©"Заметки по еврейской истории"
ноябрь 2009 года


Леви Шаар

Слишком великий человек


«… Люди! Люди! Лживое,

коварное, крокодилье отродье!

Их слёзы – вода! Их сердца – железо!

Поцелуй на устах – и кинжал в сердце!»

Фридрих Шиллер

…И от судеб защиты нет.

А.С. Пушкин

 

I

Император Франции, могущественный Наполеон Бонапарт, даже подумать не мог о том, что его «свободный» выбор кандидатки в жёны свободен ровно настолько, насколько «свободны» были все, подвластные ему короли. Ещё в ноябре 1809 года, то есть за три месяца до второй женитьбы великого императора, всесильный канцлер Австрии, вездесущий князь Клеменс Меттерних-Виннебург дал совершенно секретное задание своему послу в Париже сделать всё возможное и невозможное, чтобы Бонапарт остановил «свой» выбор на эрцгерцогине австрийской Марии Луизе. Спустя некоторое время, австрийский император Франц I, по совету всё того же Меттерниха, «слегка» намекнул своей дочери, что ей, предстоит принести некую жертву на алтарь отечества.

Дочь поняла намёк папеньки.

Сказать, что ей было легко согласиться на это предложение? Отнюдь. Во-первых, она была воспитана с самого раннего детства в ненависти к тому, кого при дворе не называли иначе как «корсиканское чудовище». Ей с ужасающими подробностями рассказывали о том, как рубили головы королю Франции Людовику XVI и его несчастной жене королеве Марии Антуанетте, как вожди революции в Париже гильотинировали друг друга. Бедную девочку приучали к тому, что Бонапарт есть воплощение Зла в самом кошмарном его выражении, что у него, как у Сатаны, вместо ступней – раздвоенные копыта.

Когда же в январе 1810 года стало известно, что Наполеон развёлся с Жозефиной и подыскивает себе новую жену, в сердце девушки что-то ёкнуло.

Эрцгерцогиня почувствовала, что эта новость может неожиданно отразиться – плохо отразиться! – на ней. Страх и паника смешались с пониманием того, что большая политика захватывает её в свои неотвратимые железные челюсти. Она овладевает 19-тилетней, нежно воспитанной барышней, которая физиологически, конечно же, созрела для брака, но воспитана была решительно именно против этого брака.

«Если, к величайшему несчастью, – пишет Мария-Луиза своей воспитательнице, – жребий падёт на меня, я готова пожертвовать моим счастьем ради блага моей страны, будучи убеждена, что подлинное счастье можно обрести, только выполняя свой долг, даже жертвуя своими чувствами. Не хочу думать об этом, но моё сознание подсказывает мне, что будет это болезненная жертва. Молитесь, чтобы этого не случилось».

Многие понимали состояние отчаянья эрцгерцогини и даже пытались воздействовать на Меттерниха, чтобы князь оставил эту бесчеловечную затею. Но грозный канцлер был неумолим:

– Наши принцессы не имеют обыкновения выбирать мужей по велению сердца. Уважение, которое испытывает к своему отцу столь хорошо воспитанная девушка, как наша эрцгерцогиня, заставляет меня надеяться, что она не причинит нам трудностей.

В то же время Мария-Луиза пишет отцу с опасением и трепетом:

«Вы всегда уверяли меня в доброте своей, что никогда не заставите меня выйти замуж по принуждению. Будучи в Офене, я встретила эрцгерцога Фердинанда. Уверяю Вас, что он обладает всеми качествами, которые могут сделать меня счастливой <…> Ваша любящая и послушная дочь».

Отец не ответил принцессе. Вместо этого он обратился к Меттерниху. Тот поговорил с послушной, любящей девочкой, которая, как и ожидалось, ответила господину канцлеру:

– Когда на карту поставлены интересы моего отца и моей страны – решающее слово принадлежит им, а не моим чувствам. А отцу скажите, чтобы он исполнил свой долг государя, не думая при этом, обо мне.

Свадьба состоялась, и первое время Мария-Луиза была даже счастлива. Наполеон оказался не чудовищем, а, сверх всяких ожиданий, симпатичным и страстно желанным мужем, который разве что ростом не вышел. Но разве рост мужа – ключ к блаженству мужчины и женщины?

Озарённая счастьем, она пишет отцу:

«Я нахожусь рядом с императором всё время с нашего приезда. Он действительно любит меня. Я более чем благодарна ему и отвечаю на его любовь совершенно искренне. Чем больше узнаёшь его, тем более он пленяет. В нём есть привлекательность, он возбуждает. Сопротивляться ему невозможно».

