©"Заметки по еврейской истории"
октябрь 2009 года


Сергей Угаров

Исповедь враженыша

(продолжение. Начало в №15 (118) 2009)

 По сталинским лекалам

«Наконец-то подох!»

Пятого марта 1953 г. в оценке происшедшего страна Советов раскололась на два диаметрально противоположных лагеря, о чем, естественно, не было ни слова ни в печати, ни по радио (телевидения тогда, фактически, не было, передачи шли для крайне узкого круга избранных). А расколола страну весть для одних о кончине, для других о смерти Сталина.

С утра 3 марта, когда было обнародовано правительственное сообщение о болезни вождя, страна замерла в тягостном ожидании. Я не отрывался от черной тарелки радиорепродуктора, ловил каждую весть. Сказать, что Сталин был для меня, как и для миллионов моих сверстников (мне было чуть-чуть больше шестнадцати) настоящим богом, значит, ничего не сказать. Он был для нас — всем!!! Его любое слово воспринималось истиной в последней инстанции, его мнение становилось непреложным законом. Я взахлеб зачитывался краткой биографией Сталина, растиражированной миллионами экземпляров, помногу раз смотрел кинокартины «Клятва», «Падение Берлина», одной из самых любимых книг для меня было «Счастье» П.Павленко. Мы, подростки, рвались на праздничные демонстрации на Красной площади, побуждаемые и движимые только одним — увидеть ЕГО! Только бы полицезреть, и это дало бы мощнейший заряд бодрости, энергии, фантастических сил. Да нам любое, самое глубокое море было бы по колено!

Моими самыми любимыми песнями были, естественно, — и могло ли быть иначе! — песни о вожде. Я их не пел, пела душа, а я благоговейно слушал. Само собой, и гимн Советского Союза с его чеканными строчками: «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил», и «Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полет. С песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет». И еще «Артиллеристы, Сталин дал приказ, артиллеристы, зовет отчизна нас…».

Как только 3 марта 53-го горестная весть о болезни вождя выскользнула из репродуктора, я едва не расплакался, весь сжался в ожидании непоправимого. А бабушка семенила по комнате крохотными шажками и вроде бы беседовала сама с собой:

— Неужели оклемается? Неужели опять выкрутится? Неужели так и не дотянуть мне до радости?

— Бабушка, ты о какой радости, когда такое горе?

— Ты, Сереженька, не обращай внимания, я о своем, старческом, — испуганно отозвалась она.

Нотки испуга я запомнил, а в причине их разобрался много лет спустя. Ближе чем бабушка, у меня в ту пору никого не было. Но то поганое время диктовало свое: люди боялись, как бы кто-то не услышал их мысли, самые потаенные.

Моя славная, моя замечательная бабушка испугалась — не за себя, а за меня: если бы кто-то подслушал ее бормотанье, она могла бы загреметь по отцовскому пути. И я бы осиротел по второму заходу…

Шестого марта, когда по радио прозвучало «после тяжелой болезни… скончался», во мне все оторвалось. И тут же я получил новый удар испепеляющей силы. Моя верующая бабушка истово крестилась и повторяла одно:

— Наконец-то подох, наконец-то…

По ее торжественно просветленному лицу разлилась радость. С печалью пополам.

Лишь спустя полвека я прочитал, что в тот же самый миг у любимейшей артистки новопреставленного Любови Орловой вырвалось — слово в слово:

— Наконец-то подох, наконец-то…

А в Ленинграде сын привечаемого Сталиным писателя Юрия Германа Алексей зашел в кабинет к отцу и в первый и последний раз увидел его без всего. Голенький Герман бегал по кабинету и повторял одно:

— Наконец-то подох, наконец-то!..

Голым слать проклятия — едва ли не высшая форма презрения.

Моя полуграмотная бабушка. Любовь Орлова. Юрий Герман. В одну секунду их, никогда не знавших друг друга, соединила и подсказала одно и то же «ПОДОХ!» испепеляющая ненависть. Они выдохнули ЭТО в надежде, что — пусть и покойник, но он их услышит. Теперь-то знаю, что это же емкое слово вырвалось из уст десятков миллионов, чьи судьбы исковеркали сталинские репрессии.

…Бабушкины слова казались кощунственно невероятными. У меня достало сил выговорить:

— Бабушка, как ты можешь? Это же Сталин!

— Потому и могу, что это Сталин. Собаке собачья смерть… Потом все поймешь.

Не знаю, откуда у нее в руках оказалась бутылка водки. Она заполнила две рюмки — себе и как бы уже ушедшему деду, чокнулась ими:

— Ну, с великой радостью! — и выпила одним глотком.

Я снова встрял:

— Разве, когда поминают, чокаются?

— А мы разве поминаем? — усмехнулась бабушка. — Поминают близких, родных, дорогих. Злодеев — не поминают. Будь дед жив, уж как бы он порадовался, уж и не чаяли дожить до такой благой вести.

Пепел памяти

С того дня в меня стала проникать правда. Сначала маленькими дозами, потом все больше и больше. С того дня пепел отца застучал в мое сердце и стучит, не переставая. Мое самое большое желание — чтобы пепел деда и прадеда стучал в сердце моего сына и моих бесценных внуков. Пепел отца — это пепел памяти о том, что БЫЛО.

В одной из работ Сталина есть примечательное, ключевое к пониманию сути будущего Иосифа Грозного воспоминание. Находясь в ссылке в Туруханском крае, он увидел убитого горем мужика: конь у него погиб.

— Чего так расстраиваешься? Не ребенок же погиб, а лошадь.

Мужик ответил по-мужиковски:

— А чего из-за ребенка расстраиваться? Его, чай, народить можно. А коня попробуй народить…

Мужиковская мудрость крепко запала в душу ссыльного революционера, профессионально грабившего банки, стала руководством к действиям. Чего жалеть даже миллионы, десятки миллионов? А бабы на что? Нарожают других. Восполнят потери, не велика печаль.

А Сталин и не печалился. Лес рубят — щепки летят — это не про него. Щепки рубят, лес летит — это его самое. Что Коба свиреп, знал, прекрасно знал Ленин. За то и приблизил, охарактеризовав «чудесным грузином». А что, разве не чудесно, что грабит банки, рискует жизнью во имя пополнения партийной казны? Ну, оставляет горы трупов охраны, кассиров, так это, гм-гм, издержки производства, зато партии есть на что функционировать. Бандитов, «бравших» банки, прозывали медвежатниками. В вождях партии и государства оказался специализировавшийся на поприще медвежатника — такого история не знавала.

Вскоре после XX партсъезда, развенчавшего культ Сталина, я был на встрече со считавшим себя потерпевшим от культа Г.И.Петровским, бывшим одним из председателей ЦИК СССР, фактически заместителем «всесоюзного старосты» М.И.Калинина, а потом попавшим в немилость и больше пятнадцати лет на посту завхоза, командовавшего уборщицами в Музее революции. Благообразный старичок в очках, при седеньких усах и холеной бородке, реанимированный к политической жизни упомянутым партсъездом, под бурные аплодисменты тысячной аудитории произнес навсегда запомнившуюся мне фразу:

— После кончины Владимира Ильича мы маленько свернули с ленинского пути.

Много позже я прочитал, что этот ангел во плоти, член партии аж с 1897 г., был Лениным особо привечаем. «Допрашивал террористку Ф.Каплан, стрелявшую в В.И.Ленина на заводе Михельсона 30.8.1918 г., подписал ей смертный приговор. Вместе с В.Д.Бонч-Бруевичем подписал постановление Совнаркома РСФСР о красном терроре в ответ на белый террор. Направил местным Советам циркулярное письмо и подписал «приказ о заложниках», в которых сетовал на «чрезвычайно ничтожное количество серьезных репрессий и массовых расстрелов белогвардейцев и буржуазии». Приказывал немедленно расстрелять всех известных Советам правых эсеров, взять значительное количество заложников из буржуазии и офицерства. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен приниматься безоговорочно массовый расстрел». (Зенькович Н. Самые закрытые люди, с. 421). Если это не почерк палача, то что же еще? Тот же почерк хорошо освоили и Бонч-Бруевич, управделами Совнаркома, и нарком юстиции Курский. Вся тройка — из ближайшего окружения Ленина.

Почему акцентирую на этом особое внимание? Да потому, что, неожиданно для самого себя, уверился, что на той памятной встрече Григорий Иванович покривил душой. Мое глубочайшее убеждение — с октября-17 по август-91 мы даже маленько не сворачивали с ленинского пути. И тот же Сталин, как и Хрущев, и Брежнев, и Андропов, не нарушал так называемых ленинских норм партийной жизни, ибо эти нормы изначально были нарушительными.

Ленин-пропагандист диаметрально противоположно отличался от Ленина-правителя. Именно при Ленине право закона получило правило: пропагандируем одно, а реализуем совсем другое. Пятьдесят пять томов собрания сочинений Ленина сотворены — за редчайшим исключением — гуманистом. Распоряжения председателя Совнаркома России состоят преимущественно из «казнить», «расстрелять», «повесить», «сгноить». Ленин как глава правящей партии и правительства весь в резолюции из двух слов: «Разобраться и расстрелять». Раз повелевается расстрелять, то предполагается лишь видимость разбирательства, его заданность, заданность расстрельная. Бедная профессура, выдавшая В.Ульянову университетский диплом юриста…

Когда Г.И.Петровский и его подельники подписывали упомянутые бумаги, они действовали по-ленински. Они были уверены: Ленин их поддержит. Как поддержал он начатое по распоряжению Свердлова расказачивание, уполовинившее число казаков. Ленин поддержал душегубские распоряжения Троцкого, Зиновьева и других своих самых ближайших сподвижников. Ленин поддержал Тухачевского, утопившего в крови участников тамбовского восстания, применившего против них газы. Крестовый поход против собственного народа открыл Ленин.

Ленин-Сталин, Сталин-Ленин

По официальной терминологии, Сталин считался продолжателем великого дела Ленина. Формулировка эта предельно точная, выверенная и подтвержденная всем ходом истории СССР.

По складу характера и направленности ума Сталин — только про себя! — не испытывал пиетета перед Лениным, с чьей подачи стал генсеком, что и открыло ему путь к абсолютной, безграничной власти. Еще при жизни Ильича он постарался ограничить его властные функции, грубо обходился с его женой, Н.К.Крупской, которой перекрывал кислород до самой ее кончины. (Ему приписали изречение: «Если товарищ Крупская не сделает соответствующих выводов, мы найдем товарищу Ленину другую вдову».)

Нельзя отказать Сталину в прозорливости. Сразу после кончины Ленина Сталин сделал гениальный ход: по его мановению пропагандистская машина принялась всячески возвеличивать каждый шаг Ильича. Когда эта кампания достигла космических высот, появилось скромненькое добавление: «Сталин — это Ленин сегодня». В публичных выступлениях Сталин отводил себе скромную роль всего лишь ученика Ленина. Сталинский Агитпроп был с этим совершенно не согласен, твердил, вбивал в голову народа, что Ленин жив, только функционирует под другой фамилией — Сталина.

Ни одного выступления генсека не обходилось без обильного цитирования. Он громил оппозицию цитатами из Ленина. Необходимость индустриализации он подкреплял тем же самым. В помощниках по раскулачиванию и коллективизации сельского хозяйства в поводырях опять же Ленин. Возможность построения социализма в одной, отдельно взятой стране обосновывалась ссылками на Ленина. Едва ли не самая сатанинская по омерзительности придумка: соратников Ленина по Политбюро (Зиновьева, Рыкова, Бухарина, Троцкого) он изничтожил и пригвоздил как бы с подачи Ленина. И сделал это настолько профессионально, что те не смогли ничего противопоставить самому настоящему шулерству, передергиванию фактов. Ссылки на Ленина приводились в отрыве от контекста времени, сугубо начетнически, по сути фальсифицировались.

В средине тридцатых годов в Одесском университете популярнее оперного тенора был один профессор философии. Перед битком набитой аудиторией он читал так: Фихте по данной проблеме думал так-то, Фейербах — так-то, Маркс — так-то, Ленин — так-то, Сталин думает так-то. Ему бы на этом поставить большую-пребольшую точку, но он продолжал: «А я думаю так-то», что и привело его в многомиллионную армию репрессированных.

В картотеке библиотеки имени Ленина я нашел перечень трудов, начинающихся «Сталин и…» После «и» шли «проблемы языкознания», «вопросы философии», «танкостроение», «авиационное моторостроение», «архитектура», «переводческое мастерство» — перечень длинный, можно приводить до бесконечности. Не было области жизни и знания, которые не были бы связаны с именем Сталина (даже «Сталин и вопросы гинекологии»). Не нашлось только одного труда — «Сталин и большевистская скромность». Нет, еще одного — «Сталин и кибернетика»: вождь отрицал ее право на существование.

Перебирал картотеку, и мне становилось не по себе за отца. В Ленинграде он отвечал за идеологический участок, был обязан по долгу службы проводить в жизнь линию партии на сталинизацию всего и вся. Идеологи сродни саперам, могли ошибиться всего один раз. Кого следовало — поддержать? Кого — приструнить? Четких рекомендаций, разумеется, не существовало. Подпись под любым документом могла оказаться роковой, таила в себе смертельную опасность.

Человек, который сомневается

Александр Иванович Угаров об этом знал. На основании многочисленных источников, косвенных данных смею утверждать: знал и не боялся ответственности. Мешало (а может быть, и помогало?!) ему то, что к делу относился творчески, не ходил в слепых исполнителях. Ориентироваться помогал и С.М.Киров, много давало и постоянное общение с А.А.Ждановым.

Погубило А.И.Угарова стремление докопаться до самых глубин, не быть просто холодным исполнителем сановной воли. Сталин мог бы закрыть глаза даже на крупные прегрешения. Но он никогда и никому не прощал сомнений в своей исключительной гениальности и априорную правоту во всем. Отец же попал в самый страшный для Сталина разряд — был человеком, который сомневается. Пусть и высказывает свои сомнения только в самом узком кругу, но где гарантия, что круг не расширится?

Один из постулатов теории управления, в том числе и теории управления социальными процессами,  опираться на тех, кто сопротивляется. Фундамент технических наук — курс сопротивления материалов (сопромат). Сопротивление руководителя руководителю — своего рода экзамен на прочность. Докажешь свою правоту, ликвидируешь базу для сомнений — получаешь надежную опору.

