©"Заметки по еврейской истории"
ноябрь 2009 года


Александр Матлин

Прощай, Америка!

Одно стихотворение и рассказы

 

Содержание
Прощай, Америка!

Герцман и Белинскер

Мой бедный великий и могучий

 

Прощай, Америка!

 

Прощай, страна моя родная!

Прощай, Америка! Вот-вот

Над континентом засияет

Социализма небосвод.

 

От Сан-Диего до Детройта,

От Айдахо до Теннеси

Мы наш, мы новый мир построим,

Как на советской, на Руси.

 

Долой капитализма рабство!

Мы без сомнений и помех

Перераспределим богатство,

Чтоб было поровну у всех.

 

Получат равные зарплаты

Все дети солнечной страны.

Не будет бедных и богатых,

Бедны все будут, но равны.

 

Мы к цели рвёмся неуклонно,

Уж наши чаянья близки,

Уже построены в колонны

Acorn'а славные полки.

 

Звучит сигнал: вперёд, к надежде!

Народ ликует: Yes, we can!

И скромный ОН в простой одежде

Нас к горизонту перемен

 

Ведёт. Раздумывать не нужно:

ОН руку держит на руле.

А мы протянем руку дружбы

Венесуэле, Хезболе,

 

Хамасу, Северной Корее,

Ирану, Кубе – всем подряд.

Мы извинимся, покраснеем,

И нас, наверное, простят.

 

Мы их накормим – всех, конечно,

(Ведь больше нет у нас врагов),

И будет нас любить сердечно

Весь мир голодных и рабов.

 

Не будет нам пути обратно,

Мы, как один, пойдём вперёд,

Мы будем всех лечить бесплатно,

Чтоб здоровел у нас народ,

 

Мы будем все любить друг друга,

ЕГО, родного, – обожать.

Мы запретим и нефть, и уголь,

Планету чтоб не засорять.

 

В своём стремлении упорном

Убить капитализма зло

Мы остановим global warming –

Преступных бизнесов тепло.

 

И будут дети повсеместно

Стихами хором говорить,

Родного лидера за детство

Счастливое благодарить.

 

Не станут поклоняться люди

Неузаконенным богам.

В особенном почёте будет

ЕГО религия – ислам.

 

Ни христианство, ни еврейство

Не будут более в ходу.

А ЦРУ, гнездо злодейства,

Мы просто привлечём к суду.

 

А следом – мы в победном звоне

Врагов начнём крушить вразнос,

Засевших тайно в Пентагоне

И на TV, в канале Fox.

 

Партийных разногласий раны

Пройдут, как сон, сойдут, как снег,

И все республиканцы станут,

Социалистами навек.

 

Все будут счастливы, до страсти

Себя и ближнего любя.

А если кто не будет счастлив –

Пускай пеняет на себя.

 

Темнеет небо, блещут звёзды,

Сковал мороз теченье рек.

И бьёт озноб: неужто поздно

Остановить безумства бег?

 

Как мы ни прятались, опять нам

Грозит социализма зверь.

Всё так знакомо! Так понятно!

Опять бежать? Куда теперь?

 

Герцман и Белинскер

Сегодня уже мало кто помнит, кто такой Василий Белинскер, а всего лишь каких-нибудь двадцать или тридцать лет назад это имя гремело по свету, как символ борьбы за свободу, независимость, счастье, любовь и дружбу. Друг и коллега Василия, Александр Герцман находился в центре этой борьбы, в самой гуще событий, о которых теперь пришло время поведать человечеству.

Василий Белинскер, тогда еще Вася Белов, жил в Москве. Это был человек весёлый и бесшабашный. Он любил женщин, любил выпить, любил гудеть с друзьями и петь песни под гитару. Как ни странно, это не мешало ему быть блестящим, осмелюсь сказать – выдающимся в своей области учёным. В возрасте двадцати девяти лет Вася попытался защитить кандидатскую диссертацию, но ему вместо этого дали степень доктора наук. В тридцать три года он заведовал престижной лабораторией престижного института и был без пяти минут член-корреспондент академии наук. И тут случилось нечто непредвиденное.

В начале семидесятых годов из Советского Союза начали уезжать евреи. Это событие встревожило мятущиеся умы советской интеллигенции. Неожиданно для всех, дискриминируемые и гонимые превратились в привилегированных, которым открылась, если не дверь, то щель на свободу. И Васин друг Саша Герцман, будучи евреем, ринулся в эту щель. Он уехал в Израиль и далее, не заезжая в Израиль, – в Америку, где начал строить свою новую, свободную жизнь. А Вася остался. Он был русский человек. Он любил свою страну, и Израиль его волновал не более чем Бангладеш или Парагвай.

Саша уехал, когда они с Васей только что закончили книгу, серьёзную научную монографию, над которой работали последние несколько лет. В списке авторов книги было много уважаемых имён. Туда входили такие люди, как зам министра, начальник главка, директор института и другие, чьи имена придавали книге вес и значимость. На самом деле – и все это прекрасно понимали – авторов было двое – Герцман и Белов. И вот Герцман уехал в Израиль, а Белов остался на родине считывать гранки и бегать между издательством и типографией.

К тому времени, когда Герцман в Америке получил свою первую работу – инженером в маленькой фирме в Бруклине – Белов в Москве получил сигнальный экземпляр их научной монографии. Всё выглядело превосходно – коленкоровый переплёт, золотое тиснение. Но в числе авторов Сашиного имени не было. Вася полистал книгу и обнаружил, что из текста имя Саши исчезло тоже. Книга была, в значительной степени, основана на экспериментах, которые вместе проводили Белов и Герцман. Теперь выглядело так, будто Белов проводил эти эксперименты в одиночестве.

Вася был не только верным другом, но и человеком, не терпящим несправедливости. Он помчался в издательство и потребовал немедленно исправить ошибку. Ему объяснили, что это никакая не ошибка, а личное распоряжение директора издательства. Тогда Вася сумел прорваться к директору, который объяснил, что распоряжение он дал не по личной инициативе, а по указанию райкома партии.