В марте 1811 года родился наследник императора, получивший сразу титул короля Римского и названный, как отец, Наполеоном. Но вскоре Наполеона сослали на остров Эльбу, а Марию-Луизу назначили герцогиней Пармской.

Совсем неплохое назначение. Так в те далёкие времена перемещали номенклатурных работников. Правда, сына пришлось ей оставить в Вене. В качестве заложника. Чтобы не вздумалось жене низложенного Императора Франции искать близости с императором Эльбы. Так говорил… Не-е-ет! Не Заратустра! Так говорил сам хозяин Венского конгресса, великий канцлер Австрии господин Меттерних!

Это он собрал сведения об отношениях Наполеона с женщинами до женитьбы на Марии-Луизе. К этим «документам» примешал он даже непроверенное свидетельство некоторых известных людей о венерических болезнях Бонапарта и таким образом восстановил обманутую женщину против мужа.

Эрцгерцогиня австрийская согласилась стать герцогиней Пармы, отказавшись от мужа и – практически – от сына. Осенью 1815 года она торжественно въехала в город и взяла власть в свои руки.

В качестве герцогини её поминают добрым словом. Деяния её в сфере культуры и искусств, её помощь артистам и художникам вызывали восторги и радость. Саму же Марию-Луизу величали в Парме не иначе как Превосходная правительница.

II

…Из Лондона Паганини вернулся в Париж больной, нервный, издёрганный. Гастроли там были неудачны. Мэтр ожидал другого результата, так как предыдущие гастроли были ослепительно успешны. К неудаче прибавились статьи в прессе, которые касались не столько гастролей, сколько личной жизни великого скрипача. Были это статьи с преднамеренной целью унизить его перед английской публикой.

Но не успел Паганини отдохнуть от газетных кошмаров Лондона, от холодного отношения к нему публики там, как уже тут – в Париже! – его атакует француз Жюль Жанен в «Журналь де деба». Он осуждает артиста за то, что тот, якобы, отказался выступить в концерте, устроенном в пользу бедствующих в Париже английских артистов.

«Недостаток сочувствия к несчастным артистам обернулся против его (Паганини – Л.Ш.) славы – резюмирует безнравственный и развязный, как все мелкие газетчики, кандидат в пророки. Резюмирует и предвещает музыканту: – Теперь он может ехать в Англию, может ехать во Францию. Скрипка его останется лежать в футляре, печальная, немая, бесполезная».

Как не вспомнить тут губителей искусства и его творцов в более поздние времена, в более близких нам местах, в великих и малых странах?..

Ужасна ситуация, при которой вошь может думать, что она – тигр.

Паганини, против которого не раз писали и говорили подобное, всегда отвечал известным своим афоризмом:

– Забвение и презрение – вот моё оружие!

Неужели Паганини в своём XIX веке уже читал Пастернака? Ведь лишь в 1941 году написал поэт эти стихи:

Чем больше о тебе галдёж,

Тем умолкай надменней.

Не довершай чужую ложь

Позором объяснений.

Но одно дело – афоризм, а другое – обида, неприятие сердцем громко заявленной лжи, прилюдного оскорбления, незаслуженного унижения. И – надломленный, больной, кровно обиженный – великий музыкант пишет в газету:

«Господин редактор!

Своеобразная манера, которую употребил ваш остроумный журналист, чтобы побудить меня выступить с благотворительным концертом в пользу бедных, вынуждает меня ответить на этот вызов.

Вот уже более трёх месяцев, как я не давал во Франции никаких концертов: моё подорванное здоровье требует покоя, и я возвращаюсь в Геную, на родину, чтобы провести там столько времени, сколько необходимо для полного выздоровления. Я дал в Париже два благотворительных концерта в пользу бедных. Кто имеет право сомневаться, что я не рад был бы дать и третий? Надеюсь, вы захотите найти место для этих строк в вашей уважаемой газете».

Редактор не ответил. Письмо газета не опубликовала. Знакомая картина, не правда ли?.. Но это – не всё: газета поместила новый пасквиль против Паганини того же самого автора. Великий музыкант написал новое письмо редактору «Журналь де деба». Лишь тогда газета опубликовала оба его письма вместе.

Тут нельзя не подчеркнуть, что Никколо Паганини был одним из самых ярких и щедрых жертвователей в искусстве Европы своего времени. Количество концертов, данное им в пользу бедных, в пользу старых артистов, больных музыкантов и на другие добрые цели, количество наличных денег, раздаренных им нуждающимся студентам, композиторам, просто старым людям – неисчислимо. Сам он не считал свои пожертвования и деньги, собранные от его благотворительных концертов.