Увы, Сталин придерживался иной, убийственной точки зрения. Человек, который сомневается, в его команду не входил по определению, подлежал уничтожению. Так рушился фундамент партийности и государственности. Партией и державой правил генерал по фамилии Страх, диктовавший говорить только то, что положено думать. (Армянское радио спросили, что такое принцип демократического централизма. Ответ: мы точно не знаем, но это какая-то очень хитрая штука, когда каждый порознь «против», а все вместе «за»).

Прошу понять меня правильно. Я не знаю, до каких партийно-государственных высот мог подняться А.И.Угаров, но на тысячу процентов убежден, что убиение его и ему подобных — невосполнимая утрата, губительная как для страны, так и для самого Сталина.

Думающие, сомневающиеся были вырублены под корень, на их место пришли явные бездари и беспрекословно послушные исполнители. О Хрущеве уже сказано. На волне 37­‑го был подмечен бездарный Брежнев, по матери поляк, по паспорту то ли украинец, то ли русский. Когда я познакомился с его биографией, споткнулся о следующий пункт: к 23-м годам он дослужился до заместителя начальника Уральского окружного земельного управления в Свердловске — должность по тем временам почти генеральская. И вдруг — кульбит: в рабочие, студенты. Что бы это значило?

Лет пятнадцать назад в партархиве Свердловского обкома партии отыскали документ: Брежнев решением бюро губкома был исключен из партии — конец карьеры?! Как бы не так: возвращается на родину в Днепродзержинск, подается в металлурги, в 1931 г. вступает в партию, скрыв про исключение из ее рядов. Образованный член партии — карьера пошла по восходящей, в 39-м он уже секретарь Днепропетровского обкома.

Троцкистское прошлое не помешало Хрущеву стать первым секретарем ЦК. Дважды партиец Брежнев устроился в генсеки. Оба восседали на парттроне 29 лет, хотя по природе родились исполнителями, самостоятельная работа была противопоказана как одному, так и другому, как, впрочем, и К.У.Черненко, тоже выдвиженцу 37-го, так и Горбачеву. С такими «вождями» август и декабрь 1991-го были неизбежны. В истории как аукается, так и откликнется. Аукнулось в 37‑м — откликнулось в 91-м.

Если бы во мне говорила только личная обида, я не писал бы этого. Но речь идет о непреложных фактах, зачатых и порожденных Сталиным.

Зверею от утверждений, что если бы не Сталин, то нашей страны давно бы не существовало. Ну давайте же посмотрим правде в глаза. Кто пригласил Гитлера напасть на СССР? Извините за прямоту — Сталин. Элита руководства, командного состава, инженерно-технических работников — мозг страны! — были гильотинированы. Коллектив без руководства превращается в толпу, которую можно брать голыми руками. Война началась 22 июня, а уже через три с половиной месяца враг оказался на нынешней территории Москвы. Довоенная советская военная доктрина подразумевала, что война с первого дня будет проходить на территории врага. Что военной территорией окажутся вся Молдавия, Украина, Белоруссия, что переломное побоище разразится под Сталинградом, никому из генштабистов не могло даже присниться в самом страшном сне.

Это к вопросу о полководческом гении Сталина.

До сих пор не утихают дебаты, сколько же миллионов жертв на личном счету Сталина. Цифра колеблется от 30 до 90–100 миллионов, все зависит от точки и методики подсчета. Если учитывать и число не родившихся в результате жертв коллективизации, индустриализации, голода на Украине, репрессий, погибших в войну, цифра может приблизиться к 90–100 миллионам. Полвека, как нет Сталина, а его палаческое дело живо, об этом говорят демографические ямы.

«Благодаря», а не «вопреки»

Не мне судить, что бы с нами было, не родись Сталин. Я сужу о том, что произошло благодаря ему.

…Лет тридцать назад по путевке месткома я отдыхал в санатории Минеральных вод. Моим соседом по столу в столовой оказался бывший секретарь Магаданского обкома партии, работавший там в послевоенное время. «Колымские рассказы» Варлама Шаламова еще не были изданы, но то, что я услышал, с неделю не давало мне уснуть.

— Недавно внук спросил меня, — рассказывал бывший обкомовец, — дед, а что такое культ личности? Говорю, суди сам. На Крайнем Севере есть аэропорт Апапельхин, это неподалеку от Певека. Я там был в командировке, смотрю, местный авиамеханик идет — в правой руке школьный портфель, а в левой — веник. Спрашиваю, куда это ты направился? В вечернюю школу, отвечает. А веник зачем? Так зима же, говорит, южак (ветер такой, снежный) задует, можно в тундре с пути сбиться. А по пути масса замерзших зэков, вот я их и кладу так, чтобы они мне направление указывали. А чтобы их снегом не занесло, веником и обметаю.

— Внук притих, а я продолжаю. Чукчи, говорю, чем промышляли зимой? Ездили на упряжках по тундре, искали трупы беглых зэков, там же зон было видимо-невидимо. Найдет покойника, отрубит ему левую кисть и в мешок ее. Кистей пятнадцать-двадцать насобирает — и в район, к начальнику милиции, прямо на стол из мешка вытряхнет. Там по отпечаткам пальцев проверят, кто уже в мертвых, искать не надо, а чукче за каждую отрубленную кисть премия — сахар, мука, чай, питьевой спирт. Вот такие порядки были при культе личности, понял, внучок?

* * *

Так будем реабилитировать Сталина?..

Волк-одиночка, свирепый. Дети заброшены, внуков не видел и не знал, похоронить мать доверил Берия, сам не поехал. Вырезал всю родню по первой жене, резал и родню второй жены, это из области патологии. Маниакальное.

В воспоминаниях сына великого артиста И.В.Ильинского, Владимира («Московская среда», № 50, 2003) приводится такой факт: «Отцу как-то сказали, что на него был донос Сталину. Уже собирались завести дело и его арестовать, но Сталин очень любил «Волгу-Волгу», это был его любимый фильм. Ни Александров, ни Орлова — никто из «Волги» не пострадал. Да разве могли они стать врагами, если все они были любимцами Сталина?»

Как видите, сортировка доносов у Сталина была крайне простой. Поклеп на любимцев сразу отметался как ложный, на других принимался к рассмотрению, дело доводилось до сталинского, шемякина суда. Сталин ясно отдавал себе отчет в том, что доносы никчемны, составляются по далеким от порядочности и правдивости соображениям, что им место на помойке, в мусорном бачке. Но за что же тогда арестовывать так называемых врагов народа, если против них ничего нет, ни-че-го-шень-ки! Законность по Сталину — лишь видимость, лишь ширма законности, человеконенавистнический спектакль, сценическое действо, разворачивающееся в жизни, с определенным режиссером-постановщиком Иосифом Виссарионовичем фатальным концом. Сценой была вся огромнейшая держава, в зрительном зале — единственный зритель, он же режиссер, он же постановщик. По ходу зловещей пьесы предусмотрены и ремарки — «гнев в зале», «возгласы возмущения», разоблаченного тащили на эшафот под «бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овацию», под крики «да здравствует товарищ Сталин!»

Армвоенюрист Ульрих, председательствовавший на заседаниях Верховного суда СССР, заканчивал чтение очередного смертного приговора под бурные аплодисменты. Аплодисменты сотрясали зал судебного заседания и тогда, когда мой отец услышал, что его только что лишили права на жизнь. Время от вынесения приговора до приведения его в исполнение занимало несколько десятков минут. Палачи спешили, штамповка приговоров была отлажена до мелочей и поставлена на поток. О невинно убиенных Главный Вешатель сразу же забывал напрочь: нет человека — нет и проблем.

А мне как-то не по себе в толпе аплодирующих. Сам я не аплодирую, потому что никогда не смогу забыть те аплодисменты, под которые тащили к палачу моего отца… Это уже как рефлекс, из условного он выкаменел в безусловный. Говорят, время лечит. Со мной все наоборот: с годами прогрессирует нужда в отце, потребность общения с ним. По возрасту он уже давно годится мне в сыновья, его внук Александр, названный, естественно, в его честь, перерос своего деда, а я чувствую себя перед отцом маленьким ребенком. Вылечиться от этого невозможно, да у меня и желания излечиться нет и не будет. Отец — живой или давно ушедший — всегда отец, всегда в старших. То же самое и с дедом.

Коэффициент жестокости

По коэффициенту жестокости, если бы он существовал, Сталин имел бы высший балл, был бы в недосягаемых.

…На автозаводе имени Сталина для вождя собирали пуленепробиваемый «ЗИС». Настал час испытаний. Товарищ Сталин, отличавшийся взвешенностью решений и поступков, столь же серьезно отнесся и к экзамену для предназначенной ему машины. В салон посадили проектировщиков, инженеров, сборщиков — авторов столь ответственного изделия, вывезли на полигон и открыли стрельбу боевыми патронами по движущейся на полном ходу цели. Из участников бесчеловечного, циничного эксперимента никто не пострадал, сработали они на совесть. Только из машины вышли все как один седыми. Были удостоены, как тогда говорилось, высоких государственных наград, к ношению которых у них было отношение, далекое от праздничного.

Сталина давно не стало, а сталинские эксперименты над живыми людьми продолжались. После очередного испытания атомной бомбы по исковерканной, убитой земле погнали тысячи солдат — проводились военные учения в обстановке, приближенной к боевой, а защиты от радиации не было, военных бросили в смерть. У Гагарина шансов не вернуться на Землю было больше, чем выжить, но Хрущев подгонял ученых и техников: нам, видите ли, надо любой ценой опередить американцев, интересы политики перевешивали все остальное, на карту была поставлена человеческая жизнь.

До войны в авиации соперничали два летчика-антипода: Чкалов и Громов. Первый — воздушный лихач, полагавшийся на везение, на русское «авось». Второй — педант, человек-машина, проверявший надежность каждого шурупика, во главу угла ставивший безопасность и самолета (дорогого и в те нищие времена), и экипажа. Импонировал Сталину, безусловно, рисковый Чкалов, в тени которого находился Громов. Чкалов исповедовал безумство храбрых, Громов же категорически был против формулы «а нам нужна одна победа, мы за ценой не постоим». Подчиненных он приучал и задание выполнить, и остаться в живых, жестоко наказывал безрассудно храбрых, безжалостно расставался с теми подчиненными, которые не заботились о жизни солдат. Не любил принимать участие в победах, приуроченных к очередной памятной дате. До конца своих дней переживал, что в сражении за Берлин (а Сталин настаивал, что советский народ к празднованию Первомая должен получить подарок в виде поверженной столицы Германии), если бы не так торопились, могло погибнуть примерно на миллион человек меньше. Сталин его терпел вынужденно: авиационная армия Громова воевала выше всяких похвал. А после войны притормозил его служебный рост, возвышая тех, кто и поступал, и мыслил по-сталински, т. е. палачески.

До работы над книгой я как-то особо не задумывался о Сталине как семьянине, как ближнем и дальнем родственнике. То, что узнал, резко выбивалось из рамок человеческих представлений и отношений. К родне любой степени родства он относился хуже самого лютого врага.

О взаимоотношениях со старшим сыном, Яковом Джугашвили, можно судить хотя бы потому, что тот был склонен к суициду. Сдается, что и на фронт он рвался, чтобы погибнуть. Лишенный отцовской заботы, спился второй сын — Василий. От одного семейного краха до другого жила дочь Светлана, не могла появиться у отца без его соизволения. Замужем с первым мужем прожила три года, зять тестя в глаза не видел, детей дочери дед не знал даже по именам.

У меня пятеро внуков. Ни один из них не сможет ответить на простой, как яичная скорлупа, вопрос: а сколько раз они встречались со мной, дедом? Пожалуй, каждый ответит одинаково: «А разве это подсчитывается?!» И будет прав. Для моих внуков, что видеть деда, что дышать — понятия из одного ряда.

Трехлетнему ребенку показывают палец и спрашивают: «Сколько пальцев?» Он отвечает: «Один». Видит два пальца — «Два». Показывают три пальца и слышат гениальный ответ: «Много!» Внуки Сталина, вспоминая о встречах с дедом, до «много», как правило, не доходили. Сыну Василия Александру Бурдонскому в год смерти вождя всех народов было двенадцать. Встреч с дедом — по одной раз в четыре года.

Биологи считают, что одно из основных отличий человека от остального животного мира — наличие института дедушек и бабушек. Если судить Сталина по этой классификации, то можно сказать, что к человеку данная особь не относится, она скорее из человекообразных.

Родственниками — и своими, и обеих жен — Сталин тяготился. Семинарист-недоучка, сам себя возведший в бога, даже над богом, он считал, что у бога по определению не может быть родни, особенно дальней.

Биолог-историк Жорес Медведев считает, что Сталин рубил под корень Сванидзе–Аллилуевых только потому, что они были Сванидзе–Аллилуевыми, могли знать о каких-то мрачных страницах его биографии, семейных и личных тайнах. А жен многих высокопоставленных сановников в застенки привело то, что ходили в подругах Надежды Аллилуевой, тоже могли быть в тайны сталинского двора посвящены. Логика только сталинская: была в подругах, твое преступление только в том, что можешь проболтаться, а мертвые они молчат (АиФ, № 51, 2003).

Сталин был неистощим по части извлечения выгоды. Его преступления против близких и дальних родственников народу преподносились как необходимое деяние: своих не жалеет, чтобы и другим было неповадно, — это и есть верх справедливости! В сталинском истолковании.

Одно из самых страшных преступлений Сталина — он лишил свое ближайшее окружение, в которое входил и мой отец по своей последней должности, права на сомнение. Этого же права он лишил и ученых — историков, философов, экономистов, литературоведов, даже языковедов, биологов и специалистов по такой специфической отрасли, как кибернетика, которую считал буржуазной лженаукой. А ведь двигатель науки — именно сомнение в незыблемости существующих норм. Сомнение — непременный спутник и непременное условие прогресса. Новое слово способен сказать только человек, который сомневается.

Узурпация

Мой отец засомневался. Это и отправило его на плаху. А так ли уж он был неправ в своих сомнениях?

Как и каждый диктатор-палач, Сталин узурпировал в одном лице следователя, прокурора-обвинителя, адвоката и судью, выносящего не подлежащий обжалованию приговор. Уж он-то знал, где ставить запятую в давней юридической загадке «Казнить нельзя помиловать». Он предпочитал ставить ее сразу же после первого слова, считая, что политических врагов нельзя миловать.