В своём гневном требовании справедливости Вася пошёл в райком. Потом, не добившись справедливости, ещё выше. И далее – всё выше, и выше, и выше. И, наконец, там, на самом верху, ему внятно разъяснили, что такое справедливость. Это такая ситуация, сказал высший товарищ, глядя стальными глазами прямо в Васины зрачки, при которой товарищ Белов должен заткнуться и молчать в тряпочку, иначе звания членкора ему не видать, как своих ушей без зеркала.

Но Вася не заткнулся. Чувство справедливости убило в нём чувство опасности. Он встретился с корреспондентом известной европейской газеты и рассказал ему эту историю. Одновременно он с каким-то американским туристом передал Саше Герцману в Америку письмо, которое просил опубликовать. В письме Вася в трагических тонах описывал произвол советских властей. Жертвой произвола был его друг Саша, чьё имя было безжалостно вычеркнуто из анналов советской науки. Вскоре в американских и европейских газетах замелькало Васино имя, вперемежку с Сашиным, и Сашу стали интервьюировать по несколько раз в день.

В Москве реакция последовала незамедлительно. Васю прогнали с работы. Потом у него в квартире сделали обыск. Потом его вызвали в КГБ и вежливо предложили одуматься и прекратить контакты со своими попечителями за бугром, иначе... Дальше они могли не объяснять; Вася знал, что бывает иначе. Тем не менее, он не одумался.

Выбрав удачное время и место, то есть седьмое ноября и свою однокомнатную квартиру, Вася в присутствии корреспондента Нью-Йорк Таймс и двух американских раввинов, торжественно объявил, что отныне он, в знак солидарности со своим дискриминированным другом – еврей. И что теперь его фамилия не Белов, а Белинскер. И что Израиль – это его историческая родина, куда он немедленно собирается выехать для некоего воссоединения. Тут Вася театрально взмахнул вызовом из Израиля перед лицом корреспондента Нью-Йорк Таймс, который лихорадочно записывал каждое Васино слово, истекая слюной восторга от свалившейся на него сенсации.

Вслед за этим, Вася Белов, теперь уже Белинскер, немедленно подал документы на выезд в Израиль и немедленно получил отказ. Одновременно под его окном появились два топтуна, и телефон во время разговоров начал издавать странные звуки. Круг Васиных друзей изменился: старые друзья куда-то запропастились, и вместо них, неизвестно откуда, появились новые. Работы не было, и не на что было есть. Обо всём этом Вася исправно информировал Сашу Герцмана, а Саша писал и рассказывал всем, кому мог, о жестоких преследованиях добровольного еврея-отказника Белинскера.

Герцмана продолжали осаждать представители прессы и общественных организаций, боровшихся за свободу советских евреев. Один из них посоветовал Саше создать и возглавить комитет за свободу Василия Белинскера. Саша послушался – не столько из долга перед Васей, сколько из страха перед общественными организациями, который у него сохранился с советских лет. Так из незаметного инженера незаметной фирмы Александр Герцман, человек скромный и не склонный к паблисити, неожиданно превратился в Президента Комитета с гулким названием «Свободу Василию Белинскеру».

Жизнь Герцмана изменилась. Теперь все свои выходные и отпускные дни он тратил на совещания, конференции и демонстрации в защиту советских евреев, на встречу с конгрессменами и представителями прессы, на писание писем и пресс-релизов. Раз в неделю он с группой еврейских активистов звонил в Москву страдальцу Василию Белинскеру. Иногда к этим телеконференциям присоединялась пресса. Как ни странно, телефон Василия не отключали. Видимо, звонки из-за рубежа представляли для КГБ источник важной информации.

– Привет, Вася! – кричал Герцман в трубку. – Как дела, Вася?

– Здорово, Саня! – кричал в ответ Вася. – Какие тут на хрен дела! Совсем, ля, задолбали, падлы! Заявления не принимают. Работы, суки, не дают. Жрать нечего. Вчера опять обыск устроили!

Телефон нервно пощёлкивал. Видно, тем, кого это касалось, не нравилось, что их называют падлами. Представители прессы и активисты, сгорая от нетерпения, спрашивали:

– Что он сказал?

Саша, как мог, переводил пламенную речь Василия, опуская трудно переводимый лексикон.

– Скажите мистеру Белинскеру, – нашёптывал Герцману на ухо корреспондент Нью-Йорк Таймса, – что мы, американцы, восхищаемся Советским Союзом, где люди получают бесплатное образование и бесплатную медицинскую помощь. Нам очень жаль, что правительство такой передовой страны не позволяет евреям эмигрировать в Израиль. Мы уверены, что это просто недоразумение, которое скоро будет исправлено.

Саша добросовестно переводил сказанное Василию.

– Они там у вас что, совсем охренели?! – кричал Василий.

– Что он сказал? – нетерпеливо спрашивал корреспондент, занося ручку над своим блокнотом.

Саша, уже поднаторевший в политике, переводил:

– Мистер Белинскер благодарит вас за поддержку и выражает озабоченность угрозой делу мира во всём мире.

По прошествии времени Саше начали надоедать эти бессмысленные телеконференции. Чтобы позабавиться, а заодно произвести впечатление на щёлкающий телефон, он в очередной раз прокричал:

– Слышь, Вась! Тут у меня собралось несколько американских сенаторов и министров! И ещё корреспонденты всех газет и телеканалов! Их всех страшно волнует твоя судьба, понял?

Телефон потрескивал.

– Президент США не смог придти, у него там какая-то встреча с послами! – кричал Саша, пьянея от собственного воображения. – Но я ему завтра же всё передам!

– Ты что, самого президента увидишь? – кричал Вася, поражаясь.

– А как же! Завтра же зайду к нему!

– Слушай, Саш! – кричал Василий, ловя момент удачи, – может, заодно попросишь его прислать хотя бы долларов сто? А то ведь совсем жрать не на что! Как ты думаешь, он даст?

– Конечно, даст! – кричал Саша. – Он, всё-таки, президент!