Вот всего лишь одна иллюстрация к сказанному:

16 декабря 1838 года в Париже состоялся авторский концерт под управлением Гектора Берлиоза. Композитор дирижировал двумя своими симфониями: «Фантастической» и «Гарольдом в Италии». Присутствовал на концерте и Паганини, который поднялся на сцену. В присутствии публики великий чудотворец волшебных звуков скрипки встал на колени перед композитором-дирижёром, назвал его гениальным, поздравил автора исполненных только что симфоний с блестящим успехом и торжественно вручил ему чек на 20 000 (двадцать тысяч!) франков в подарок за удивительную музыку.

Можно лишь представить себе эту сумму в пересчёте на нынешние деньги, и станет ясно, имел ли моральное право некто Жюль Жене, оскорблять Паганини!

Но мы пока в году 1834. После позорного выступления «Журналь де деба» против Паганини, маэстро собрал свой саквояж, скрипку со смычком и уехал в Италию.

Пятого октября он уже в Парме. Отдохнув там, он едет в свою, недавно приобретенную им, виллу «Гайоне», чтобы там, в парковой тиши, среди цветов, зелени и озона, отдыхать и лечиться, удобно расположившись в своём двухэтажном доме.

Прошло менее полутора месяцев. Вернувшийся на родину артист даёт свой первый благотворительный концерт, который проходит в герцогском театре, в присутствии герцогини.

С Марией-Луизой был Паганини знаком ещё с 1828 года, когда он выступал в Королевском дворце в Вене. Это сделало первую их встречу в Парме более тёплой и дружеской и немало повлияло на решение герцогини присутствовать в концерте знаменитого маэстро. Да и сам Паганини преподнёс ей красивый, тактичный и исключительно приятный сюрприз. Он сыграл свою Благородную сентиментальную сонату с вариациями на тему знаменитого австрийского национального гимна, который написал Гайдн на популярные тогда слова Лоренца Леопольда Хашки (Haschka)[1].

Сюрпризом герцогиня была чрезвычайно тронута, и весь тот замечательный вечер стал началом дружеских отношений двух знаменитостей.

Мария-Луиза любила музыку. Приехав в Парму в качестве герцогини, она первым делом организовала городской симфонический оркестр. Руководили оркестром две комиссии: художественная и административная.

Заинтересованная в музыкальном развитии города, герцогиня, с далеко идущими планами на будущее в этом вопросе, посетила благотворительный концерт знаменитого гостя. Планы её были довольно конкретными и касались непосредственно Паганини. А он, тем временем, получил приглашение из родной Генуи выступить на родине в присутствии короля Карла Альбрехта.

Концерт этот в театре «Карло Феличе» прошёл с таким грандиозным успехом, что в честь скрипача-земляка городское правление Генуи выбило медаль с торжественной надписью:

 «Никколо Паганини, достойному гражданину, равного которому – нет. 1834»  

А через неделю чародей скрипки дал ещё один благотворительный концерт в пользу пострадавших от эпидемии холеры. Когда он узнал, сколько денег собрано, то предложил устроителям этого концерта ещё тысячу лир для пострадавших.

12 декабря Парма отмечала день рождения Марии-Луизы. Маэстро выступил на празднестве, а 20-го он дал академию во дворце «Коста» в Пьяченце перед избранным обществом (в те годы сольный концерт называли в Европе академией).

28 июля 1835 года в живописном уголке Генуи, на высоком холме с видом на город, был открыт бюст выдающегося музыканта. Маркиз Ди Негро, старый друг и меценат великого артиста, гордый инициатор проекта, считал, что памятник славному земляку должны поставить, прежде всего, его соотечественники на родине. Он не только подал идею, но оплатил и осуществил её на деле. Событие это отмечалось широко и торжественно и закончилось лишь к утру.

Совершенно неожиданно получил великий артист радостное известие о том, что герцогиня предлагает ему стать членом комиссии по делам придворного оркестра.

Замечательному виртуозу уже 53 года. Жизнь у него вся на колёсах. Питание всегда не своевременное. Ест он тогда лишь, когда позволяют обстоятельства, и, как все в подобных ситуациях, ест, что попало. Многие болезни отягощают его жизнь и быт. У него уже появлялись мысли о том, чтобы осесть где-нибудь в удобном месте, получить оркестр, с которым мог бы он выступать, которым сам и дирижировал бы. Опыт и знания дирижёрской профессии у него были, и совсем не редко, играя свои скрипичные Концерты, он одновременно и дирижировал оркестром. Но где взять подобный оркестр? На какие средства содержать его? Эти забавные мысли, эти творческие фантазии печально испарялись и бесследно исчезали с горизонта памяти, словно белые ангелы, обиженные неблагодарным артистом.