Чем был и как спасся Хрущев при Сталине от Сталина? Избегал проявить даже проблеск мысли, косил под дурачка-увальня. Сталин еще рот не раскроет, а услужливый Никита уже грохочет во всю глотку трубой:

— Ты прав, ты прав!

Его ведь тоже слушали денно и нощно — ни одного сомнения, только в правофланговых исполнителей. Говорливый Никита Сергеевич умудрялся, произнося даже полутора-двухчасовую речь, не сказать ни одного своего слова, демонстрируя отменную память: цитатами из Сталина он шпарил наизусть, не речь, а одни ссылки на сталинские указания. Складывалось впечатление, что он даже сны видит только просталинские. Такому верному служаке и гениальному подхалиму Сталин прощал даже нередкие проявления дури, будучи уверенным: уж кто-кто, а Хрущев из своих в доску, лысину от усердия расшибет, но не продаст и не предаст. И никогда и ни при каких условиях не засомневается!

Как известно, Молотов не писал мемуаров, о его взглядах можно судить по книге поэта Ф.Чуева, вхожего в дом опального политика, записавшего сто сорок бесед с ним. Вышли и мемуары Л.М.Кагановича, сложно относившегося к Вячеславу Михайловичу. Что объединяет этих столь разных людей? Фанатичная уверенность в абсолютной правоте Сталина, ни миллиграмма сомнения. Оба после смерти Сталина прожили еще почти тридцать лет — и такое впечатление, что и послесталинские, послетиранские годы провели во внеземном пространстве, ничего не поняли или, что вернее всего, не пожелали, не захотели, не смогли понять, так и не вылезли из кареты сталинского прошлого. Поневоле возникает подозрение: да не были ли они зомбированы властным горцем?!

А не пытался ли Сталин зомбировать и моего отца? Не понял ли по каким-то одному ему ведомым признакам, что попытка обречена на неудачу? Или же не пожелал тратить время, сразу списал в расход, как списал сотни, тысячи, миллионы, списал цвет советского народа?

Мрачный спектакль

Вот я написал про цвет народа и сразу же споткнулся. В одной глубокой яме Донского кладбища прах моего отца перемешан с прахами токаря завода имени Орджоникидзе А.Гальперина, сапожника А.Чаговского, студента-первокурсника А.Бусыгина, слесаря Е.Яковлева, электромонтера Н.Потаурова, поездного электромонтера В.Крюка, обмотчика электроцеха В.Золотайкина, рабочего омского «Облстройтреста» П.Волкова, вятского печника К.Воинова, заведующего тульским кафе-пивной Н.Малофеева, приемщика ярославского автозавода Г.Рындина, подмастера орехово-зуевской ткацкой фабрики Г.Ажнова, сторожа хлебозавода С.Агафонова, метропроходчика В.Юркина, рабочего завода минеральных вод И.Серегина, медника Г.Гришина, крестьнина-единоличника А.Тришкина, возчика «Тулторга» М.Исаева, помощника машиниста С.Скачкова, ученика фрезеровщика Г.Быковского, кладовщика С.Казакова, наборщика типографии М.Базилевича, рабочего телефонной станции С.Харитонова, столяра С.Жулева, неграмотного извозчика И.Шаблера, шеф-повара гостиницы «Метрополь» Н.Воронкова, счетовода В.Зубова, кухонного рабочего И.Головкина, маляра Е.Голуба, оркестранта Большого театра Г.Адамова, аспиранта исторического факультета МГУ М.В.Келдыша (судя по всему, брата будущего президента Академии наук СССР, теоретика космонавтики, академика М.Келдыша), машинистки музея А.Солонович, пожарного В.Касьянова, осмотрщика вагонов И.Казачкова — несть им числа. Рядовые люди на рядовых должностях — они-то чем были опасны, какую угрозу могли представлять стране и партии? И на что они могли повлиять? Сталинская метла мела без разбору, лишь бы числом побольше, лишь бы застращать народ так, чтобы он и тени своей пугался.

Машинист паровоза И.Шатохин был арестован по месту жительства на станции Инза Московско-Курской железной дороги и как особо опасный госпреступник был этапирован в Москву, где и «прописался» навечно в яме Донского крематория. Сходная судьба у преподавателя межрайонной школы из Бугуруслана С.Радина, у пожарного Н.Андрианова (г.Вологда), у инженера паровозного депо В.Киреева (г.Орел) и многих-многих других. Рядовые, неприметные работники — и вдруг за ними прибывают порученцы от самого Ежова аж из Москвы, которые, как было известно, «охотились» только за крупной рыбой. Москва знала, кого брать. А местные органы, выходит, прошляпили? Вот им и приходилось, в порядке реабилитации, забрасывать еще более мелкую сеть, чтобы не ушла самая мелкая рыбешка. А в народе молва: враги-то и до наших, отдаленных мест добрались, как же это наши-то, доморощенные, их прошляпили? Пустячное дело получало огромный резонанс, еще более накаляло атмосферу всеобщего страха и запугивания.

Все это было непременной, составной частью мрачного спектакля, разыгрываемого главным режиссером Сталиным на всей территории огромной страны. Было опровергнуто бытовавшее мнение, что дальше Чукотки не сошлют: дальше суживалась дорога на тот свет. «Ежовы рукавицы» были всеохватны и всепроникающи, спасенья от них не находилось. «Была Россия царская, стала арестантская» — как пелось в частушке, за которую тоже грозил срок, не меньше десяти лет. И не было в стране человека, сверху донизу, который был бы уверен, что за ним не придут. Боялись члены Политбюро, боялся сам Ежов, боялся и Сталин набравшего вес и неохватную власть Ежова, которого следовало раздавить без промедления. Чем больше Ежов палачествовал, тем уже становилась петля на его тоненькой шее карлика, раздувшегося, по определению Сталина, до предельно опасных размеров. Ежов угодил в сотканные им самим сети, из которых была одна путина — в никуда, один в один повторив судьбу своего предшественника по массовому умерщвлению — Ягоды.

Внушителен и гробово впечатляющ перечень деятелей, с которыми не мог не сталкиваться и контактировать по роду службы А.И.Угаров.

Начну с церковных иерархов.

Иосиф, митрополит ленинградский, член Священного Синода Русской Православной церкви, в ноябре–декабре 1926 г. временно возглавлявший церковь в качестве партриарха. Расстрелян в ноябре-37.

Митрополит Ленинградский Серафим — расстрелян 11 декабря-37.

Партийный лидер Г.Е.Евдокимов, бывший первый секретарь губкома, а позже — секретарь ЦК ВКП(б). 24 августа 1936 г. приговорен в смертной казни.

Председатели Ленгорисполкома:

Н.П.Комаров (март-26 – январь-30). Расстрелян в ноябре-37.

И.Ф.Кодацкий (февраль-30 – февраль-37). Делегат шести партийных съездов, на двух избирался кандидатом в члены ЦК, на двух — членом ЦК. Был членом президиума ВЦИК и членом ЦИК СССР. Расстрелян в 37-м.

А.И.Петровский (сентябрь-37 – октябрь-38). Расстрелян в октябре-38.

Б.П.Позерн, с февраля-26 работавший ректором Ленинградского коммунистического университета, уполномоченным наркомата просвещения по Ленинграду, секретарем обкома и горкома партии (1929–1933), заведующим отделом агитации, пропаганды и печати обкома партии (1933–апрель 1937), прокурором области (апрель-37 – июнь-38). На XVI и XVII съездах партии избирался кандидатом в члены ЦК. Расстрелян 25 февраля 1939 г.

Командующие войсками Ленинградского военного округа:

А.И.Корк (16 мая 1927 – 3 мая 1928). Расстрелян 12 июня 1937 г.

М.Н.Тухачевский (5 мая 1928 – июнь 1931). Расстрелян 12 июня 1937 г.

И.П.Белов (11 июня 1931 – 29 сентября 1935). Расстрелян 29 июля 1938 г.

П.Е. Дыбенко (5 июня 1937 – 27 января 1938). Расстрелян в день вынесения приговора — 29 июля 1938 г.

Руководители управления ОГПУ–НКВД:

С.А.Мессинг (ноябрь 1921 – октябрь 1929). В день вынесения приговора (2.9.37.) расстрелян.

Ф.Д. Медведь (январь 1930 – декабрь 1934). 25 декабря 1937 г. в день вынесения приговора расстрелян.

Л.М. Заковский (январь 1930 – декабрь 1934). В день вынесения приговора 29 августа 1939 г. расстрелян. Не реабилитирован.

М.И. Литвин (январь – ноябрь 1938). Покончил жизнь самоубийством 12.11.38.

Общение, даже шапочное знакомство с каждым из этого страшенного мартиролога было смертельно опасным. А ведь перечислена только верхушка высоченной пирамиды огромной взрывной силы. Не названы партийные и советские работники рангами пониже, сотрудники аппарата, помощники и секретари, повара и водители, челядь из охраны и охранки, жены будущих репрессантов, с которыми могла общаться моя мать, дети, с которыми мог дружить мой старший брат Владимир.

В эпоху сплошного надзора и доносительства фиксировался каждый чих наблюдаемых и подозреваемых, каждое лыко шло в лубянскую строку. Отец занимал достаточно высокий пост в должностной иерархии, никак не мог не засветиться в связях с врагами народа. Рано или поздно, но он был обречен на попадание в подвалы Лубянки. Двери там открывались только на вход, пропуском на вынос была констатация смерти, подписанная тюремным доктором. И все это в полукилометре от Кремля, совсем рядом со зданием ЦК на Старой площади, еще ближе здание ЦК ВЛКСМ. Едва ли не на расстоянии протянутой руки и Верховный суд, и Прокуратура. Но ближе всего для погребенных заживо на Лубянке была зловещая яма на Донском кладбище, а для вытянувших «счастливый билет» на двадцати- или пятнадцатилетнее заточение ближе всего была Колыма.

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чудной планетой.

Сойдешь поневоле с ума:

Возврата оттуда уж нету.

Ворота Колымы были сродни лубянским: настежь на впуск и крохотной щелочкой — на волю, для немногих уцелевших в этом громадном аду, ставшем кладбищем для миллионов. Вечная мерзлота словно нехотя, но до сих пор выталкивает трупы безымянных зэков, обреченных не иметь постоянного, узнаваемого пристанища, обреченных на вечный покой неизвестно где. И это все — Сталин и от Сталина.

У вождя всех народов, как живых, так и закопанных, была счастливейшая для него особенность: он мгновенно вычеркивал из памяти всех поставленных к стенке по мановению его руки. Едва началась война, как он дал команду добить недорасстрелянных. Дважды героя Советского Союза летчика Смушкевича, пятьдесят генералов, партработников… Вождь очень боялся, что их освободят немцы. Боялся, что перевербуют. А они рвались на фронт, защищать РОДИНУ. Такие вот идейные были «враги».

Зачем обо всем этом? А без этого не понять сталинское время и самого Сталина, не понять обстановку, атмосферу, в которой жил Александр Иванович Угаров. То, что он был в поле зрения самого Сталина, не подлежит никакому сомнению.

29 августа 1934 г. Сталину, отдыхавшему на юге, поступила шифровка из Москвы: «31-го состоятся выборы правления Союза писателей. В качестве возможных кандидатур на пост (фактически первого. — С.У.) секретаря правления можно выдвинуть Угарова из Ленинграда или Позерна, или Николая Николаевича Попова. Если эти кандидатуры нереальны, может быть, целесообразно выдвинуть Константина Сергеева из Сибири или Щербакова, заместителя зав. Отделом руководящих органов ЦК. Сергеева Вы хорошо знаете. Щербаков работник типа Сергеева, хороший организатор и культурный человек.

Просим сообщить Ваше мнение.

Жданов, Каганович».

На другой же день был получен ответ: «Кагановичу, Жданову.

Секретарем правления Союза писателей можно наметить либо Угарова, либо Щербакова. Сергеева и Попова нельзя трогать. Состав президиума (Союза писателей. — С.У.) нужно пополнить Каменевым, Демьяном (Бедным. — С.У.), Юдиным, Эренбургом... Горький поступил нелояльно в отношении партии, замолчав в докладе решение ЦК о РАППе. Получился доклад не о советской литературе, а о чем-то другом... Сталин».

Первого сентября того же года Политбюро приняло решение «О составе руководящих органов Союза советских писателей», в котором был намечен состав Правления, Президиума, Секретариата ССП с учетом предложений Сталина (Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. — М.: РОССПЭН, 2001, с. 461–462, 465–466). Первым секретарем правления Союза советских писателей был избран А.С. Щербаков, сохранивший за собой и занимаемый пост в ЦК.

В письме Сталину и его ответе много скрытой информации. Послание отпускнику Сталину отправлялось оставшимся за него на партийном хозяйстве Кагановичем, пошедшим на явное нарушение установленных вождем порядков делопроизводства. Он никогда не допускал даже в газетных отчетах упоминания членов Политбюро и секретарей ЦК в алфавитном порядке, повелев расставлять их по значимости, как они, к примеру, располагались на трибуне Мавзолея.

В упомянутом письме подпись второго человека в партии, члена Политбюро Кагановича должна была стоять первой, а не после подписи ставшего лишь в феврале 1934 г. секретарем ЦК Жданова, в ту пору не входившего и в Политбюро.

Старый лис Каганович знал, что делал. Безусловно, он был полностью в курсе, что в том же августе вместе со Сталиным отдыхали Жданов и Киров, работавшие там и над «Замечаниями Сталина, Жданова и Кирова по поводу конспектов учебника «История СССР» и учебника «Новая история», опубликованными два года спустя. Жданов — соавтор генсека? Так... Ему же было поручено Сталиным выступить с приветственно-директивной речью на открытии первого съезда писателей. Уж не новый ли фаворит? И Каганович решил узнать, не грозит ли ему понижение, потому и пошел на упомянутое нарушение. Вождь все понял. Ответ Сталина, адресованный не Жданову и Кагановичу, а Кагановичу и Жданову, успокоил Лазаря Моисеевича: твое положение незыблемо. Во всяком случае, пока незыблемо.