– Тогда проси двести! – кричал Василий, заглушая треск в эфире.

В другой раз Саша сообщил:

– Вась, тут ко мне вчера Рони заходил. Всё про тебя спрашивал.

– Какой ещё на хрен Рони?

– Какой, какой – Рональд Рейган! Президент США! Он знаешь, что сказал? Передай, говорит, Васе Белинскеру, что если эти суки его не отпустят в Израиль, я размещу крылатые ракеты Першинг в Европе. Понял?

– Понял, понял! – кричал Вася. – Скажи ему – пускай размещает!

Так продолжалась борьба за свободу Василия Белинскера. За долгие годы этой борьбы Саша Герцман политически окреп и вконец измотался от недосыпания и недостатка отдыха. Он продолжал работать инженером, но нисколько не продвинулся по службе, поскольку выполнял свои служебные обязанности вяло и без должного энтузиазма.

Тем не менее, его жертвенность во имя свободы друга была вознаграждена. На одном из совещаний он познакомился с голубоглазой еврейской девушкой по имени Рейчел, так же, как и он, озабоченной судьбой своих советских братьев и сестёр за океаном. Общая озабоченность их сблизила, и однажды, улучив время между совещаниями и семинарами, они вместе сходили посмотреть фильм «Касабланка» и поняли, что не могут жить друг без друга.

Их брак оказался счастливым. Саша назначил Рейчел вице-президентом своего Комитета. Рейчел начала учить русский язык и к концу первого года обучения сама могла вполне сносно проводить телеконференции с Василием Белинскером в дневное время, когда Саша был на работе. Это было удобно, учитывая разницу во времени между Москвой и Нью-Йорком. Кроме того, разговоры с Василием сильно обогащали её русский язык. Когда Саша возвращался с работы, она ему докладывала:

– Сегодния мы поразговаривали с Васией. Эти блияди опиять сделали ему шемон в апартаменте. Но он их всех послал на хуя.

– На хуй, - поправлял Саша.

– Да, да, на хуй, понимаю, это виньительный падеж, – соглашалась красавица Рейчел.

Неизвестно, сколько времени продолжалась бы борьба за свободу Василия Белинскера, если бы в Советском Союзе не наступила гласность и перестройка. Отказников стали потихоньку отпускать; дошла очередь и до Василия Белинскера. День, когда он сошёл с трапа самолёта в Израиле, праздновала вся еврейская и не только еврейская – вся передовая общественность Соединённых Штатов Америки. Сашу и Рейчел засыпали цветами и поздравлениями. Это была настоящая победа героической борьбы за свободу Василия Белинскера.

После этого Васино имя исчезло со страниц прессы, а вскоре и из памяти участников борьбы. Интерес к Василию и к его дальнейшей судьбе испарился.

А судьба эта сложилась не просто. В Израиле Василию готовы были предоставить работу по специальности несколько университетов и научных центров, но оказалось, что для этого нужно знать иврит или, хотя бы, английский. Вася никаких языков, кроме русского, не знал, и идти в ульпан учить иврит не пожелал. Около полугода он проболтался в Израиле, а потом тайком сбежал в Америку, истратив на билет все деньги, выданные ему на квартиру и питание на месяц вперёд. В аэропорту его встречал верный друг Саша. Так Герцман и Белинскер воссоединились после многолетней разлуки.

В тот вечер они хорошо выпили, вспоминая свою прежнюю жизнь, совместную научную работу, общих друзей и долгие годы борьбы за Васину свободу. Вася объяснил, что собирается учить язык и искать работу, а пока, если Саша не возражает, неделю – другую поживёт у них.

– О чём речь, старик! – воскликнул Саша. – Живи хоть месяц!

Рейчел тоже не возражала, хотя и не так эмоционально.

Прошёл месяц, а за ним второй и третий. Саша работал, Рейчел хлопотала по дому, а Вася спал до одиннадцати и остаток дня просиживал у телевизора. Он говорил, что таким образом учит английский. Отношения между старыми друзьями постепенно охладевали. К концу третьего месяца Васиного проживания Саша, с трудом скрывая раздражение, спросил его, не хочет ли он найти какую-нибудь работу и снять себе квартиру. На что Вася сказал:

– Что, Саня, друга на улицу выгоняешь?

Голос его дрогнул. Рейчел заплакала. Произошла гадкая сцена, в которой все кричали одновременно, и горькие упрёки мешались с извинениями. Рейчел защищала Василия и обвиняла своего мужа в бессердечности. Саша горячо спорил с Рейчел, но в глубине души восхищался её благородством. Сцена кончилась объятиями и всеобщими заверениями в любви. После этого Вася продолжал жить в Сашином доме, по-прежнему с утра до вечера проводя время перед телевизором.

Однажды Саша пришёл с работы раньше обычного и застал Васю с Рейчел в своей постели. На этот раз никто не кричал. Саша, белый, как полотно, молча стоял, прислонясь к дверному косяку. Вася молча собирал вещи. Он съехал в тот же вечер, прихватив с собой Рейчел и телевизор.

Долгое время Саша ничего не знал ни о Васе, ни о Рейчел. Следы их затерялись где-то на Брайтон Бич. Теперь, оставшись один, без жены, без дружбы и без общественной работы, Саша направил свои усилия на профессиональную карьеру. Он перешёл в другую, более солидную, фирму. Там он быстро продвинулся по службе, начал ездить в заграничные командировки и выполнять всё более сложные и ответственные задания. Его больше не беспокоили воспоминания о Васе и Рейчел.

Однажды Саша наткнулся на газетную статью о том, что в Бруклине раскрыта и привлечена к суду большая группа русских иммигрантов, занимавшаяся контрабандой бензина, торговлей наркотиками, отмыванием денег и ввозом проституток. В статье приводился длинный список имён правонарушителей, среди которых Саша увидел имя Василия Белинскера. В тот же день к нему вернулась Рейчел, вся в слезах, похудевшая и раскаявшаяся.