И вдруг – такое предложение!

Маэстро тщательно продумал положительный ответ и, окрылённый радостью, ответил герцогине:

«Ничто, помимо моего здоровья, не помешает мне получить удовольствие от помощи, какую я могу оказать своими советами и примерами музыкантам этого оркестра, с тем, чтобы они заслужили похвалу Вашего Величества. Прошу принять заверения в моём нижайшем почтении, а также в том, что буду счастлив повторить их у ног Вашего Величества, когда мне будет оказана такая милость».

Честно говоря, Пармский оркестр оказался совсем не тем, о чём мечтал и на что надеялся Паганини. Было в нём всего 34 музыканта и 16 аспирантов (кандидатов на должность). Этим оркестром невозможно было играть ни многие популярные увертюры или оперы, ни симфонии Бетховена, Шумана, Мендельсона, ни только недавно появившуюся и феерически захватившую всю Европу «Фантастическую симфонию» Берлиоза. Многие произведения музыки того времени были не под силу этому оркестру. Не было в оркестре ни тубы, ни трёх тромбонов (был лишь один). Зато три английских рожка, будто в насмешку над оркестром, заменяли собой недостающие валторны. Струнная группа была столь малочисленна и слаба, что звуки её исчезали, словно украденные, под давлением духовиков, даже тех, что есть. Практически, всё, что собирался играть этот оркестр, надо было специально для него оркестровать или переоркестровать. Против этого протестовали бы музыкальные критики, ещё живущие композиторы и их живые сторонники и поклонники.

Но – герцогиня пожелала. Маэстро – виртуоз, овеянный славой – согласился. Как заявил знаменитый, неуёмный волюнтарист:

«Наши цели ясны. Задачи определены. За работу, товарищи!»

Новый человек, относящийся к руководству оркестра, начал свою деятельность. Он ещё не понимал, в чём конкретно будет заключаться его роль. Но председатель комиссии уже написал о том, что Паганини должен «высказать своё мнение о новой организации герцогского оркестра».

Не следует забывать и того, что дирижёрство как профессия тогда ещё не признавалось, не воспринималось. Дирижёрскую работу той поры исполнял концертмейстер оркестра, то есть исполнитель партии первой скрипки. Но уже появлялись первые дирижёры, понимавшие роль и значение дирижёра в оркестре и с успехом исполнявшие эту роль. Такие, например, как Феликс Мендельсон, Гектор Берлиоз. Вскоре появятся Рихард Вагнер и Ганс фон Бюлов, и роль дирижёра в оркестре станет очевидной. Необходимость в нём будет уже бесспорна и несомненна.

Но пока мы – в итальянской провинции 1935 года!

Парма уже знала о новом назначении. Радость в городе была повсеместной. А 16 ноября в оркестре провели первый конкурсный экзамен. После конкурса, как обычно, в театре произошли некоторые организационные перемены, и Паганини получил право дирижировать концертами.

Только концертами! Для оперных же спектаклей дирижёром оставили Фердинандо Орланда.

Но Паганини, которому сам маэстро Россини, ещё в1821 году, доверил дирижировать в Риме своей оперой «Матильда де Шабран», для оперных спектаклей в Парме оказался, почему-то, неприемлемым.

Подводные течения «внутренней политики» уже подтачивают основу отношений между чиновниками и Паганини, ту основу, на которой удобно располагается улыбка, лишённая искренности, холодное, чисто внешнее уважение и уверенность каждого придворного в своей силе и значимости.

Однако маэстро не унывает. С широкой доброжелательностью приняла его герцогиня, и синьор барон Паганини радостно заверил её, что после нескольких репетиций оркестр будет одним из лучших в Италии.