Первой в списке предлагавшихся кандидатур фамилия А.И.Угарова. Хитрец Каганович был больше чем уверен, что товарищу Сталину не следует объяснять, кто такой Угаров, которым товарищ Сталин не мог не поинтересоваться у Кирова. И поставив свою подпись под письмом второй, а фамилию Угарова первой в списке кандидатов на работу в Союзе писателей, он дал понять товарищу Сталину, что на кандидатуре Угарова настаивает как раз Жданов, сблизившийся на отдыхе у вождя с Кировым, который тоже, естественно, за повышение своего второго секретаря горкома. Учитывал остававшийся за генсека и еще одну деталь: поскольку Жданов и Щербаков женаты на сестрах, Андрей Александрович ни за что не станет хлопотать за свояка. А указанием должности Щербакова и его характеристикой («хороший организатор и культурный человек») дал понять, что лично он как фактический глава аппарата ЦК за Щербакова, которого хорошо знает, чего не может сказать о ленинградце.

Сталин умел читать между строк и, что совершенно естественно, не упустил даже такой возможности вбить клинышек в отношения Кагановича и Жданова, предложив все-таки самим решить, чья же кандидатура предпочтительнее. Им, пугавшимся ответственности, было бы куда легче, если бы именно вождь определил, кого он видит в комиссарах над самим Алексеем Максимовичем Горьким, номинальным главой писательского Союза. Мне представляется, окончательное решение оказалось за Кагановичем как старшим по должности. Тем самым Жданов освободился от обвинений в семейственности. Как же они страшились Сталина!..

Что должность первого секретаря правления ССП по сути своей сродни комиссарской, не подлежало сомнению. Сталин как никто другой понимал: в стране, созданной, если уж совсем откровенно, по его чертежам, идеологические вожжи должны находиться в руках партии и именно поэтому строптивого Горького ни за что нельзя оставлять без присмотра. Что он только на словах высказался в поддержку метода социалистического реализма (за Сталиным — авторство термина, определившего развитие советских литературы и искусства на полвека), а на самом деле не лежит у него перо к этому методу, было ясно. Как ясно и то, что давно назрела пора выводить писательскую, да и вообще творческую вольницу из-под влияния Бухарина и его сторонников. Должность первого секретаря правления ССП была пожароопасной, требовалось обеспечить неукоснительное проведение линии партии в творческой деятельности Союза. И то, что Сталин не исключал возможности выдвижения на этот едва ли не ключевой в идеологической работе пост А.И.Угарова, свидетельствует о многом, в первую очередь о подготовке его к включению в ближний круг генсека.

Если бы отец отправился в ССП, это, полагаю, коренным образом изменило бы жизнь нашей семьи, что вовсе не значит, что 37–38-е годы миновали бы нас. Почему чаша весов склонилась в пользу А.С.Щербакова, не знаю, а гаданьями и предположениями заниматься не стану. Для меня в данном случае важно одно: попадание отца в зону повышенного, заинтересованного внимания Сталина, внимания, обещавшего самые радужные перспективы.

Дружба не в сестрах со службой

Сталин проводил четкий водораздел между дружбой и службой. Если бы А.И.Угаров не оправдал столь высокого доверия или бы проштрафился, это могло стоить Кирову столь успешно продолжавшейся карьеры: Сталин послаблений или даже поблажек не делал никогда и никому. И то, что А.И.Угаров проработал вторым секретарем горкома два г. при Кирове и еще три при Жданове, говорит о многом — оказался на МЕСТЕ. И то, что его миновал девятый вал репрессий, обрушившихся на Ленинград после убийства Кирова, тоже примечательно и многозначительно.

Сталин видел в нем перспективного партийного деятеля, перевел в Москву с дальним прицелом: он постоянно думал о ротации кадров, даже входящих в близкий круг. Хрущев это сразу понял и предпринял шаги, оказавшиеся для А.И.Угарова как реального конкурента смертельными.

Г.Зиновьев, А.Угаров, А.Кузнецов, Н.Вознесенский… Что объединяет эту четверку? Все уничтожены Сталиным в разные годы. В представлении тирана все они ленинградцы, воспитанные на традициях вольного города. Киров же и Жданов пришлые, с иммунитетом против питерской заразы самостийности, тяги к статусу вольности, особости, автономности.

Сталину казалось, что с физическим устранением Зиновьева выкорчевана и зиновьевщина, что красный Питер будет шагать в ногу с Кремлем во всем и всегда. И вдруг обнаруживается, что питерский, оказавшись во главе московской парторганизации, позволяет себе сомневаться в правоте самого товарища Сталина!!! Выходит, бацилла крамолы не вытравлена?!

Своевременно сделал надлежащие выводы А.Н.Косыгин, который попал в большие руководители на волне 37–38-го годов, за два года прошел путь от начальника цеха текстильной фабрики до председателя Ленсовета, наркома текстильной промышленности СССР. Всю жизнь был настроен просталински.

Когда началось (49-й год) следствие по «Ленинградскому делу», Косыгин был заместителем главы правительства, министром легкой промышленности. Дача его прослушивалась, со дня на день он ожидал ареста. Узнав, что среди предъявленных Н.А.Вознесенскому обвинений было и обвинение в незаконном хранении оружия, утопил в реке два пистолета, хранившиеся еще с военных времен. (Зенькович Н. Самые закрытые люди, с. 270).

Сталин Косыгина не тронул, но на крючке держал. Как держал и маршала Советского Союза, героя обороны Ленинграда Л.А.Говорова, в гражданскую служившего офицером в армии Колчака. Как держал и Хрущева, некогда правоверного троцкиста. Как держал и академика С.И.Вавилова, брата «врага народа» академика Н.И.Вавилова. Как держал и карикатуриста Б.Ефимова, брата расстрелянного публициста М.Кольцова. Много кого держал… Это было важнейшим элементом управления по-сталински.

Генсек-пахан

Он и всех членов Политбюро держал в руках, сплачивая их круговой порукой, действуя паханскими методами. Как известно, главари банд так испытывали новичков на верность: вручали нож и давали команду зарезать жертву прилюдно, производя его в убийцы, за что полагалось самое тяжкое наказание по нормам Уголовного кодекса. Для убийцы отрезался путь назад, из банды, уже не имело значения, сколько трупов на его счету, кара за злодеяния ждала одна, девятиграммовая.

Сталин не вручал своим сообщникам по Политбюро пистолеты и револьверы, он вынуждал их визировать так называемые «расстрельные списки», тем и ломал их через свое остренькое колено. Дилеммы подписать или не подписать не существовало. Отказываетесь? Не верите нашим славным правоохранительным органам? Жалеете врагов трудового народа, строящего социализм? Пособничаете агентам иностранных разведок? Да кто же вы после этого как не замаскировавшийся враг?!

И дальше по формуле великого пролетарского писателя А.М.Горького: если враг не сдается, его уничтожают. И точка. Ибо если ты не с нами, подписантами, то ты против нас.

Кремль для россиянина многие века был святым местом. При большевиках он стал местом палачества: в Кремле была расстреляна эсерка Ф.Каплан, полуслепая, которой приписали покушение на В.И.Ленина, пальбу отравленными пулями (мне лично так и не ясно, зачем было травить пули, если стрельба шла с нескольких метров?!). При Сталине Кремль стал средоточием арестов. У вызванных на прием к Сталину и его подельникам не было уверенности, что уходить они будут не под конвоем. А.А.Кузнецов был арестован при выходе из кремлевского кабинета Маленкова. Там же прямо в зале заседаний Президиума ЦК был арестован «агент международного империализма» (подобной организации, к слову, никогда не существовало) Берия. Вместо «черного воронка» использовался автомобиль министра обороны СССР.

Венцом (или верхом?!) Зазеркалья стала Красная площадь, превратившаяся в гигантское кладбище в несколько сотен захоронений. В центре величественный мавзолей, фактически та же могила. И на трибуну могилы поднимались руководители партии и правительства, приветствуя праздничные демонстрации. Советский народ приучили ликовать на кладбище, перед могильными бюстами Калинина, Жданова и других, которых такой противоестественный порядок вещей ничуть не смущал. Оболванивание народа было составным элементом управления по-сталински. Ибо, как сказал классик, веселится и ликует весь народ, так пусть и будет так. Веселится. И ликует. Но не на кладбище же!!!

Смерть как благо?..

Сталинское Политбюро — Молотов, Ворошилов, Андреев, Маленков, Берия, Хрущев, Каганович… У каждого руки в крови и не по локоть, подтверждений тому, увы, больше чем достаточно. Почему я об этом, снова и снова?!

Отец, Александр Иванович Угаров, был расстрелян в начале 1939 г. И вот я сейчас, по прошествии шестидесяти семи лет, даже не знаю, как однозначно относиться к этому трагическому для всей нашей семьи факту.

Меня одной из бессонных ночей пробила испарина, я устрашился того, о чем подумал. А подумал о том, что безвременная смерть отца была и для него, и для нас БЛАГОМ…

Я не святотатствую, как бы кощунственно это ни звучало, соединяю несоединимое: смерть отца — это ТРАГЕДИЯ-БЛАГО, это БЛАГО и ТРАГЕДИЯ. И вот почему.

У А.И.Угарова, останься он в живых, были все данные сделать блестящую партийную карьеру, стать секретарем ЦК, а возможно, и членом Политбюро, что сразу же расчувствовал Хрущев, убивавший конкурента. Но стать членом Политбюро тогда значило стать таким же, как только что перечисленные, запятнать себя. Бог уберег отца от подобной возможности, СПАС…

Кто пережил подобное, тот меня поймет. Мне невероятно тяжело дались эти строки, но я был и остаюсь предельно честным перед своим отцом, перед его незапятнанной памятью. Он для меня — чище некуда!.. И то, что он не оправдал ожиданий Сталина, делает отца в моих глазах еще выше. У Сталина было много пуль. Но в его оружейном арсенале были и пули, гибелью от которых оставалось только гордиться. Моему отцу, Угарову Александру Ивановичу, досталась именно такая пуля.

Сто лет назад моряки тонущего крейсера «Варяг» перед тем, как уйти в небытие, просигналили: «ПОГИБАЮ, НО НЕ СДАЮСЬ!» Мой отец погиб, но не сдался. Смерть встретил достойно.

Инструкции и уставы — для меня

Задолго до моего рожденья Сталин подумал и о моей жизни, да-да, и лично о моей. Сталин был системным руководителем, смотрел вперед лет на десять-пятнадцать, а то и больше. Архитектор ГУЛАГа как школы коммунизма, он не мог не задуматься и о тех, кто с малых лет попадет в эту распроклятую школу. Да что я, о каких малых летах упоминаю, если в огромное учебное заведение сталинского типа попадали и те, кто еще находился в материнском чреве!

О том, как людоедски реализовывалось спроектированное, вопиют документы, впервые опубликованные в страшной по наполненности книге «Дети ГУЛАГа. 1918–1956-х» (Москва, 2002).

Приведу из нее только малую толику, каждый из документов — обо мне: не случись счастливого стечения обстоятельств, я вполне мог разделить жуткую судьбу своих тогдашних сверстников, с которыми меня объединяло одно — я тоже был из трагического поколения «ЧСИР», членом семьи изменников Родины. И если бы не бабушка с дедушкой, вытащившие меня из рук палачей, собиравшихся после ареста отца и матери поступить со мной по закону, т. е. определить в детский дом для малолетних «чсир», я бы прошел через такие круги ада, по сравнению с которыми дантевские из «Божественной комедии» показались бы невинным приключением.

Ни дед, ни бабушка никогда не рассказывали мне о том, каким же чудом им удалось спасти меня от неминуемой гибели: шансов выжить в спецдетдоме не имелось никаких, кроме нулевых.

Много позже я узнал, что еще 15 августа 1937 г. Ежовым был подписан оперативный приказ «Об операции по репрессированию жен и детей изменников Родины». Этот карлик-палач повелевал:

С получением настоящего приказа приступите к репрессированию жен изменников Родины, членов правотроцкистских шпионско-диверсионных организаций, осужденных Военной коллегией и военными трибуналами по первой (расстрельной. — С.У.) и второй (до десяти лет лишения свобода. — С.У.) категориям, начиная с 1 августа 1936 г. Подготовка к операции (так в приказе) предусматривала: В отношении каждой намеченной к репрессированию семьи производится тщательная ее проверка, собираются дополнительные установочные данные и компрометирующие материалы. На основании собранных материалов составляются: … именные списки детей до 15 лет отдельно дошкольного и школьного возраста.

15 августа 1937 г., в день подписания это бесчеловечного приказа, мне шел девятый, грудничковый месяц. Злобный карлик, на которого даже недомерок Сталин смотрел свысока, уже по пунктикам расписал мою судьбу. Он повелел:

Жены изменников Родины, имеющие грудных детей, после вынесения приговора немедленно подвергаются аресту и без завоза в тюрьму направляются непосредственно в лагерь. Так же поступать и с осужденными женами, имеющими преклонный возраст.

Сирота — это ребенок, у которого нет живых родителей, ни отца, ни матери. Ежов считал иначе. По его мнению, ребенок, у которого только еще арестовали родителей, уже сирота. Нарком знал, что подписывал, — будет, непременно будет сиротой и скоро!

Девятнадцатая статья приказа был посвящена размещению детей осужденных:

Всех оставшихся после осуждения детей-сирот размещать:

а) детей в возрасте от 1-1,5 лет и до трех полных лет в детских домах и яслях Наркомздравов республик в пунктах жительства осужденных;

б) детей в возрасте от 3 полных лет и до 15 лет в детских домах Наркомпросов других республик, краев и областей (согласно установленной дислокации) и вне Москвы, Ленинграда, Киева, Тбилиси, Минска, приморских и пограничных городов.

Согласно статье 21-й, грудные дети направляются вместе с их осужденными матерями в лагеря, откуда по достижении возраста 1–1,5 лет передаются в детские дома и ясли Наркомздравов республик.

Скрепя сердце, Ежов вынужден был подписать и оказавшийся для меня спасительным пункт:

В том случае, если оставшихся сирот пожелают взять другие родственники (не репрессируемые) на свое полное иждивение, — этому не препятствовать.

Насчет «не препятствовать» Ежов знал, что писал: его подчиненные препятствовали и еще как препятствовали… У них был свой резон препятствовать: даже грудничок считался уже задержанным, а чем больше задержанных, тем больше шансов или получить поощрение (и материальное тоже), или продвинуться по службе. Так что как умаслили дед и бабушка свору ежовцев отдать им крохотного внука — концы ушли в воду.