Участников преступной группы судили и приговорили к большим срокам тюремного заключения. Так как большинство из них были российскими гражданами, то Россия заявила протест против их приговора. Российские газеты запестрели статьями об антирусском произволе в Соединённых Штатах. Оказалось, что Василия они тоже считали своим подданным. В одной из статей газета «Правда» писала: «Мы требуем немедленно прекратить гнусные преследования наших граждан, живущих в Америке. Свободу Василию Белинскеру!»

New Jersey

May 2009

Мой друг Додик до гроба

С Додиком мы дружим с незапамятных времён. Когда-то я знал, с каких именно времён, но с возрастом эти знания притупляются. Теперь времена, которые раньше выражались в годах и месяцах, становятся просто незапамятными. Таковы причуды памяти: то, что было памятным, становится незапамятным. Но сейчас речь не об этом. А о том, какие мы с Додиком неразлучные друзья.

Так вот, дружим мы давно, но видимся редко. Додик живёт в Нью-Йорке, а я в Нью-Джерси. Додик работает в Нью-Джерси, а я работаю в Нью-Йорке. Оба работаем. У обоих есть семьи. В общем, мы занятые люди и общаться нам некогда. Иногда мы говорит по телефону. Иногда я приглашаю Додика с женой на обед. А Додик меня с женой никогда не приглашает. Может быть потому, что у моего дома в Нью-Джерси легче запарковать машину, чем у его дома в Нью-Йорке. А может, его жена просто не любит готовить. Не знаю. В общем, так сложилось, и я на Додика не в обиде. Какие могут быть счёты со старыми друзьями?

Вот я сказал, что Додик меня не приглашает в гости, и мне стало стыдно. Потому что на самом деле он приглашает, и довольно часто. Каждый раз, когда мы говорим по телефону, он задаёт один и тот же вопрос:

– Слушай, старик, почему вы никогда не заходите?

Я теряюсь. Я не знаю, как ответить на этот вопрос. А Додик стоит на своём:

– Вы же бываете в городе, правда?

– Ну, бываем, – признаюсь я. – В театр иногда ходим или, там, на концерт…

– Вот и заходите! – обрадовано кричит Додик.

– Ты знаешь… – говорю я, – То есть, конечно, спасибо. Но спектакли обычно кончаются поздно, надо домой…

– Жаль, – говорит Додик с плохо скрываемым облегчением.

Но я не могу допустить, чтобы он так легко выскользнул из своей собственной ловушки. Я говорю, как бы неохотно соглашаясь:

– Впрочем, мы можем приехать и без концерта. Скажи, когда.

– Ах, старик! – В голосе Додика звучит добродушие с лёгким отблеском обиды. – Ну, как тебе не стыдно! Приходите в любое время! Ты же знаешь – мы всегда рады вас видеть.

Я говорю:

– Дод, ну как это – в любое время? А вдруг вас дома не будет?

– А ты сначала позвони.

– Ну, вот я и звоню. Когда приходить?

– Старик! Я же тебе сказал: приходи, когда хочешь.

Он снова загнал меня в угол. Очень умный. Не зря мы с ним дружим. Но я не сдаюсь. Я делаю неожиданный ход:

– Я хочу сегодня. Мы будем у тебя через час, хорошо?

Додик смеётся и одновременно огорчается:

– Как раз сейчас мы уходим. Понимаешь, у приятеля собака заболела…

– Тогда завтра. Как насчёт завтра?

– Завтра, – задумчиво повторяет Додик. – Сейчас я проверю. Что у нас завтра? Ах, нет, завтра не получится. Завтра мы едем в Нью-Джерси покупать подарок собаке приятеля.

– Той, которая заболела?

– Нет, другой собаке. Кстати, раз уж мы будем в Нью-Джерси, можем зайти. Вы будете дома вечером?

– Будем. Конечно, приходите.

– Ладно, зайдём часов в пять-шесть. Только вы ничего не готовьте, не надо возиться. Так, посидим, выпьем. Ну, ещё чайку можно.

– Какой там чаёк! – говорю я. – Сделаем нормальный обед.

– Спасибо, старик, – говорит деликатный Додик. – Учти, что курицу мы не любим. Рыбу тоже не очень. А так – всё, что угодно. Стейк, например. Только не бараний, у меня от баранины изжога.

Вот скотина, думаю я про себя. Баранья нога стоит четыре доллара за фунт, а за хороший стейк надо платить двадцать. Но что поделаешь, дружба дороже. Я говорю:

– Конечно, Дод, о чём речь. Ждём вас.

На следующий день, в пять часов появляется Додик с женой Кларой, оба голодные и падающие с ног от усталости в поисках подарка собаке друга. Мы садимся за стол. Мы выпиваем, рассказываем новые анекдоты, делимся сплетнями про общих знакомых и бурными эмоциями по поводу текущей политики.

Додик говорит:

– Отличный стейк, старик. Как раз в меру зажарен.

– Спасибо, – говорю я, польщённый Додикиным комплиментом.

– Спасибо тут не при чём, – великодушно парирует Додик. – Правда – неплохой стейк. Вот придёте как-нибудь к нам, я тоже тебя стейком угощу. Тогда узнаешь, что такое настоящий стейк.

– Да, – неожиданно вступает Клара. – Почему вы никогда не приходите?

Мы с женой переглядываемся.

– Вот и я говорю, – охотно подхватывает Додик. – Никогда не приходят. Я их всё время зову, а они не приходят. Загордились, что ли?

– Ну что ты, Дод, – говорю я виновато. – Чем нам годиться? Пригласите, мы и придём.

Додик театрально, всем корпусом поворачивается к своей жене.

– Клар, ты такое видела? Им специальное приглашение требуется!

– Почему специальное? – слабо возражаю я. – Самое обычное приглашение: мол, в такой-то день, в такое-то время. И мы придём.

Додик склоняет голову и крутит ею, как человек, который отчаялся кому-то объяснить простую истину.

– Старик, – назидательно говорит он, – сколько лет мы с тобой знакомы? Много, правда? Можно сказать – с незапамятных времён. Разве мы чужие друг другу? Не чужие, правда? Мы с тобой друзья до гроба. А ты ещё какое-то приглашение требуешь. Приходите в любое время!

