина, горе и отчаяние окружающих. Спасибо за книгу. Вы поставили памятник отцу и другим убиенным по ленинградскому делу. Будьте счастливы


_Реклама_