Почему Ежов со скрипом подписал один из пунктов? А он таил в себе прямую опасность и для наркома лично: нарком внутренних дел был в страшной запарке, он НЕ УСПЕВАЛ.

Еще при Сталине вышла в свет пятитомная «История царской тюрьмы» М.Н.Гернета, удостоенная Сталинской премии. По недосмотру цензуры было обнародовано строго засекреченное: в тюрьмах при царе томилось СТО ТЫСЯЧ зэков. При Ежове счет пошел на миллионы, перевалил и за десяток миллионов, а новых тюрем после революции не возводилось, вот Николай Иванович спешно и наверстывал упущенное.

Первым стахановцем принято называть забойщика Алексея Стаханова. Но если все взять в сопоставлении, то окажется, что Ежов еще раньше знаменитого шахтера трудился уже по-стахановски, но НЕ УСПЕВАЛ: чем больше возводил лагерей, тем острее становилась проблема. У Сталина рос аппетит на человечину, число «врагов народа» стремительно росло, многие зэки спали только стоя. Выручало Николая Ивановича то, что росла естественная убыль: до места назначения не доезжало 20–30 процентов осужденных. На печально знаменитую Колыму везли десятки тысяч на баржах, набитых как сельди в бочке, по палубе невозможно было пройти, вповалку зэки, зэки и зэки. Если шторм, многих смывало огромной волной прямо за борт. Другие околевали от холода. Их тоже за борт, только голыми, куцая одежонка доставалась мародерствующим.

Ежов в «ежовых рукавицах»

Мне отмщение… Все-таки Бог есть на свете, есть, сильнее и гуще он карал именно карающих. Смещение и казнь бывшего фельдшера Ягоды, ставшего палачом из палачей, повлекла за собой вакханалию чисток аппарата НКВД, перенасыщенного невесть откуда проползшими «врагами народа». Пожалуй, в данном случае это примелькавшееся словосочетание не следует брать в кавычки: стахановскими методами устроившие кровопускание всему народа, они действительно были его лютыми врагами.

Чекистское место не пустовало, на смену отправленным в крематории пришли новые, еще более лютые, по сравнению с которыми отродье, вскормленное Ягодой, казалось ангелоподобным. На палаческой ниве Ежов переягодил самого Ягоду. Трудившиеся в ежовых рукавицах самоубийствовали, не ведали, что чем больше усердия, тем короче дорога в крематорий, слишком уж много они познали, эти заплечных дел профессора. В западню загнал себя и карлик с маршальскими звездами в петлицах — Ежов: чем сильнее он лютовал, тем неотвратимее приближал свой конец.

Сталин не без оснований предполагал, что усерднейший Николай Иванович копит компромат на всех без исключения, в том числе и на самое близкое окружение самого генсека, который простил бы подобную вольность, порожденную запасливостью и стремлением выслужиться, если бы не одно «но»… Возможно, сверхподозрительный Хозяин, как ему казалось, разгадал тайную цель могущественного карлика, который вел досье и на Самого в надежде спихнуть его с парттрона и самому вскарабкаться на вожделенное место, где он был бы в полнейшей безопасности и повелевал и карал, карал и повелевал, заставил бы маршировать даже мертвецов, столь высокого мнения был о себе.

Упустил лишь из виду, что у Сталина было врожденное чувство опасности, и он первым нанес упреждающий, разящий удар: Ежов был из кресла НКВД пересажен на неструганную табуретку-треногу для наркома водного транспорта, а вскоре и арестован, помещен в пользовавшуюся самой дурной славой Сухановскую тюрьму, куда обожал ездить, собственноручно выбивая нужные ему показания. Его лишили даже фамилии, в тюремных списках он значился «пациентом номер один». У оберпалача и хобби было соответствующим: собирал пули-убийцы, которые извлекались из трупов, делал аккуратную запись на конвертах — «Каменев», «Зиновьев»… Пуля, предназначенная ему, не сохранилась — слишком много чести этому палачу-пропойце. Самая лелеемая мечта, в которой Ежов страшился признаться даже самому себе: обзавестись и конвертиком с надписью «Сталин».

Каков поп, таков и приход. Применительно к Сталину, пословицу можно бы и видоизменить: каков приход, таков и поп. Мой отец для тогдашнего сталинского прихода был, явно, фигурой неподходящей, вот и пошел по «ведомству» Ежова.

Ежов понимал и то, что его дни на посту наркома сочтены. Чем усерднее он работал, тем сильнее убеждал вечно подозрительного Сталина — а не копает ли и под него, не метит ли на его, генсековское место? А у товарища Сталина была невероятная черта: с какой стороны к нему ни подойди, он всегда прав! Вот узнает, что Ежов позволил родственникам брать на воспитание сирот осужденных, и вдруг спросит:

— Товарищ Ежов, а на каком основании вы проявляете заботу о детях-чсир? У вас других забот не хватает?

И что тут возразить? А может и по-другому ту же проблему заострить:

— Товарищ Ежов, растет число погибших детей ясельного возраста по пути на этап? Что из того, что они члены семей изменников Родины?! Они же остаются советскими детьми? Или вы считаете их уже детьми без советского гражданства? Не слишком ли преувеличиваете свои права, раз отменяете статьи Конституции СССР? Лишить гражданства имеет право только Президиум Верховного Совета СССР, а не наркомат внутренних дел!

И снова все по-сталински, все правильно, один Ежов в дураках…

А мне его не жалко. Его труп давно превратился в пепел в чадящих печах Донского крематория, прах развеян неизвестно где, а страна жила по его приказам и введенным им порядкам и после 1953 года…

По введенным им инструкциям арестовали и расстреляли (по терминологии Ежова, «исполнили по первой категории») моего отца. Мать арестовали и «исполнили» уже по второй категории — на восемь лет. Старшего брата «исполняли», готовились «исполнить» и меня, проявили гуманность, решили дождаться моего восемнадцатилетия

Могло быть со мной…

Не прибери меня дед с бабушкой, что бы со мной было? А вот что.

В упоминавшейся книге «Дети ГУЛАГа» тысячи документов, писем, свидетельств, одно страшнее и трагичнее другого. Приведу часть из них. И по ним воссоздастся адова картина того, что могло бы быть и со мной. Пусть ЭТО было не со мной, но все приведенное для меня до сих пор — автобиографично, мне просто до жути страшно за себя ясельного, детсадовского, школьного. С 38-го по 56-й я жил под звездой НКВД, МВД, КГБ, которые могли растоптать меня в любой момент, я для них не был человеком, а был всего-навсего одним из десятков миллионов обездоленного племени ЧСИР, подлежавшего, в конечном итоге, сгинуть в печах крематориев. Сверхчеловеки обращались с нами как с недочеловеками.

Страх за себя, маленького, подросткового, не идет на убыль, а становится все больше по мере того, как познаю, в какое же время и в какой стране существовал на зыбких, меньше даже птичьих, правах. За умышленное убийство Уголовным кодексом положено наказание вплоть до исключительной меры. За гибель миллионов безвинных фактически никто так и не ответил, все уползли от ответственности, а многие пытавшие узников палачи закончили свой земной путь даже в ранге персональных пенсионеров союзного значения!

Персональная пенсия, к тому же союзного значения, — за особые, выдающиеся заслуги перед партией и народом. Убиение миллионов квалифицировали как выдающуюся, особо важную заслугу??!! Я теряю разум, не хочу, не могу и не смогу понять, как такое возможно.

Могут сказать, что были расстреляны Ягода, Ежов, Берия с подручными. Давайте разберемся. В приговорах по их делам ни слова не сказано, что они реализовывали курс на гулагизацию страны, превращению ее в гигантскую ЗОНУ. В приговорах по делам Ежова и Берии нет упоминания, что именно они отправили на смерть моего отца, завизировав соответствующие документы. Наконец, в приговоре Специального Военного Присутствия Верховного Суда СССР по делу Берия его самым большим преступлением названо, что был агентом международного империализма (?).

Международный империализм — общественно-экономическое понятие, явление, но отнюдь не объединение типа сообщества нескольких государств. Раз не было сообщества с соответствующими управленческими структурами, то не могло и в помине существовать агента международного империализма. Берия как подобный агент — то же самое, что и тыняновский поручик Киже; Фемида обрушилась по несуществующему адресу. Из-за ложного посыла приговор названного Спецприсутствия юридически несостоятелен, подлежит отмене, а подсудимый Берия — полной реабилитации.

Это безграмотный Хрущев наломал столько дров, устраняя с политической арены главного конкурента, отпетого уголовника судили и приговорили как политика. В Уголовном кодексе не предусматривалось наказание за попытку вывести спецслужбы из-под контроля партии и государства. Берия судили за то, что не было преступлением, и не осудили за действительно тяжкие преступления, очевидно, не считая их преступлениями. Так что один из главпалачей фактически ушел от наказания. Все в соответствии с законностью социалистической, ленинскими нормами партийной жизни. Берия уподобился своим жертвам: его тоже наказали за приписываемые преступления, а не за настоящие. У его жертв преступлений не было, лишь оговор за оговором.

Зигзаги истории порой принимают весьма причудливые очертания. Берия, ни во что не ставивший закон, тоже, как и моя мать, был арестован без санкции прокурора. Когда разобрались с этим, генеральному прокурору СССР Г.Н.Сафонову последовало указание «сверху» оформить ордер на арест деятеля № 2 в партийно-советской иерархии задним числом. Но летом 1953 г. и в прокуратуру страны проникли новые веяния, генеральный прокурор наотрез отказался визировать явную липу. Хрущев, рвавшийся в первые секретари ЦК, пришел в бешенство: прокурора, воспротивившегося нарушению законности, обвинили в том, что плохо охранял закон (а в генеральных он был еще при Сталине, с 1948 г.), скинули с должности и выкинули из партии. Никита Сергеевич люто преследовал тех, кто поступал не по-хрущевски. (Кипнис С. Записки некрополиста. Прогулки по Новодевичьему. — Москва, 2002, с. 281).

Понимаю, что судить Берия за совершенное значило судить и соучастников из Политбюро, того же Хрущева, расстаравшегося на поиске компромата на моего отца, отправившего его на расстрел. «Наш Никита Сергеевич», как его прозвали с его же подачи, тоже семь лет получал персональную пенсию союзного значения. В число его особых заслуг входила и преждевременная смерть моего отца. Какая «законность», такие и порядки, ничего общего с законностью не имеющие. Законность — это неотвратимость наказания за преступления. К ежовцам и бериевцам всех мастей это не относилось как к касте надзаконников.

А о деяниях их, деяниях кровавых — слово подлинным документам. Читаешь их, и кровь стынет в жилах…

ЗАПИСКА ИЗ ДТК ВЦИК
В КОМИССИЮ ПАРТИЙНОГО КОНТРОЛЯ
ПРИ ЦК ВКП(б) М.Ф.ШКИРЯТОВУ

9/XII-1935 г.

№ 63

Нами установлено, что состояние и тогда находившихся в тяжелом положении детдомов остается совершенно нетерпимым до настоящего времени. К числу таких детдомов относятся: Барыбинский детдом, детдом № 3 на ст. «Правда»…

БАРЫБИНСКИЙ ДЕТСКИЙ ДОМ

1) Планом МосгорОНО контингент детдома установлен в 700 чел.; на 4/XII-с.г. было 640, в то время как помещения детдома могут вместить не больше 500 чел., вследствии чего 212 детей спят по двое на одной кровати.

2) Переростки старше 14 лет в количестве 50 чел. не трудоустроены и живут в детдоме. Наряду с этим в детдоме имеется 40 дебилов, 32 трудновоспитуемых, 10 психопатов, 3 инвалида (без ноги), 1 глухонемой, 3 туберкулезных, 32 больных глазными и ушными болезнями.

3) Многие рамы не остеклены. Общее оборудование детдомов совершенно недостаточное. Часть подушек соломенные, матрацы плохие, 200 из них пришли в полную негодность, теплых одеял нет, у детей вшивость. Не хватает двести шапок, и дети ходят без головных уборов.

За отсутствием рабочих комнат и столов дети готовят уроки и читают, стоя на коленках, у кровати. На 640 воспитанников имеется только 105 ложек и столько же тарелок и стаканов. Обедают дети в две с половиной смены. 4 декабря во время завтрака часть детей пила суп из тарелок за отсутствием ложек, а потом из этих же тарелок кофе.

ДЕТДОМ № 3 на ст. «ПРАВДА»

1) Для расширения детдома приспособлены старые конюшни и поросятник бывшего совхоза. Ремонт проведен совершенно недоброкачественно и в помещениях, где живут ребята, еще сохранился запах конюшни. В детдоме скученность до такой степени, что между кроватями нет прохода.

2) Среди ребят развито воровство, и каждый день 10–15 детей после сна остаются без платья, ботинок, брюк и т.д. Педагоги в наказание таким детям дают пищу с запозданием на 1–2 часа; в школу эти ребята не ходят и сидят целый день на койке.

ЗАПИСКА ИЗ ДЕТКОМИССИИ ВЦИК В КОМИССИЮ ПАРТИЙНОГО КОНТРОЛЯ ПРИ ЦК ВКП(б)

22/XII-35 г.

№ 70

В результате невыполнения постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 31.V. с.г. в Актюбинской области детские дома находятся в крайне тяжелом состоянии. Задолженность по финансированию детских домов за третий квартал доходит до 584.900 рублей, а за весь 1935 г. 1.001.200 руб. Неполучение денег вызвало необеспеченность воспитанников детдомов обувью на 50% и бельем на 40%. Все детские дома крайне перегружены. Детские дома системы Облсобеса на 4-й квартал не получили фондов планового снабжения продовольствием и промтоварами, что плохо отражается на питании и содержании детей-инвалидов.

Среди беспризорных, появляющихся на улицах, имеются дети старше 14 лет, которых ОблОНО не принимает в детские дома, а органы НКВД не устраивают на работу.

* * *

Мой отец — Лейкин Оскар Аркадьевич был арестован в Хабаровске в 1937 году. Он работал тогда начальником краевого управления связи. Осужден был в 1938-м, умер, по сведениям ЗАГСа, в 1941-м. Мать — Полина Исааковна Акивис арестована тогда же и отправлена на восемь лет в Карлаг.