– Да, – подхватывает Клара. – В любое время!

– И никакого приглашения не надо! – кричит Додик.

– Никакого приглашения! – кричит Клара.

Меня начинает утомлять это агрессивное гостеприимство. Я говорю:

– Ну хорошо, спасибо за приглаше… То есть, спасибо, что позвали. Мы придём без приглашения.

– Замечательно, – с облечением говорит Додик.

– Замечательно, – говорит Клара.

– Когда придёте? – говорит Додик.

– Послезавтра.

– В котором часу?

– В шесть двадцать пять, – говорю я.

Додик достаёт из кармана записную книжку, долго листает её и, наконец, говорит со вздохом:

– Послезавтра не получится. У Рабиновича день рождения.

– Подожди-ка. По-моему, Рабинович живёт в Израиле.

– Именно. Я должен ему позвонить.

– Когда у нас шесть часов, в Израиле уже ночь.

– Ты не знаешь Рабиновича, – говорит Додик. – Я звоню ему, когда у нас день, а разговаривать мы кончаем, когда у них утро.

– Ну хорошо, тогда мы придём в субботу.

– Клар, что у нас в субботу?

– День рождения у невестки моего брата, – говорит Клара.

– Хорошо, тогда в следующую субботу.

– Ну, чего пристал? – раздражённо говорит Додик. – Так далеко я не могу загадывать. Позвони ближе к делу.

Мне передаётся его раздражение с усиленной мощностью. Я говорю:

– Знаешь что, пошёл-ка ты на…

– Хулиган! – визжит Клара, не давая мне закончить простую фразу. – Додик, ты слышал, куда он тебя послал?

Додик покрывается красными пятнами и его начинает трясти.

– Скотина! – кричит он. – Негодяй! Я тебя вообще – в гробу видал! Понял? В белых тапочках!

Я тоже перехожу на фортиссимо.

– Сам ты скотина! – кричу я. – Только что говорил, что мы друзья до гроба, а теперь – в гробу видал! Разберись сначала со своими гробами!

– Нет, вы только посмотрите на него! – визжит Клара, явно имея в виду меня. – Как с Вовкиной Нинкой шуры-муры крутить, он тут, как тут! А как к друзьям в гости придти – так его нету!

Я в ужасе смотрю на свою жену, а она на меня. Она бледнеет. Она говорит сдавленно:

– Это правда?

– Она врёт! – кричу я, срываясь на фальцет – Сама она блядь!

На это Клара не обижается. Она настолько нехороша собой, что моё скромное оскорбление ей даже льстит. Но Додик не может этого вынести.

– Сволочь! – орёт он. – Свинья неблагодарная!

– Кто свинья – я свинья?! – кричу я. – Сам жрёт мой стейк, и я же ещё и свинья! Ты знаешь, сколько я заплатил за этот стейк!

– Подавись ты своим стейком! – кричит Додик. – Клара отдай ему деньги за его вонючий стейк, и мы немедленно уходим!

Клара делает вид, что роется в сумочке.

– Всё! – кричит Додик. – Допиваем кофе и немедленно уходим!

– А торт? – говорит Клара, всхлипывая.

– Допиваем кофе, доедаем торт и немедленно уходим! – кричит Додик, не снижая уровня звука. Ноги нашей здесь больше не будет!

– Ну и валите! – кричу я, стараясь перекричать Додика. – Нужна мне ваша нога!

Через несколько минут мы с женой остаёмся одни, в тишине и беспорядке. Она начинает плакать. Она плачет весь вечер и весь следующий день с перерывами на завтрак и обед. К вечеру она говорит:

– Ты должен им позвонить.

Я вздыхаю и послушно иду к телефону. Я набираю знакомый номер и слышу знакомый голос.

– Привет, Дод! – говорю я. – Ты всё ещё на меня сердишься?

– Ну что ты, старик! – говорит Дод. – Ты извини, я сам немного того… погорячился. Кстати, в эту пятницу мы будем в Нью-Джерси. Вы будете дома в пятницу вечером?

– Конечно, – говорю я. – В котором часу вы зайдёте?

March 2009

New Jersey

Мой бедный великий и могучий

Рассказ с картинками

Должен признаться, что за 35 лет жизни в Америке я никогда не страдал ностальгией. Радикулит у меня был, всякие там камни в почках, отложения в суставах, бессонница, запор, а вот ностальгия – никогда. Не знаю, почему; возможно, у меня чего-то недостаёт в организме – то ли романтики, то ли кальция, но не берёт меня ностальгия. Даже обидно.

И вот жизнь сложилась так, что я на некоторое время оказался в Москве. Как вы догадываетесь, я оказался там не от ностальгии, а по делам своей профессии. И тут я вознадеялся, что вот, поживу неделю-другую на чужбине, заскучаю по родной Америке, и, может, теперь проснётся во мне эта благородная болезнь.

Однако, очутившись на улицах Москвы, я не успел начать предаваться ностальгии, как мне на глаза попался…

…а вслед за ним…

Повеяло знакомым словом, и на душе потеплело. Правда, меня несколько удивило, что английское слово house в русском написании в сочетании с кофе оканчивается на «З», а в сочетании с кебабом на «С». Наверно, подумал я, ставши русским, это слово обогатилось и теперь как-то связано с видом продукта, который предлагается в хаузе или хаусе.

Далее я обнаружил нечто, ещё более удивительное, под названием…

Это расширило моё понимание английского слова butik. Я всегда думал, что так называется магазин дорогой одежды, но тут оказалось, что возможности этого слова гораздо богаче, и я представил, что, в таком случае, должны также существовать бутик автомастерская, бутик пивная, бутик кладбище, бутик общественный туалет и прочая бутикня.