К работе маэстро приступил деловито и энергично. Все мы помним, что 12 декабря у герцогини день рождения. В этот день оркестр должен участвовать в празднестве. Но интересней будет, если синьор барон сам расскажет об этом своему другу и адвокату Луиджи Джерми в письме от 23 декабря 1835 года:

«Две увертюры к операм "Вильгельм Телль" и "Фиделио", которыми я дирижировал 12 декабря при дворе, произвели огромное впечатление и вызвали фантастический восторг. Публика поняла, что происходит, когда оркестром руководит мастер. Изумляйся! Маэстро Орланд потерпел полное фиаско. Он не смог даже сесть за клавесин и оказался настолько глуп, что на первой оркестровой репетиции в театре принялся дирижировать, не двигаясь, словно манекен. Казалось, он слеп, нем и глух. И тогда первая скрипка синьор Феррара (а он и в самом деле превосходный дирижёр) сменил его. После этого я освободил Орланда от занимаемой должности…

Двор оказал мне честь, назначив также членом театральной комиссии, и теперь тут ничего не делается без моего одобрения. После трёх репетиций с оркестром и после того, как я сменил мундштуки духовым инструментам, великолепный эффект получается в опере "Пуритане".

Проэкзаменовав нескольких скрипачей и обнаружив, что у них нет слуха, я уволил из герцогского оркестра и из театра семь человек.

Если бы герцогиня пригласила на обед одного твоего знакомого и сама повесила бы ему орден на шею, что бы ты сказал о такой чести?»

Паганини лучится счастьем и полным удовлетворением. Но Франсуа Жозеф Фетис – музыкальный критик и композитор, создатель первого во Франции еженедельного музыкального журнала “Revue musicale” – пишет с лёгким сарказмом:

«Отмечаем, и не без сожаления, что этот король артистов опустился до уровня придворного».

В этом замечании, действительно, есть рациональное зерно. Но артист всегда и везде нуждается во внимании публики вообще и элитной её части – особенно. Тут можно лишь с улыбкой вспомнить замечательный афоризм Козьмы Пруткова:

«Похвала нужна великому художнику, как канифоль смычку виртуоза».

Ещё летом 1830 года князь Фридрих IV Сальм-Кирбургский присвоил Паганини титул барона. Теперь, по случаю своего дня рождения, Мария-Луиза наградила его орденом Святого Георгия. Естественно, он с увлечением продолжает реформировать оркестр.

Новые успехи не заставили себя ждать.

«Оркестр, хотя и неполный, всё же на сегодня лучший в Италии», – пишет он другу.

Ему и впрямь удалось увеличить состав оркестра. Но этим он не удовлетворился. Его волновала проблема руководства оркестром и роль дирижёра-профессионала, а не играющего партию скрипки музыканта, суетливо вскакивающего со своего места, чтобы дирижировать, когда в одной руке у него скрипка, а в другой – в лучшем случае, смычок. Если же это не скрипач, а исполнитель партии чембало, то он вообще дирижирует штыком от виолончели, рулоном бумаги, самодельной палкой невероятной длины. Он больше смешит музыкантов и публику, чем создаёт музыкальные образы вдохновенным дирижированием.

Дирижёр, Паганини требовал для себя такого места в оркестре, откуда видел бы всех музыкантов, а те видели бы его без специальных усилий, без выглядывания из-за плеча коллеги. Ему нужен был столик, на котором лежала бы прямо перед ним партитура. Это облегчало бы весь репетиционный процесс и создавало дирижёру концертную обстановку, в которой он меньше суетился бы, мелькая перед публикой и мешая ей тем самым воспринимать музыку.

Он стремился к тому, что сделал Берлиоз в Париже без просьб и требований: повернулся лицом к оркестру, а спиной – к публике, что вызвало скандал в столице Франции. Но Берлиоз не отступил. И сегодня, как все мы знаем, место дирижёра – в центре оркестра на специальном подиуме. И есть у него специальный пюпитр. И стоит дирижёр лицом к оркестру, и это никого не обижает. Сегодня все понимают и принимают это как должное.

«Паганини первым в Италии поставил вопрос об организации оркестра, а значит и о дирижёре. И если вспомним о нём как о художнике и исполнителе, то поймём, что среди его предложений имелись и такие, которые касались репетиции и интерпретации, иными словами, фундаментальных проблем симфонической музыки. <…>

Личность исполнителя, повелевающего симфонической массой, возрастала. Паганини предвосхитил появление современного дирижёра».

Так писал о великом скрипаче итальянский музыкальный критик Б. Лупо.

Суждения Мастера об оркестре, его особенностях, возможностях и средствах выразительности отличались глубоким их пониманием и исключительной прозорливостью. Он не только тонко чувствовал все инструменты струнной группы, но считал их основой симфонического оркестра. Именно поэтому он любовно и заботливо относился к звукоизвлечению на этих инструментах. В этом вопросе его волновало всё: интонация и вибрация, штриховка и ведение смычка, художественное отношение к звуковому богатству каждой струны на скрипке, альте, виолончели и контрабасе, правильное их использование для рождения звукового великолепия и разнообразия, подобного великолепию и разнообразию цветовому на полотне живописца.