Меня поместили в детприемник в Хабаровске, где мы, дети репрессированных, содержались вместе с малолетними преступниками. На всю жизнь мне запомнился день нашей отправки. Детей разделили на группы. Маленькие брат с сестрой, попав в разные места, отчаянно плакали, вцепившись друг в друга. И просили их не разъединять все дети. Но ни просьбы, ни горький плач не помогли…

Нас посадили в товарные вагоны и повезли. Так я попала в детдом под Красноярском. Как мы жили при начальнице-пьянице, при пьянках, поножовщине, рассказывать долго и грустно…

РАМЕНСКАЯ Анна Оскаровна
г.Караганда

Маму забрали при мне, я помню, в 1950 г. мне было 10 лет. Меня отправили в Даниловский приемник, а оттуда в детский дом. В Даниловском приемнике меня били и говорили, что я должна забыть своих родителей, так как они враги народа.

КОГТЕВА Светлана Николаевна,
г. Москва
4.07.1989

Я инвалид детства. Когда родителей арестовали, я была в Евпатории в костно-туберкулезном санатории «Красный партизан». Врачи отстояли меня и содержали до поправления, пока я не стала ходить. Хотя было письмо, чтобы меня немедленно отправили в детдом, так как дети «врагов народа» не могут пользоваться нашими санаториями.

ДУБОВА Изольда Александровна

Детский дом № 1 Днепропетровска был освобожден от бывших воспитанников и целиком предназначался для детей «врагов народа». В основном это были дети военных и политработников. Ехали мы вместе с сестрами Панцержанскими (отец — адмирал флота), сестрами Кирилловыми (поэт), Камилом Фраучи (сын Артузова) и т.д.

Через некоторое время младших детей отправили в другие города, тем самым разлучив сестер и братьев с родными, некоторым изменили фамилии. В нашем детдоме был у директора заместитель по политической части, он частенько вызывал к себе для бесед, которые сводились лишь к одному, чтобы мы отказались от своих родителей.

РЫКОВА Г.М.,
г. Москва

20/1-38 г.

Дорогой Муля!

Ну, напишешь ты, наконец, или нет!

Умоляю тебя: напиши и еще — напиши! В письме мне не пиши ничего особенного. Абсолютно ничего, слышишь. Я знаю, мне явно не отдают писем от тебя. Муля, вышли мне немедленно по получении этого письма папиросы. Курить нечего. Денег нет. Тоска невозможная. Я напишу такое письмо в НКВД скоро, что меня упрячут в надежное место. Пусть, я буду рад этому!!! Они хотят, чтоб я отупел, чтоб я не мог бороться против зла, а следовательно, них, но фокус не пройдет. Господа из НКВД просчитались. Я буду бороться, кричать, звонить! Я буду везде говорить об их жестокости, прямом насилии! Я не боюсь их теперь! Долой страх!

Да здравствует борьба!

А ты, Муля, пиши, пиши и опять пиши. Жду посылки и письма.

Целую. Вова

Письмо В. Морозова своему брату Самуилу.

Мое место было с ними

Повторяюсь, меня там не было, но все это и обо мне, я мог быть ТАМ, с НИМИ.

У Расула Гамзатова в его стихотворении-реквиеме о журавлиной стае есть строчка:

… Быть может, это место для меня.

Мое место было с НИМИ, а ОНИ навсегда со мной.

В книге что ни документ, то потрясение. Но один меня потряс особенно.

Девочка предкомсомольского возраста написала матери в зону и поставила ее перед мучительным выбором: или ты, мама, признаешься, что тебя правильно обвинили в тяжких преступлениях, или напишешь, что пострадала невинно, ты честна и передо мной. Если ты, мама, ни в чем не виновата, я буду ждать тебя. Если же признаешься, что виновна, я отрекусь от тебя и тогда меня примут в комсомол. Мать, не раздумывая, написала, что осуждена справедливо и правильно. Писем от дочери, судя по всему, ставшей комсомолкой, больше не приходило, они навсегда потеряли друг друга.

На такое была способна Великая Женщина, Великая Мать, в интересах своей доченьки пошедшая в письме на подлог. Она и в тюрьме осталась Матерью…

Отрекались в те годы от родителей как врагов народа многие дети. Отрекся от отца, бывшего наркома просвещения, сын. Дочь ни на секунду не сомневалась в честности отца, сохранила верность его памяти, как бы трудно ей ни пришлось. С братом порвала всякую связь.

Отречения от родителей — сатанинская придумка сталинской своры. Хотя «вождь» не уставал повторять, что дети за отцов не отвечают, Ежов и Берия крутили свою линию, противоположную, согласовав ее с «лучшим другом всех советских детей».

С незапамятных времен считается, что основная ячейка общества — семья. Сталин, обходившийся фактически двадцать лет без семьи, планомерно вел курс на дискредитацию и разрушение самого института семьи. Лагерные дети не знали слов «папа» и «мама», их первыми словами были «зона», «барак» — таков фундамент детства. Проводился грандиозный, не знавший аналогов в истории эксперимент: а что же возведется на таком фундаменте? Шли немыслимые наслоения: лагерные дети, как и их сверстники на воле, тоже дружно распевали:

За детство счастливое наше

Спасибо, родная страна.

Счастье — жить за решеткой, под усиленной охраной, под присмотром свирепых псов? Дети, за что?!?!?!

Еще один клин в семью: Ежов постановил, что не подлежат аресту жены осужденных, разоблачившие своих мужей и сообщившие о них органам власти сведения, послужившие основанием к разработке и аресту мужей.

Вседобрейший Николай Иванович Ежов предоставил моей матери единственный шанс остаться на свободе, с сыновьями — НАСТУЧАТЬ на мужа, Угарова Александра Ивановича. Мать эти шансом не воспользовалась и никогда, ни при каких обстоятельствах не пошла бы на предательство, за что и поплатилась, ее нормальная жизнь закончилась в 38-м, раз и навсегда, а земная — сорок пять лет спустя.

Ежов, Берия под водительством Сталина создавали в Советском Союзе зону, территорию всеобщего СТУКА по горизонтали и вертикали, границы самого минимального возраста не были очерчены. Поощрялось, когда сын стучал на отца, брат на брата, дочь на мать, сосед на соседа, сослуживец на сослуживца. Когда репрессировавшиеся доживали до нового качества реабилитированных и шли узнавать, кто же был Каином, то не могли поверить, узнав правду, настолько страшна она была: стучали зачастую самые близкие, самые надежные. И опять тот случай, когда есть вина, вот она, а виноватых нет.

И в уголовном деле моего отца — показания друзей нашего дома, людей из его команды, которые были ему обязаны если не всем, то очень многим, кого он спасал и от ленинградского филиала лубянской своры, кому верил и доверял во всем. Выходит, передоверился. Но странное дело: все эти люди, фактически погубившие отца, не вызывают во мне ни лютой ненависти, ни презрения, потому что они тоже из Времени обреченных, из Племени обреченных, хотя и остались в живых, потому что обрекали на обречение. В чем-то винить их, строго говоря, некорректно: они были загнаны в угол, поставлены в такие условия, что фактически были подписантами того, что сочинял следователь, творивший дело по своему сценарию. Допускаю, что они сами кляли себя за слабодушие, трусость, но они не принадлежали сами себе, у них были родители, дети, в их руках была жизнь самых дорогих людей, вот и пришлось вынужденно(!) пожертвовать милым, чудесным, талантливым Руководителем с большой буквы Александром Ивановичем Угаровым.

Щедрость на сроки

А что еще им оставалось делать, что?!?!?! Осуждать легче всего, но надо бы прежде проверить себя, как бы ты поступил, окажись на их месте. Повторюсь, во время Великой Отечественной миллионы солдат попали в немецкий плен, а увековечен повелением Сталина лишь один, рядовой Юрий Смирнов, даже под пытками не выдавший военную тайну.

Немецкие фельдфебели образцово вели бумажное хозяйство, хранили протоколы допросов наших пленных, обратившиеся в вещественное доказательство предательства для наших трибуналов, штамповавших самые суровые приговоры для предателей, чудом выживших в плену и отправленных из лагерей фашистских в советские. Так немецкие делопроизводители даже после Победы наносили удар за ударом по нашим солдатам, офицерам, генералам, побывавшим в плену.

У членов трибуналов были свои инструкции: в плену был? Был. Вот протокол твоего допроса, военную тайну выдал? Выдал. Получай приговор. Родина щедро кормила своих защитников суровыми сроками, не входила в положение. Получалось, из огня да в полымя… Бывшие пленные оказались виновными лишь в том, что выжили под вражеским игом, чтобы у себя на Родине попасть во враги народа. А не выжили бы, из военкомата могли сообщить: ваш муж (сын, брат) погиб смертью храбрых. И не попала бы многочисленная родня в презренное племя членов семьи изменника Родины со всем вытекающими последствиями, во многом ставящими крест на будущем. Строчка в анкете «отец был в плену» закрывала дорогу к высшему образованию, служебному росту, куда ни кинься — всюду зажигается красный свет. Какой огромный урон нанесен был державе сломом судеб, наверное, уже и не подсчитать, как и не узнать, скольких же потенциальных гениев отринули от науки.

Так все сложно, просто бесконечный туннель без проблеска света. А встреться я с теми, кто давал показания на отца, как бы себя повел? Поговорили бы, от меня не услышали бы никаких претензий эти люди, заставленные так поступить зубодробительной, бесчеловечной силой. Но руки бы я им не подал, хоть судите меня за то, ни за что бы не подал, иначе меня никогда бы не понял и не простил отец.

Я был бы не я

Пришла пора поговорить еще об одном, не просто страшном, а таком, что страшнее и не бывает. Я, несмотря на все то, что пережил и испытал, счастливейший из самых счастливых, просто из породы везунчиков: мне с моей далекой от стерильности и безупречности биографией (разумеется, по меркам тех, клятых лет) никто и никогда не предлагал отречься от отца и матери.

В нашей школе был сверхотважный педагогический коллектив. Мне, Сереже Угарову, с несмываемым пятном в биографии, не препятствовали заниматься общественной работой, я был на первых ролях и в пионерской дружине (меня беспрепятственно приняли в пионеры), меня приняли в комсомол, утвердили комсомольцем на бюро райкома ВЛКСМ, дали возможность окончить школу с медалью и поступить в институт без экзаменов. И пусть меня не пустили в университет, я все-таки получил высшее образование, жил достойно: интересная работа, заграничные командировки, просто грех жаловаться, и за все это земной поклон деду с бабушкой, старшему брату Володе и школьным учителям, сформировавшим меня как личность.

Все так, но не дает покоя мысль, а что, если бы жизнь пошла по другому сценарию? Двухлетним я мог попасть, после ареста отца и матери, в детский дом, напоминающий закрытое заведение с тюремным распорядком. Если бы не умер от голода и хворей, пошел бы в школу, где бы меня идеологически обрабатывали в духе ненависти к бывшим (!) родителям, оказавшимся злейшими врагами народа. Из меня бы делали настоящего, по лекалам Сталина–Ежова–Берия, советского человека без семейного прошлого, безотцовщину. Мне бы внушали, что советский человек не может иметь фамилию врага народа, что надо отречься от родителей и сменить фамилию, власть идет на это очень охотно. Меня за это примут в комсомол, как безродительский я отмываю свою биографию, тем самым делаю карьеру, с меня берут пример. Я, как Павлик Морозов, только в новых условиях, для меня один отец — родной товарищ Сталин, моя мама — родная коммунистическая партия, я человек без прошлого, мой день рождения — день отречения от биологических родителей, с которыми я не хочу иметь ничего общего, у меня и отчество — только не «Александрович», а, допустим, «Иосифович», понятно, в честь кого. А имя, так и быть, можно и оставить, оно привычно и для меня, и для товарищей по пионерии, комсомолу, а подрасту, окажусь достойным, то и по партии.

Готов криком исходить, что это было бы невозможно, но у меня нет никаких аргументов отрицать саму возможность такого крутого поворота в жизни. Я бы очень, очень и очень твердо стоял на том, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не предал бы память отца и матери, но так считаю я, проживший, как прожил, в святости к родителям. И как мне ни неприятно, больно об этом говорить, но я не знаю, что бы делал и сделал, если бы жизнь пошла по иному кругу. Для меня очевидно одно: тогда бы это был не я, не Сергей Александрович Угаров, а совсем другой, незнакомый мне человек. И я не в ответе за его поступки, не в ответе…

ОБРЕЧЕННОСТЬ,
или
ПРЕЛЮДИЯ БОЛЬШОЙ КРОВИ

Рядом с тайной

У меня такое ощущение, что давно брожу совсем рядом с тайной причин гибели моего отца. Мне все больше и больше кажется, что мой отец, Угаров Александр Иванович, был обречен к расстрелу еще 1 декабря 1934 г., в день убийства своего непосредственного руководителя и друга, члена Политбюро и секретаря ЦК ВКП(б), руководителя ленинградских коммунистов Сергея Мироновича Кирова, убийства, которое роковым образом изменило, да просто перекорежило всю жизнь в стране на многие годы, стало поворотным пунктом к воцарению полнейшего беззакония, произвола и войне с собственным народом.

Выстрел в Смольном первого декабря — близнец другому, прозвучавшему летом 1914-го в Сараево, когда сербским студентом Гаврилой Принципом был застрелен наследник австрийского престола, что и подтолкнуло начало первой мировой войны, а в конечном итоге изменило политическую карту Европы. И тот и другой подобны стрельбе в горах, вызвали падение лавин, под которыми оказались заживо погребенными десятки миллионов. Как показало время, убийца Николаев в Смольном попал и в нашу семью: и в отца, и в мать, и в брата, и в меня, хотя я появился на свет лишь спустя два г.

Вина А.И.Угарова была, с точки зрения Сталина, бесспорной: первого декабря, в силу занимаемого им поста второго секретаря горкома партии, он оказался в курсе всех деталей происшедшего в Смольном и именно этим как носитель сверхсекретной информации обрек себя на неминуемую гибель, правда, с отсрочкой исполнения чуть больше, чем на четыре томительных года, когда каждая ночь, проведенная на свободе, была и подарком, и еще одним шагом, приближающим неминуемое, неотвратимое.

Сталин навязал свою точку зрения на трагическое событие, а именно: убийство подготовлено и организовано по политическим мотивам «троцкистско-зиновьевским отребьем», злейшими врагами партии и народа. Именно тогда он сразу развязал кампанию по истреблению своих политических оппонентов, начал массовые репрессии, приведшие к гибели миллионов ни в чем не повинных людей, точную копию того, что чуть раньше в Германии сделал Гитлер.