Так продолжалась моя первая прогулка по Москве, по городу, в котором я вырос и который теперь, сквозь гущу прошедших лет, медленно всплывал в памяти. Самодовольно чистая и нарядная, Москва сверкала новизной отстроенных церквей, пестрела рекламой и исступлённо коптила воздух. По улицам с преступной скоростью проносились Тойоты, Нисаны и Мерседесы. Частное предпринимательство страстно завлекало покупателя в свои капиталистические объятия. Тоскующему по отпуску москвичу предлагали райский отдых агентства путешествий с заманчивыми названиями:

Вообще, загран-туристский бизнес в России процветает. Но, как мне объяснили, российский гражданин не может просто так, через интернет, купить себе билет на самолёт или, скажем, путёвку в круиз по Карибскому морю, как это делаем мы (Как показывает статья Иосифа Рабиновича из этого же номера, объяснили неправильно - прим. ред.). Он должен обращаться в агентство и выбирать себе райский отпуск из предлагаемого ими меню. Не иначе, как Санрайз Тур, Супер Нова и прочие турагентства столковались с чиновниками российского федерального правительства за умеренный ОТКАТ, как там принято называть взятку.

Где-то в районе Арбата мне на глаза попалась такая реклама:

Сначала я подумал, что это – одежда и обувь для детей, поющих в хоре, и что, купив эту одежду, дети начнут дружно петь дискантом. Но потом до меня дошло, что, скорее всего, имеется в виду discount, то есть скидка. Автор рекламы, очевидно, не знал, что это английское слово произносится «дискаунт», а не «дисконт». Впрочем, какая разница? Народу всё равно, что как произносится, а загадочный дисконт звучит куда заманчивее унылой скидки. Лишь в одном месте, в витрине дорогого магазина, который отличался то ли патологической честностью, то ли высокомерием, это слово употреблялось по-русски и со всей прямотой:

И, наконец, мою анти-ностальгическую коллекцию пополнили такие жемчужины англо-русского языка:

Надежда на ностальгию окончательно рухнула. Захотелось немедленно, не дожидаясь кофе-тайма, ринуться в слот-холл и предаться взрослому фитнесу по детским ценам. Или купить таунхаус и начать делиться опциями. Останавливало собственное невежество в понимании того, что такое опции, и кто с кем ими делится. Кроме того, слюнявое выражение «взрослый фитнес», по-английски adult fitness, немного отдавало порнографией. Кстати, слот-холл, под которым подразумевается казино с игорными автоматами, тоже можно истолковать, как публичный дом, поскольку слово «слот» звучит, как английское slut, что на жаргоне значит «проститутка».

В общем, немного пожив в России, я понял, что исковерканные англицизмы наполняют русский быт. Даже официальный русский язык, извергающийся из радио, телевизоров и газет, наводнён такими натуженными прилагательными, как КРЕАТИВНЫЙ, ГЛАМУРНЫЙ, РЕЛЕВАНТНЫЙ, ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ. А над ними гордо парит любимое в России слово ПИАР (в оригинале PR, сокращение от public relations) , из которого, словно огни фейерверка, разлетаются русско-грамматические производные, вроде: ПИАРИТЬ, ПИАРЩИК, ПИАРНЫЙ, а возможно ещё и ПИАРНУХА, ПИАРНУТЬ, ОБПИАРИТЬСЯ. (Конечно, некоторые из этих слов я сам придумал, но как тут удержаться?)

Впрочем, копирование Америки наблюдается не только в языке; на этом замешана вся нынешняя российская поп-культура, которую 24 часа в сутки изрыгает телевизор, – будь это рок-концерт с приплясывающими крикливыми молодчиками, или публичная шарада с разгадыванием слов и обещанием баснословных премий, или политическая дискуссия за круглым столом, которую ведёт эдакий ларрикингообразный субъект в подтяжках. И вся эта американоподобная бормотуха не мешает её потребителям пламенно ненавидеть Америку.

Все дни пребывания на моей географической родине меня не оставляли в покое два вопроса; первый: если вы, дорогие Россияне, так старательно подражаете Америке, то за что вы её так не любите? И второй: если вы так не любите Америку, то зачем вы ей так подражаете?

Самый правдоподобный ответ на оба вопроса без малого двести лет назад дал маркиз де Кюстин, французский путешественник, посетивший Россию во времена Николая Первого. Как объяснил этот проницательный француз, русские не любят Запад «потому, что они пытаются нам подражать, но у них ничего не получается».

В сфере общественного питания Россия тоже изо всех сил догоняет Америку. Москву наводнили до тошноты знакомые заведения скоростной еды, по-нашему fast food, такие, как

В Макдоналдс я не хожу, но тут меня разобрало любопытство: как в России перевели на русский язык претенциозные названия нехитрых макдональдских блюд? Оказалось, что их никак не перевели, а написали русскими буквами, в результате чего получилось нечто непотребное:

Этот косноязычный «Биг тейсти» в меню Макдональдса на самом деле называется Big N’ Tasty, но российские макдональдоведы, видно, не усекли, что N’ здесь употреблено взамен слова and, чтобы имитировать звучание простонародного языка посетителей этого заведения, и проигнорировали никчемное N'. Что же касается ЧИКЕН МИФИКа, то тут я сбился с ног, пытаясь найти в меню Макдональдса или где-нибудь ещё в недрах английского языка загадочное слово МИФИК (Mific? Meefick? Meaphyk?) Самым близким к нему оказалось слово mythic, что значит «мифический». Вполне возможно, что это и подразумевали творцы русского меню Макдональдса, поскольку в оригинальном, то есть в американском меню, такого мифического блюда не существует.

Но венец англо-русского коммерческого творчества, с моей точки зрения, – это название ресторана…

Слово ФРАЙДИС выглядит, как еврейская фамилия, ничего особенного. Наверно, в России так и думают, что этот ресторан основал какой-нибудь выходец из Гродно по имени Мойше Фрайдис. Но меня умилило Т.Ж.И. Это – перевод, только не слов, а букв, и, значит, перевод не дословный, а добуквенный, с английского сокращения T.G.I., используемого в расхожем выражении Thank God it’s Friday. Как вы знаете, в Америке из этого банального выражения сделали название такого же банального ресторана T.G.I. Friday’s. Ну, а в Москве, когда я спрашивал местных жителей, что значит т.ж.и., на меня смотрели с недоумением: дескать, какая разница, что это значит и кого это может интересовать? Тэ-жэ-и – оно и есть тэ-жэ-и. Так, наверно, и говорят в Москве:

– Ну что, пообедаем в ТЭЖЭИЕ?