Но замечательный музыкант не заклинивался лишь на оркестровой работе дирижёра. Он разработал план создания в Парме Концертного общества, которое будет работать в тесном контакте со слушателями, расширяя их круг, приглашать солистов-инструменталистов, певцов и дирижёров, обогащать репертуар оркестра. Это общество сможет приобретать ноты первоклассных музыкальных произведений, а также иметь премиальный фонд для поощрения лучших исполнителей Пармы. Он разработал план ежегодных абонементных симфонических концертов в Парме и даже план создания в городе музыкальной академии. Его проекты казались и были грандиозными, провидческими.

III

Всё окружение герцогини было поражено этими планами и устремлениями. Его стали бояться, шарахаться в сторону, завидев издалека. Пошли шепотки по коридорам дворца:

– Паганини слишком большой человек для нашего маленького оркестра.

– Он много на себя берёт…

– Что он мнит о себе, вообще?..

27 февраля 1836 года секретарь кабинета её величества письменно обратился к председателю обеих комиссий с ответом на вопрос последнего:

«Ваше превосходительство в своём любезнейшем письме от 24-го текущего месяца спрашивает меня, должен ли господин барон Паганини, составляя проект реорганизации придворного герцогского оркестра, касаться обязанностей руководящих служащих названного оркестра, поскольку в его назначении на должность сказано: "со специальным поручением заниматься всем, что касается музыки в названном театре", то есть, как изволит спрашивать ваше превосходительство, ограничивается ли его деятельность только герцогским театром или она связана также со всей придворной музыкой и т. д.

На этот вопрос имею честь ответить вашему превосходительству, что господин барон Никколо Паганини при составлении проекта реорганизации герцогского придворного оркестра не должен касаться обязанностей руководящих служащих вышеназванного придворного оркестра, потому что:

1) Он слишком великий человек, чтобы входить в число служащих подобного оркестра.

2) Потому что, учитывая его назначение на должность, в котором сказано: "Со специальным поручением заниматься всем, что касается музыки в названном театре", его обязанности ограничиваются только театром, где он как член административной комиссии театра имеет специальное поручение во всём, что касается музыки в театре. Каждый другой член комиссии имеет своё особое поручение, касающееся той или иной части службы театра.

Решение административной комиссии театра не выходит за пределы театра. Из этого следует, что также не могут распространяться за пределы театра и отдельные решения членов комиссии.

Что касается службы при дворе, то никто, о ком бы ни шла речь, не может вмешиваться в этот вопрос, поскольку лишь министр двора и герцогских покоев, в силу своих прямых обязанностей, осуществляет высшее руководство, а это зависит, следовательно, от прямых распоряжений Её Величества». (Курсив и болт в этом документе – мои. Л.Ш.).

Не знаю, чего тут больше: хитрости, зависти или чиновного крючкотворства? Кто в этом театре лучше знает профессионально всё, что касается пения, музыки вообще, оперного искусства в частности, развития музыкального воспитания и концертно-образовательной деятельности в городе? Кто – кроме Паганини – всемирно известного скрипача такого уровня, которого не видел свет?!

Чего хотел великий артист? Только того, что делается в других странах Европы. Того, что прекрасно отвечает музыкальным потребностям общества, города и талантливых молодых музыкантов, могущих прославить свой город. Этому надо препятствовать лишь потому, что оно приписано другому чиновнику? Чиновнику, который и секунды в своей серой жизни не думал о том, о чём позаботился Паганини по своей инициативе?

Заглянем же глубже в этот документ. Председатель комиссии спрашивает секретаря, должен ли Паганини делать то, для чего существует другой чиновник? Секретарь отвечает: нет, не должен. Но почему «не должен», если это не делается вообще никем?

Секретарь, хитрый и завистливый, явно желает преградить дорогу дирижёру. Он цитирует канцелярский договор, в котором написано, что Паганини должен «заниматься всем, что касается музыки в данном театре». Но там ведь не написано, что он должен заниматься только тем, что в театре!

Казуисту на это – чихать. Он трактует договор театра с музыкантом по-своему: Паганини «не должен касаться обязанностей руководящих служащих» оркестра. Но ведь «руководящие служащие» не делают того, что необходимо делать!

– А вот это, господин дирижёр, – вас не касается! – злобно улыбаясь в нос, замечает вслух чиновник, наклоняясь к листу бумаги с доносом.