Такого хода событий провидчески опасался один из самых главных подозреваемых по делу об убийстве Кирова бывший член Политбюро Г.Е.Зиновьев. Его тоже бывший коллега по Политбюро Л.Б.Каменев в марте 35-го допрашивался по так называемому «кремлевскому делу» и вот что он показал: «После ареста Бакаева и Евдокимова (арестованных сразу после убийства Кирова. — С.У.) ко мне пришел Зиновьев, чрезвычайно взволнованный, и сообщил мне об этих арестах. Я его всячески успокаивал. Он был все же чрезвычайно возбужден и бросил мне фразу, что он боится, как бы с делом убийства Кирова не получилась такая же картина, как в Германии 30 июня, когда при расправе с Рэмом был уничтожен и Шлейхер. Эта параллель носила недопустимый, контрреволюционный характер. Я ее приписывал исключительно возбужденному состоянию Зиновьева и успокаивал его» (Цит. по книге «Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922–декабрь 1936. Документы». — М.: 2003. И дальше выдержки документов из этой же книги. — С.У.).

На первом листе допроса сохранилась рукописная помета Сталина: «Дурацкий допрос Каменева». Если судить по первому впечатлению, можно бы сказать, что вождя привела в бешенство именно параллель с Германией, она попала, что называется, не в бровь, а в глаз.

На самом деле все обстояло гораздо страшнее, необузданнее. Если бы Зиновьев и Каменев продолжали быть действующими членами Политбюро, Сталин не мог бы не задуматься над их словами, в которых, по зрелом размышлении, читался приговор из тех, что являются окончательными и не подлежат обжалованию, именно ему, Сталину как главе партии и народа. Но в марте–апреле 35-го оба уже были ходячими политическими трупами, от их даже самых нелицеприятных оценок Сталину, как говорится, было не жарко и не холодно. «Дурацкий допрос Каменева» — это приговор бездарным следователям, которые просто обязаны были вышибить из Каменева признание в том, что он и его напарник Зиновьев были главными (!) организаторами убийства в Смольном. Они, якобы, планировали подготовить и реализовать физическое устранение самого товарища Сталина, в чем и должен был признаться этот гнилой интеллигент, выскочка и недотепа Каменев!

В советской историографии, само собой разумеется, поддерживалась точка зрения именно товарища Сталина на те горькие события. Ее попытался видоизменить сменщик Сталина на посту главы партии Н.С.Хрущев, приписав организацию убийства Кирова самому генсеку, но, поскольку доказательной базы фактически не было, ученые-историки, хотя и далеко не все, хрущевскую версию отринули.

Возобладало уже в постсоветское время мнение, что в Смольном произошло убийство на бытовой почве, что можно считать вполне доказанным, о чем свидетельствуют и последние открытия, ставшие сенсационными. Я имею в виду передачу по первой программе телевидения «Выстрелы в Смольном. Женский след» (январь 2005 г.), ставящую, на мой взгляд, последнюю точку в этой запутанной истории, всю правду о которой знал предельно ограниченный круг лиц, стремительно редевший. В него входил и А.И.Угаров, который, в конечном итоге, стал смотреть на все последующие деяния товарища Сталина совершенно иными глазами. И по вполне понятным причинам был вынужден молчать.

Гибель друга как подарок судьбы

Дела в Ленинграде у Кирова не всегда шли гладко. На одном из пленумов обкома в 1929 г. прозвучало обвинение в его адрес в том, что он «ненастоящий большевик» и поэтому должен покинуть свой высокий пост. Только благодаря заступничеству Сталина конфликт был улажен. Киров в долгу не остался. В том же 1929-м 17 декабря состоялся пленум Ленинградского обкома, посвященный пятидесятилетию со дня рождения (21 декабря) Сталина. Больше никто из региональных руководителей до этого не додумался.

Принято считать, что отсчет зарождения культа личности идет со дня публикации в «Правде» панегирической статьи Ворошилова «Сталин и Красная армия», написанной тоже к пятидесятилетию нового вождя. Упомянутый пленум Ленинградского обкома — событие из того же ряда. В партийной печати (а иной просто и не было) заметно пошло на убыль цитирование Ленина, вытесненное обильными ссылками на высказывания «товарища Сталина». Киров в своих выступлениях показывал прекрасное знание всех ценных указаний генерального секретаря. Так что в основании сталинского культа один из основополагающих кирпичей кирпич Сергея Мироновича, убежденного в том, что иначе и быть не может. А.И.Угаров в ту пору был с ним полностью согласен, понимая, что партии, как и стране, нужна цементирующая фигура, способная покончить с разноголосицей, разбродом и метаниями, свести говорильню к минимуму. Сталину пришлось по душе высказанное Кировым: «каждый член партии должен сейчас любого оппозиционера бить в морду». Вождь и хотел бы, но не мог процитировать: не принято пользоваться словами человека другого, подчиненного уровня. А так в целом стилистика Кирова была если не полностью, но сродни сталинской.

Так что, и от этого никуда не уйти, в кировском кирпиче есть заслуга и отца.

Едва узнав о трагической вести, Сталин сразу же отправился в Ленинград. Поскольку политик в нем всегда побеждал человека, точнее, последние крохи человеческого, он еще в пути продумал, какую стратегическую выгоду можно извлечь из безвременной кончины столь близкого, даже единственного близкого ему человека. Очевидцы утверждали, что, стоя у гроба с телом С.М.Кирова, вождь с трудом удерживался от слез, хотя не исключено и другое: даже в эти скорбные мгновения он шлифовал детали грядущей выкорчевки любого инакомыслия, чтобы в живых оставались только те, кто и мыслит, и живет по-сталински. Такова была его программа-максимум, ставшая установкой на линию всей партии. Использовать гибель лучшего друга для создания и реализации столь чудовищного плана — самое настоящее предательство по отношению к нему и к памяти о нем. А разве не святотатством по отношению к памяти Кирова было повеление Сталина расстрелять его, судя по всему, любимую женщину и ее сестру? И убийство А.И.Угарова, взращенного Кировым до второго секретаря горкома, его правой руки, если не самого доверенного, то одного из самых доверенных лиц, разве тоже не было предательством памяти Сергея Мироновича?

Сталин мог бы возразить, что именно по его инициативе память о друге была увековечена, как никакая другая. Город Вятка превратился в Киров, на Кольском полуострове вырос Кировск, едва ли не в каждом областном центре появились Кировские районы. Имя Сергея Мироновича получили тысячи колхозов, библиотек, заводов и фабрик, а сколько стало Кировских улиц, проспектов и площадей — подсчету не поддается. Но это все внешние, протокольные проявления любви, а по сути же по отношению к памяти о погибшем было совершено гнуснейшее предательство, оно и только оно: началась едва ли не самая кровавая полоса в многовековой истории России.

В перводекабрьские дни незамедлительно, Сталин никому не дал времени на раскачку, началась и реализация задуманного, как водится, с физического устранения самых нежелательных свидетелей. Была подстроена гибель главного кировского охранника, на глазах которого все и произошло. Судя по фактам, погибший охранник был уже мертв, так что, выходит, смерть принял дважды. Спешка легко объяснимая: скоренько ликвидировали, чтобы не успел проболтаться, что убийца, некто Николаев, застал свою жену с Кировым, вот в припадке ревности и выхватил пистолет. Женщину подвергли допросу через пятнадцать минут после выстрела, но она была в таком шоке, что за два с половиной часа не смогла дать почти никакой информации, чему следователи были радешеньки: уж они-то понимали, с каким огнем играют, какая опасность грозит им самим, вот и включили в протокол несколько куцых, ничего не значащих фраз.

Это было и так, и не совсем так. Следователи, допущенные к такому ответственейшему делу, были вымуштрованы и вышколены, ибо непременно получали инструкции, в каком именно направлении вести дело. А в данный момент оказались в растерянности: пятнадцать минут после убийства не тот срок, за который можно заполучить вектор допроса. Тертые калачи, они тряслись от страха сильнее, чем убитая горем задержанная: предстоял путь по «минному полю», один шаг не в том направлении, и из допрашивающих можно угодить в допрашиваемые.

Рука помощи с того света

Где им было знать, что в те же часы усатый хозяин самого главного кремлевского кабинета тоже думал именно об этом, в какую же сторону поворачивать допрос, какие именно получать или вышибать (это без разницы) показания, чтобы использовать на сто, а то и побольше процентов неожиданно свалившуюся удачу: горе горем, но политики живут не эмоциями, а выгодой. И если можно выжать громадную выгоду даже из горя, каким является смерть ближайшего друга, то это следует сделать всенепременно. Весь вопрос в том, под каким соусом все подать, чтобы было максимум пользы.

Едва пришло первое донесение, молнией сверкнуло: выстрел в Смольном прозвучал пусть и неожиданно, зато крайне своевременно, его в первую очередь необходимо использовать для жесточайшей расправы с врагами. Во времена Великой французской революции Марата называли другом народа. А у нас не Мараты, а антимараты, не друзья, а враги народа. Враги народа — формула и понятная народу, и емкая, и вместительная. Любое противоправное деяние пойдет по категории антинародности, а совершивший его — враг народа! Это — как каинова печать, и пропагандистски доступно всем, поэтому будет хорошо встречено. А к врагам народ будет относиться, как к врагам, на них можно будет списать многое.

Больше недели Сталин отвел себе на шлифовку сатанинского, варварского плана. Только через девять дней Мильда Драуле, жена убийцы, явно под нажимом подписала признательные показания, дескать, муж давно вынашивал планы ликвидации не только Кирова, но и самого товарища Сталина, действовал по наводке и прямому поручению сторонников Зиновьева и близких ему Каменева и троцкистов. Сценарий раскрытия убийства писался с самого начала по лекалам самого генсека, который взял курс на физическое устранение всех оппонентов. Страна вступила в фазу жесточайших репрессий, отмашка на которые была дана именно 1 декабря 34­‑го. Вот какой кошмарный памятник лучшему другу поставил Сталин. Это была прелюдия Большой Крови.

Как известно, к сильным сторонам Сталина как политика и руководителя относились неспешность, взвешенность и основательность в подготовке решений. Все время, пока Мильда Драуле молчала, Сталин, повторюсь, вырабатывал свою концепцию, трудился над сценарием грядущих грандиозных событий, ибо, по его глубочайшему убеждению, история именно первого декабря преподнесла ему подарок такой весомости, что было бы неразумно им не воспользоваться: появился шанс раз и навсегда решительно избавиться от явных и тайных врагов и недоброжелателей.

Мильда Драуле заговорила только тогда, когда это потребовалось товарищу Сталину, и заговорила именно так, как это было нужно для концепции товарища Сталина. Можно не сомневаться, что на этот раз следователи получили детальный инструктаж, какие вопросы следовало задавать и, самое главное, что должны были услышать. К протоколу этого допроса, незамедлительно доставленному в Кремль, у товарища Сталина не было никаких претензий.

А.И.Угаров никогда не принадлежал к сторонникам Зиновьева, больше того, был его политическим антиподом, активно помогал Кирову в развенчании культа Зиновьева, влияние которого быстро сошло на нет. К Зиновьеву у Александра Ивановича было крайне негативное отношение не только как к политику, но и как к человеку. Отец не любил чванливых, самовлюбленных, не говорящих, а изрекающих, говорливых до жути (планировал издать собрание своих сочинений в двадцати двух томах, вполовину ленинского), любителей месяцами отдыхать на самых престижных, дорогих зарубежных курортах, разумеется, за госсчет. В первые годы после революции Зиновьев развязал жесточайший, кровавый террор, на его совести десятки тысяч безвинно погибших.

Но зная обо всем этом, отец знал и другое: к убийству Кирова этот давно сломанный морально деятель не имел да и не мог иметь как давно разжалованный генерал без единого солдатика ни малейшего отношения. Сталин властно приписал ему то, к чему трусливый, боявшийся и собственной тени Григорий Евсеевич никак не мог быть причастным, хотя у него были все основания не испытывать к Кирову ничего, кроме ненависти. Именно Киров постарался оставить его без сторонников, а значит, и без реальной власти, лишил возможности влиять на события даже в родном Питере.

С ярмарки к расстрельной пуле

Мнивший себя партгенералом, Зиновьев остался без войска, давно уже ехал с ярмарки, был по всем позициям бывшим: бывшим членом Политбюро, бывшим членом партии, в которой восстановился, но вскорости снова был изгнан, опять восстановлен и опять в беспартийные — как на качелях, туда-сюда, туда-сюда, никаких перспектив, кроме самых мрачных.

Пусть на суде по делу «Московского центра» в начале 1935 г. он признал, что вместе с Каменевым несет моральную ответственность за убийство Кирова, это была ложь из тех, которые во спасение. Он страшно боялся боли, а ему намекнули, что для него же лучше признаться. К рекомендациям костоломов Григорий Евсеевич отнесся с завидным пониманием, за что его «наградили» десятью годами тюремного заключения. Два с половиной года спустя новый суд, новое признание, что он и враг советской власти, и бандит, и убийца и даже террорист, но даже эти поклепы на самого себя не спасли его от расстрела в ночь после вынесения приговора.

Был в вершителях судеб, а попал на скромные должностишки — член коллегии наркомпроса, член правления Центросоюза, ссылался в Казань, Кустанай, фактически к декабрю 34-го стал никем. Вот и старался, как мог, задобрить генсека. На XVII партсъезде назвал отчетный доклад Сталина шедевром, безудержно льстил тому, кого в свое время называл «кровавым осетином»:

«Мы видим теперь, как лучшие люди передового колхозного крестьянства стремятся в Москву, в Кремль, стремятся повидать товарища Сталина, стремятся пощупать его глазами (Как это? — С.У.), а может быть, и руками, стремятся получить из его уст прямые указания, которые они хотят понести в массы». Сталина такая перенасыщенная подхалимажем лесть только настораживала, он не верил в искренность подобной метаморфозы своего лютого политического врага. Но одно из предложений опального вождь все-таки принял, это когда Зиновьев первым поставил рядом четыре фамилии — Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.