– Значит, встречаемся у ФРАЙДИСА?

О, бедный мой, Великий и Могучий! Что от тебя останется через двадцать лет, если так пойдёт дальше? Одна надежда – что вернётся стабильное состояние холодной войны, и, как в старые добрые сталинские времена, в целях борьбы с тлетворным влиянием Запада, опять будут запрещены нерусские слова. И тогда, глядишь, постыдный T.G.I. Friday’s переименуют во что-нибудь родное, доступное народу, вроде: «Как Повезло Сегодня Суббота», сокращённо КПСС.

Грустно, грустно, господа! Не знаю, как вам, а лично мне тоскливо и муторно от обиды за мой единственно любимый язык, русский. Где же он сегодня, воистину благородный, не заражённый ползучей иностранщиной?

А вот он! Тут, как тут – на коробке с молоком! Цитирую:

«Оно [молоко] и силы придаёт, и фигуру бережёт, а в жару такое молоко лучше всего жажду утоляет. Я коровку дою с лёгким сердцем да доброй душой, вот и молочко надолго останется свежим и вкусным. Стакан тёплого молочка на ночь успокоит и сны сладкие навеет. Кушайте на здоровье, мои родные! Ваша бабушка».

На коробке с кефиром бабушка тоже не унимается:

«Особенно такой кефирчик по вкусу придётся тем, кто стройность свою бережёт, и всем, кто хочет всегда оставаться активными и лёгкими на подъём. С таким-то кефиром любое дело спорится. Ведь готовлю я его с любовью и заботой о вас, мои дорогие. Пейте на здоровье! Ваша бабушка».

Ах, бабушка! Ну, прямо взяла ты меня за душу костлявой рукой! Можно сказать, растрогала вдрызг своими сладострастными коровками с молочком да кефирчиком. И всплакнул я от умиления, и солёненькие слёзки потекли по моим небритеньким щёчкам.

Правда, при всей любви к заботливой мясомолочной бабушке, я не стал покупать её котлеты, которые предлагала фирма «Дачный рай»:

Да, струсил. Стоит ли, думаю, ради этих замогильных котлет раньше времени попадать в дачный рай? Так и вернулся домой, в Америку, не познав ни котлет, ни ностальгии.

New Jersey

2008


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Irene
Costa Mesa, CA, USA - at 2014-11-23 19:03:35 EDT
Александр,
с удовольствием прочитала ваши эссе здесь и в ЖЖ. Заодно хочу сказать спасибо за то, что в далеком 1992 году Буслов, Броншейн и Вы не взяли моего мужа на работу, что повлекло за собой цепь событий приведших к успешной карьере мужа и комфортабельной жизни для всей семьи. С пожеланиями успехов,
И.С.

Mynameis
Irvine, CA, - at 2014-11-23 18:53:48 EDT
Dear Alexander,
with all due respect, the correct word is "boutique" as in
"any small, exclusive business offering customized service"
http://dictionary.reference.com/browse/boutique
not
"Это расширило моё понимание английского слова butik".

Акс
New York, NY, USA - at 2010-03-28 11:44:11 EDT
Про русский язык по-московски - супер!!!
И рассказики забавные.
А про стих (это я предыдущему комментатору отвечаю) - молчать следует молча. Что я и делаю :)

Сабирджан Курмаев
- at 2010-03-25 05:22:40 EDT
(окончание)
Тогда я так и не смог решить задачку из трех условий, не менее запутанную, чем триада Зиновьева:

Если ты латвийский националист, то как ты можешь прикидываться шведом?
Если ты прикидываешься шведом, то как ты можешь быть партийным деятелем?
Если ты жаждешь партийно-советской карьеры, то как ты можешь быть латвийским националистом?

(Этот случай я описал в своей автобиографической повести, опубликованной в "Заметках").

Но автор представляет себе в упрощенном виде не только мотивации. По прочтении его текста создается впечатление, что иностранные слова попадают в русский язык только из английского, а английский бывает только американским. Однако, нет такого английского слова «butik», а есть французское слово «boutique», которое сохранило свою орфографию и в английском написании. По случаю, немного этимологии. Во Франции это слово ведет начало от старопровансальской botica родственной итальянской bottega и испанской bodega (кто бывал в Одессе в Одессе, тот знает, что такое «бодежка»), а все они происходят от латинской apotheca, которая ведет свое начало от греческой ἀποθήκη, что значит «склад». Возможно, слово «дисконт» и было заимствовано из английского, но, возможно, что и из французского. Так или иначе, произошло это гораздо раньше, чем автор появился на свет божий, а именно в 18 веке. Латинские истоки: dis- + computare. dis- придает слову значение, противоположное значению основы, computare - суммировать, складывать, считать. Отсюда корневой смысл дисконта - уменьшение. Ну, и, наконец, слово «слот» не обязательно звучит подобно английскому slut. В США такое сходство есть, но в Великобритании это не так, да и в других местах, где английский в обиходе, скажем в Австралии, Индии или Гонконге.
Тем не менее познакомиться с трудом Александра Матлина стоит.

Сабирджан Курмаев
- at 2010-03-25 05:19:57 EDT
Текст мне показался интересным, но, похоже, автору представляется, что, кроме оппозиции россияне – американцы, нет никаких других. Проблема все же имеет более широкий формат. Вот, как, в свое время, описал ее Александр Зиновьев, подразумевая под «ибанцами» наших советских:

Уважают иностранцев.

Но это не совсем точно. Ибанцы обожают иностранцев и готовы отдать им последнюю рубаху. Если иностранец рубаху не берет, его называют сволочью. И правильно делают. Дают — бери, бьют — беги. Раз дают, бери, пока по морде не дали. Не выпендривайся. От чистого сердца дают. От всей души. Арестовывай, пока дают, а не то... Если иностранец рубаху берет, а делает по-своему, его опять называют сволочью. И поделом. Зачем было брать. Если уж взял так будь добр.