То, что вообще нет конкретного человека, который именно и должен заниматься вопросом, затронутым Паганини – тоже не имеет значения.

Никто из придворных не понимает необходимости решения вопросов концертной деятельности в Парме и музыкального образования в городе. Чиновники эти вовсе не повинны в том, что они ничего в этих вопросах не понимают, а потому и не делают. У всех у них отсутствует нормальное музыкальное образование или даже какие-то минимальные знания в области музыки. Но всё это никого не волнует! Главное – запретить Паганини заниматься тем, чем, по мнению чиновника, он заниматься «не должен».

Но каков аргумент пармского казуиста?!

«1. Он слишком великий человек, чтобы входить в число служащих подобного оркестра».

Этот казуист, секретарь Ричмонд, не унижает Паганини оскорблением. Он понимает, против кого «работает». Но главная его цель: запретить! Логика в причине отказа?

Какое это имеет значение?!

Приглашение Паганини в Парму было сделано во имя престижа герцогини. В этом нет ничего предосудительного. Наоборот. Такой художник как он, безусловно, поднимает престиж и герцогини, и её герцогства. Но в том только случае, когда работает он, как говорят балетные, в полную ногу. Если же Паганини работает как средний провинциал, то его имя вскоре стирается, прекращает быть приманкой для любителей музыки. Паганини, где бы он ни был, должен работать как Паганини!

Это как раз то, чего не понимает провинциальный чиновник.

Паганини, по природе своей, даже не может работать, спустя рукава, без вдохновения, инертно и бесцветно, без огня в глазах. Чиновник и этого не понимает.

Так началось постепенное отлучение, отстранение гениального творца от Пармы. Председатель комиссии князь Стефано Санвитале познакомил дирижёра с письмом Ричмонда. Паганини ответил сдержанно и деликатно, не делая из этого далеко идущих выводов, и вернулся к работе.

6 марта 1836 года он предложил место скрипача в герцогском оркестре господину Карло Биньями, который работал дирижёром в Мантуе. Маэстро знал этого человека как прекрасного скрипача и хорошего дирижёра. Приём на работу музыкантов и увольнение их – прямая обязанность руководителя оркестра.

12 марта они составили письменный договор об условиях работы Биньями в Пармском театральном оркестре.

Тут уж не обвинишь дирижёра в том, что он вмешивается не в своё дело!

Но с этого договора началось, как говорится, «падение акций» Паганини при дворе Марии-Луизы. Она, натравливаемая своими придворными, которые враждебно относились к новому руководителю оркестра, отказалась подписать договор Паганини с Карло Биньями. Свой отказ она объяснила тем, что Паганини, якобы, проявил неуважение к её герцогскому престижу. Но ведь уже были случаи увольнения музыкантов из оркестра и приёма на освобождённые места новых кандидатов! Эту рутинную работу выполнял Паганини лично в полном соответствии со словами, сказанными герцогиней министру двора:

– Всё, что предложит Паганини, будет принято.

Паганини с Биньями пытались убедить герцогиню, повлиять на Санвитале и Ричмонда. Ведь после составления договора с Паганини, Биньями оставил свой театр в Мантуе! Из Мантуи – ушёл, а в Парме – уже после подписания договора с ним(!) – ему вдруг отказали! Но усилия обоих музыкантов утонули во враждебном и высокомерном безмолвии чиновников герцогини.

Отрывок из Письма Паганини к другу. Письмо приходится как раз на ту пору:

«…Обожаемая герцогиня лично обратилась ко мне. Она поручила мне подготовить проект, благодаря которому, я убеждён, оркестр стал бы лучшим в мире. Но мои соображения не могли понравиться всем, хотя я всячески старался никого не обидеть, и годовой расход на содержание этого оркестра увеличился совсем немного.

Вот уже два месяца, как мой проект передан Её Величеству, а я до сих пор не получил ответа. Утешаю себя сознанием того, что я честен в своих намерениях и уверен, что предлагал обожаемой герцогине только хорошее».

Паганини, конечно же, понял, что против него интригуют, что проект его, видимо, не будет принят, что реализация этого проекта – химера, неосуществимая мечта.

Вскоре после того, Мария-Луиза подписала указ о назначении на должность дирижёра и скрипача Никола де Джованни (Вместо Карло Биньями, с которым Паганини как руководитель оркестра заключил договор).

Говорят, что этот Никола де Джованни был ставленником самого Санвитале. Это и стало причиной конфликта Марии-Луизы со своим дирижёром. И если это так, то где уж там было тягаться чужаку-Паганини с князем?

Всего полгода проработал маэстро в Парме. Уволенный, он заболел и долго лежал у друзей на излечении. А в середине июля уехал в Турин. «Пармский период» его творческой деятельности окончился печально и для дирижёра и для его оркестра.

…Человек приехал в Парму по инициативе и личному приглашению монархини. С радостью и уверенностью в успехе приступил он к работе, в кратчайший срок превратил маленький, плохо укомплектованный провинциальный оркестрик оперного театра в профессиональный коллектив. Герцогиня была довольна им и его работой. Она не однажды награждала его.

Когда же основная часть работы Мастера была сделана, чиновное окружение герцогини отвернулось от артиста и без зазрения совести выставило его вон при полном равнодушии к нему со стороны Марии-Луизы. Оно, это чиновное окружение герцогини, с иезуитской улыбочкой назвало гения «слишком великим человеком» для их театра и по этой причине изгнало.

Случай показательный, но не единственный. Надо бы поучиться у Истории. Но в том-то и дело, что всем надо учиться у неё, однако никто не учится. Все изучают бизнес.

Более всего возмущает в Пармском эпизоде из жизни великого артиста то, что первая и главная причина его увольнения: он «слишком великий человек»!

Когда его приглашали на работу, когда зачисляли в штат человека с мировой славой и авторитетом единственного в мире, когда монархиня лично приглашала его – тогда все они разве не понимали, что он велик и знаменит?! Ведь именно потому и удостоился Маэстро внимания герцогини и личного приглашения!

Но даже если вы заметили его величие позднее, чем это было желательно, то используйте на благо театра, на благо города этот талант, гордитесь тем, что нашли его, что он согласился работать у вас и уже сделал кое-что! Дорожите им! Он ведь – ваше сокровище, украшение, гордость театра, города, герцогства, в конце концов!

Не-е-т, решают маленькие. Не украшение он. Он нас заслоняет! Когда его не было, нас все видели и ценили! А теперь только на него и смотрят, только о нём и говорят! Зачем он нам, такой?

И дело тут не в причине, записанной в отвратительном рапорте Ричмонда к Стефано Санвитале. Маленький человек, поставленный на руководящую работу, очень хочет выглядеть большим в собственных глазах. Он обязан проявить своё начальственное положение, нахамить подчинённому и доказать ему этим, что именно он и есть хозяин в доме. А такие мелочи, как талант (уникальный талант!) этого самого подчинённого, его призвание и высокий профессиональный уровень – не более чем предрассудки!

Но если на творческой должности находится человек, знающий всё, что ему, по его положению, следует знать, и если эти знания требуют от него инициативы, то эту инициативу он проявляет по долгу совести, по профессиональному отношению к работе. Такой человек не нуждается в подсказках людей некомпетентных, даже если они – начальники. А те – некомпетентные – страстно желают доказать специалисту, что компетентны они.

Ну, что тут делать?..

Хитрая штука – Талант. Он – человек как все. Но, в то же время, он – блистательная, светящаяся изнутри и манящая к себе планета, которая живёт отдельной жизнью. Талант движет жизнь Земли и рад этому движению. Его любят и ненавидят, пользуются его свершениями и завидуют ему. Он – сочинитель дерзких, смешных анекдотов и утончённых, всегда попадающих в точку эпиграмм. Он – душа любой компании.

Но, при любой власти, он – изгой.

И ненавидят его смертной ненавистью все бесталанные. Поэтому, если суждена неприятность Таланту, это только от них: от агрессивных, но бездарных, от бесталанных, но жадных до славы, от лезущих в глаза начальству, в объектив кинокамеры, в рот журналисту. От тех, которые, в конце концов, выходят-таки в начальство, чтобы унижать, оговаривать, втаптывать в грязь и уничтожать Талант на Земле…

Скрипка Н Паганини работы Гварнери дель Джезу

И от судеб спасенья нет, как говорил совсем ещё молодой Пушкин, которого менее чем через 15 лет после рождения этой строки, оговорили, втоптали в грязь и убили. Кажется, что хулители и убийцы Пушкина до сих пор считают себя победителями в споре с Талантом.

 

 



[1] “Gott erhalte Franz den Kaiser”. Этот текст и мелодию фашисты переделали на свой лад, превратив его в фашистский гимн. Теперь это национальный Гимн новой Германии с новым текстом.


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
nemusikant
- at 2009-11-04 08:36:36 EDT
Очень хорошо. Спасибо!


_Реклама_