Мы ему от всей души. Бескорыстно. А он, сволочь, на тибе. Жди от них благодарности. Сволочь, да и только. Ну а уж если иностранец и рубаху взял, и сделал по-ибанскому, то тогда он тем более сволочь, поскольку тогда он свой, а со своими церемониться нечего. А, говорят ибанцы в таком случае, этот — наш, сволочь.

И все иностранное ибанцы тоже любят. Во-первых, потому, что оно дороже и достать его труднее. Доставать-то приходится из-под полы втридорога, во-вторых, в иностранном сам себя чувствуешь чуть-чуть иностранцем и чуть-чуть за границей. Заветная мечта ибанца — чтобы его приняли за иностранца. И тогда, кто знает, может без очереди пропустят, может не заберут, может номер в гостинице дадут без брони высших органов власти и без протекции уборщицы. А еще более главным образом для того хочется ибанцу быть как иностранцу, чтобы прочие ибанцы подумали про него: глядите-ка, вон иностранец идет, сволочь!


Но дело не только в объекте сложных отношений. Такого рода противоречивые чувства необязательно раздирают советских и их преемников – нынешних россиян. Не чужды им и антисоветчики. Когда я был в два раза моложе, мне довелось первый раз вырваться за границу. Это была турпоездка в Польшу. И, хотя тогда ходила такая поговорка, что «курица не птица, а Польша не заграница», впечатления мои были куда более яркими, чем то, что я испытывал сравнительно недавно в перуанской Мачу Пикчу или иорданской Петре; как-никак я первый раз был среди иностранцев, да и сам тоже, в какой-то мере, иностранцем, ведь не поляком же. Но ложка дегтя портила все. Группа, в которую я попал, состояла, в основном, из молодой латвийской творческой интеллигенции. Эти культуртрегерам представлялось, что им что-то положено (поскольку ниже речь идет об английском языке, интересно отметить, что и в английском есть такое понятие, которое выглядит так: «They think they are entitled.»). Когда мы доехали до Кракова, нам выпало развлечение. Один, тогдашний студент консерватории по классу скрипки, а позже культурно-партийный деятель, нашел молодежный клуб, куда можно было пойти на дискотеку. Пошел и я. По пути он сорвал у меня с пиджака значок с надписью "Рига" и сказал: " Ни слова по-русски! Мы – шведы!"
(окончание следует)

Alexander Matlin
NJ, USA - at 2009-12-13 00:05:07 EDT
Let me respond to two comments.
Mr. Melnitsky, yes, I indeed graduated from MISI in 1958. Fifty one years ago. Scary, isn´t it?
Dear Greatful Reader, please do not take the last line of my poem too seriously. You and I are not going anywhere. I am in fact an optimist and believe that the pendulum will eventually swing to the Right.

Alexander Matlin
NJ, USA - at 2009-11-14 01:34:29 EDT
Дорогой М из Далласа.
Спасибо за добрые слова. Рассказ про старый кондиционер мне тоже очень нравится, но написал его не я, а мой брат, Владимир Матлин. От его имени - отдельное спасибо. Ваш -
АМ

наблюдатель
- at 2009-11-12 14:00:55 EDT
А по-моему, стих забавный, публицистика (об американизации русского языка) тоже неплоха, а вот проза откровенно слабая. Притом - что за анти-диссидентский кураж, сделавший бы честь майору КГБ в отставке?
M
Dallas, TX, USA - at 2009-11-11 20:03:48 EDT
Спасибо писателу Матлину за умнеишеи стихи. Вообше ваши расскаси - огромнии источник хорошего настроениа длиа мнеиа, хотиа они не веселие абсолутно. ваш рассказ про старии кондиционер - predmet iskkusstva - иа перевела американцам на работе, они оценили, смеиалис тоше и даше цитируут при случае.
Акива
Кармиэль, Израиль - at 2009-11-06 02:00:57 EDT
Хорошие смешные рассказы. Неплохой стих. Прочитал с большим удовольствием. Спасибо автору.
Grateful Reader
Indianapolis, US, - at 2009-11-04 22:32:05 EDT
Dear Mr. Matlin!
Thank you for a good time. I was laughing my behind off! The poem is cutting a bit too close to the skin, though. I did enjoy it immensely, but I got goose bumps at the end. With all due respect, don’t we all wish you are mistaken in your assessment of the future? I do love this country of ours much too much and do not wish to leave it under almost any circumstances. But like you said – “Всё так знакомо! Так понятно!” Quite unsettling…

Элла
- at 2009-11-04 01:36:49 EDT
Как мы ни прятались, опять нам

Грозит социализма зверь.

Всё так знакомо! Так понятно!

Опять бежать? Куда теперь?


Ответ из Брехта:

Кто из нас не отважился драться -
Отважился умирать.

Gregory Melnitsky
Westport, CT, - at 2009-11-02 21:40:04 EDT
Dear Mr.Matlin:
Haven´t you graduated from MISI approximately in 1960?
Your poem is brilliant.But how to explain it to the naive Americans? The only what forces them to think is to point who wanted to get this result: all enemies of this country /Putin and his Kontora,Chaves,Axmadinedzhad,
Castro, Xezbolla,Xamas, also Farrakhan,many more similar persons/.

Самуил
- at 2009-10-31 23:39:04 EDT
Рассказы «Мой друг Додик до гроба» и «Герцман и Белинскер» замечательные: смешно, сочно, ярко, жизненно. Думаю, всем нам приходилось встречать таких вот жлобоватых «додиков», на которых по неведомым мне причинам почему-то никогда не обижаются... Спасибо автору.
ВЕК
- at 2009-10-31 22:55:29 EDT
Люблю Вашу прозу - сочную, умную и острую. Стиш же настолько ниже её и её недостоин, что просто помолчу о нём.


_Реклама_