Если до первого декабря Сталин почти не прибегал к масштабным репрессиям, кроме коллективизации, то еще в Москве и по пути в Ленинград решил, что нельзя упускать такой прекрасный повод для решительных, крутых, кровавых перемен, и не стал останавливаться ни перед чем. Грубейшая подтасовка фактов, прямая фальсификация — вот что явилось фундаментом грядущих репрессий.

Момент для расправ оказался самый подходящий с двух позиций. Первая — жесточайший удар по инакомыслию, угрожавшему режиму абсолютной власти. Вторая по порядку, но первая по значимости: в стране исподволь зрело недовольство куцым жизненным уровнем, усилившееся после коллективизации, а тут такой повод показать народу его врагов, пробравшихся во власть и саботирующих проведение в жизнь линии партии, направленной на неуклонное повышение благосостояния самых широких народных масс. И народу надо подсказать: чем больше выявите тайных врагов, тем лучше будете жить. Сатанинский план, который, увы, был реализован!

У Сталина доминировали привычки и наклонности удава. Как никто другой, он умел выжидать, накидываясь на жертву именно тогда, когда усыплялась ее бдительность. Еще особенность Сталина: он не оставлял в живых свидетелей своих промахов или поражений. У него была чудовищная по преступной направленности память, он помнил всех(!), кто, на его взгляд, знал то, что знать не положено и следовало забыть. Это относилось и к тем, кто знал всю правду об убийстве Кирова. Априори, повторюсь, они были уже приговорены, обречены на смерть, кто раньше, кто позже, но всех ждало одно, страшное.

А.И.Угаров попал в этот дьявольский круг, выхода из которого не было. Оставалась лишь призрачная надежда, что ОН забудет. Но надежда эта таяла, приближался момент, когда из кировской команды в живых оставалось то ли два, то ли три человека, предпочитавших созидать, несмотря ни на что.

О том, что же на самом деле произошло тогда в Смольном, Александр Иванович молчал, не проговорился об этом даже самому близкому человеку, своей жене. Именно потому и не проговорился, что любил, думал и о будущем своих детей. Больше года после похорон Кирова он пребывал в сомнениях, стуит ли заводить второго ребенка. Ему хотелось именно сына, чтобы назвать непременно в честь Сергея Мироновича. В какой-то момент показалось, что страхи напрасны. Вот именно, показалось: плохо он знал товарища Сталина, ой как плохо! Но ведь не было человека, который мог бы спрогнозировать любой шаг вождя, так что винить себя Александру Ивановичу не в чем и не за что.

Когда жизнь товарища Сталина уже приближалась к закату, была очень популярна песня «Москва–Пекин» на музыку композитора Вано Мурадели. Автором слов был поэт Михаил Вершинин, коммуникабельный, общительный, понравившийся даже самому Мао Цзедуну. Вершинин был обласкан и Сталиным, получил квартиру в высотке на Котельнической набережной, приглашался на правительственные приемы, в посольства, был, что называется, нарасхват. И вдруг исчез, больше трех лет провел в тюрьме, так и не поняв, за что же. После смерти Сталина его досрочно выпустили, и он, воспользовавшись старыми связями, увидел свое уголовное «дело». На ордере об аресте, в левом верхнем углу, где ставили резолюции самые большие начальники, красным карандашом было начертано: «СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЕТ».

Автором этой классической формулировки, а не резолюции (какой-то поэтишка — слишком мелкая рыбешка для вождя) был сам Сталин. Александр Иванович Угаров, по его мнению, тоже слишком много знал — о причине и деталях убийства Кирова — и тем уже становился опасен. Так полагал сам товарищ Сталин, а он знал о себе, что никогда не ошибается, в том числе и по отношению к кому бы то ни было. Удав-вождь выжидал. Репрессировать А.И.Угарова в Ленинграде, конечно, можно, но лучше не надо, все-таки был правой рукой Кирова. Нет, его надо передвинуть с повышением, вот тогда и…

При Кирове в Ленинграде наладилась спокойная, деловая жизнь. Первого декабря ее взорвало, началась оголтелая кампания по выявлению врагов. Вот протокол допроса убийцы С.М.Кирова Л.Николаева. (Нельзя не обратить внимания на дату — 13 декабря из него извлечены признательные показания, полностью устроившие товарища Сталина. Только на тринадцатый день после рокового выстрела. Сначала выбили показания на него — от жены, И.Котолынова, а потом признательные — и из него.)

13 декабря 1934 г.

Вопрос:          Признаете ли Вы, что входили в к.р. (контрреволюционную. — С.У.) группу бывш. оппозиционеров, существовавшую в Ленинграде в составе КОТОЛЫНОВА, ШАЦКОГО, ЮСКИНА и др.?

Ответ: Да, подтверждаю, что входил в группу б. оппозиционеров в составе КОТОЛЫНОВА, ШАЦКОГО, ЮСКИНА и др., проводившую к.р. работу.

Вопрос:          Каких политических взглядов придерживались участники группы?

Ответ: Участники группы состояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока. Считали необходимым сменить существующее партийное руководство всеми возможными средствами.

Вопрос:          Кем было санкционировано убийство тов. Кирова?

Ответ: Убийство тов. КИРОВА было санкционировано участником группы КОТОЛЫНОВЫМ и ШАЦКИМ от имени всей группы.

Вопрос:          Какие Вы получили указания от КОТОЛЫНОВА, ШАЦКОГО по вопросу о том, как держать себя во время следствия?

Ответ: Я должен был изобразить убийство КИРОВА как единоличный акт, чтобы скрыть участие в нем зиновьевской группы.

Записано с моих слов правильно. Протокол мне прочитан. Л. Николаев.

Допросили:    Зам. наркома внудел СССР Агранов

Нач. ЭКО ГУГБ НКВД СССР Миронов

Пом. нач. ЭКО ГУГБ НКВД СССР Дмитриев

Вопреки законам физики

Круги от камня, брошенного первого декабря в Смольном, стали расходиться вопреки законам физики: чем дальше от центра, тем выше волна, загребающая все новые и новые жертвы.

Партия, похоже, не признавала объективных законов. Астрономически первый день 1937 г. — это первое января. Если судить по фактам, то первый день 37-го появился 25 октября 1917-го, в день Октябрьской революции. Николаев признавал все, что заставили признать. Допрос вел сам заместитель Ягоды всесильный Агранов, который знал, чего от него ждут. Тем более на новом посту и.о.начальника управления НКВД по Ленинградской области с самого начала декабря. А уж как он расстарался, видно по другому протоколу, предыдущему, где уже расставлены все точки над «i».

Протокол допроса И.И. Котолынова
 (проходил по картотеке НКВД как участник
троцкистско-зиновьевской организации,
знакомый Николаева. — С.У.)

12 декабря 1934 г.

Вопрос:          С какого времени существует к.р. зиновьевская организация, членом которой Вы являетесь?

Ответ: После разгрома партией зиновьевско-троцкистского блока зиновьевцы продолжали существовать как самостоятельная организация.

          Все мы, зиновьевцы, продолжали поддерживать организационные связи и все декларации ЗИНОВЬЕВА об отказе от своих антипартийных взглядов и от борьбы с партией рассматривали как маневренную тактику.

          Прямым подтверждением этой тактики является письменная директива ЗИНОВЬЕВА от 30.VI.28 г., о которой я уже показывал, дававшая установку на обман партии. Лично я вместе с другими членами организации скрыл от партии это письмо ЗИНОВЬЕВА и в последующем проводил его в жизнь. В частности, в момент возвращения в партию в августе 1928 г. я, РУМЯНЦЕВ, ТАРАСОВ И., ведя переговоры с т. ЯРОСЛАВСКИМ, фактически направлялись КАМЕНЕВЫМ, и последний после нашей информации о переговорах с т. ЯРОСЛАВСКИМ редактировал окончательный текст нашего заявления о приеме в партию.

Вопрос:          Кто является руководителем к.р. организации?

Ответ: Руководят организацией ЗИНОВЬЕВ, КАМЕНЕВ и связанные с ними ЕВДОКИМОВ, БАКАЕВ, ХАРИТОНОВ и ГЕРТИК.

Вопрос:          Кто Вам известен из состава ленинградской к.р. организации?

Ответ: В.РУМЯНЦЕВ, С.МАНДЕЛЬШТАМ, А.ТОЛМАЗОВ, Ф.ФАДЕЕВ, Я.ЦЕЙТЛИН. В индустриальном институте: АНТОНОВ, ЗВЕЗДОВ, НАДЕЛЬ М. Со всеми ними я был связан. Я был также связан с троцкистом СУРОВЫМ, кажется, высланным за к.р. деятельность. Кроме того, я был связан с НАТАНСОН до ее высылки и с БОГОМОЛЬНЫМ.

          ЛЕВИНА знаю как активного зиновьевца, предполагаю, что вокруг него группируются участники группы «23-х», в частности, МЯСНИКОВ и ЗЕЛИКСОН.

Вопрос: Кто еще кроме Вас поддерживал связи с московским центром к.р. организации?

Ответ: Связи с Москвой поддерживал также РУМЯНЦЕВ, который всегда был осведомлен и информировал меня о последних политических новостях. В частности, в одной из встреч РУМЯНЦЕВ рассказывал мне о выводе ЗИНОВЬЕВА из состава редакции журнала «Большевик». РУМЯНЦЕВ высказывал сожаление по адресу ЗИНОВЬЕВА и недовольство отношением к нему партийного руководства.

          Припоминаю, что в прошлом г. перед чисткой партии РУМЯНЦЕВ давал мне указания о необходимости готовиться к чистке, т.к., по его словам, чистка будет использована для расправы с зиновьевцами путем создания искусственных дел против них.

Вопрос: Что Вы можете показать по поводу теракта над т. КИРОВЫМ членом Вашей к.р. организации Л. НИКОЛАЕВЫМ?

Ответ: Политическую и моральную ответственность за убийство  т. КИРОВА НИКОЛАЕВЫМ несет наша организация, под влиянием которой воспитался НИКОЛАЕВ в атмосфере озлобленного отношения к руководителям ВКП(б).      

И. Котолынов 

Допросили:    Зам. нач. СПО ГУГБ НКВД СССР Люшков

Нач. 6 ОТД. СПО ГУГБ НКВД СССР Коркин

В декабре 2004 г. гигантская волна опустошила побережья Индийского океана, погибло больше трехсот тысяч человек. Подводное землетрясение было, по прикидкам ученых, по мощности эквивалентно нескольким тысячам атомных бомб, подобных той, что в августе 45-го была сброшена на Хиросиму. Взрывная сила, спрессованная в трех протоколах допросов по делу об убийстве Кирова, оказалась неизмеримо большей. Волны этого сотворенного кремлевским горцем цунами окатили всю страну, как пелось в песне о Сталине тех лет, от края и до края.

Ленинград первым замер в страхе. Оправданном страхе, тем более что местные чекисты во всем руководствовались указаниями из Москвы, не считая нужным ставить городские власти в известность о намечаемых мерах. Все совершенно секретно — таково указание Кремля. А кто восседал в Кремле, узнавать не приходилось, и так все было ясно. Вот что писал новый начальник УНКВД Заковский наркому Ягоде в служебной записке о «бывших людях» (!!!???) 

16 февраля 1935 г.

№ 26092

Совершенно секретно

 

Данными оперативного учета УГБ УНКВД по Ленинградской области (далеко не полными) устанавливается серьезная засоренность предприятий, вузов и особенно учреждений гор. Ленинграда остатками разгромленной буржуазии, крупными чиновниками бывш. государственного аппарата (в том числе и полицейского), родственниками расстрелянных террористов, диверсантов, шпионов и даже видными представителями бывшей царской аристократии, генералитета и их потомством.

 

На оперативном учете состоит:

1. Семей расстрелянных террористов, шпионов, диверсантов, участников других к.р. образований           — 941

2. Бывшей аристократии (бывш. князья, бароны, графы, столбовые и потомственные дворяне)     — 2360

3. Бывших военных чинов и чиновников (бывш. генералы, полковники, чиновники министерств, генерального штаба и др.)                                        — 1545

4. Бывших крупных помещиков, купцов, домовладельцев и спекулянтов        — 5044

5. Бывших чинов полиции (работники Жандармского управления, охранки, тюремных учреждений и др.)     — 620

6. Среднего и высшего духовенства, не состоящего в штатах действующей церкви   — 585

ВСЕГО                                                         — 11 095

 

В качестве общей характеристики необходимо отметить, что:

а) часть бывших людей, ранее уцелевшая от разгрома, не выезжала из пределов Ленинграда и живет в своих прежних квартирах;

б) осев в различных предприятиях, учреждениях, вузах, эти люди восстановили прерванные ранее связи друг с другом и с многочисленными родственниками и знакомыми, находящимися за границей; организовали так называемые «салоны», в которых обсуждаются и критикуются в антисоветском духе мероприятия Советской власти и, по существу, вырабатывается общее направление контрреволюционной деятельности;

в) эта категория людей никакой полезной деятельностью, как правило, не занята и в Ленинграде живет только потому, что эти люди являются местными уроженцами и имеют право на паспорт. По существу их пребывание в Ленинграде вредно;

г) члены семей расстрелянных шпионов, диверсантов и террористов, как косвенные участники, к ответственности привлечены не были. По ряду дел, ликвидированных сейчас, очевидна их активная к.р. деятельность. Эта категория представляет собой озлобленных и способных на всякие контрреволюционные действия людей;

д) часть лиц из указанной категории ранее репрессировалась нашими органами за активную контрреволюционную деятельность; отбыла наказание в ссылке и лагерях, но, имея родственные связи, возвратилась в Ленинград и возобновила свою контрреволюционную деятельность;

е) значительная часть — поддерживает связь с заграницей и иностранными консульствами и получает материальную помощь.  

Находящиеся в разработке агентурные дела и дела, по которым окончено и еще ведется следствие в данное время, подтверждают весьма активную контрреволюционную работу, главным образом террористического характера, так называемых бывших людей.

Исходя из вышеизложенного, считаю абсолютно необходимым в целях очистки гор. Ленинграда переселить в отдаленные места Советского Союза 5.000 семей бывших людей вышеуказанных категорий в следующем порядке:

1. Всех совершеннолетних мужчин арестовать и подвергнуть быстрой оперативно-следственной обработке.

2. Списки с подробными характеристиками рассмотреть на Особом совещании Наркомвнудела и решением последнего часть наиболее злостных заключить в концлагеря, остальных направить в ссылку. Имущество, как тех, так и других конфисковать.

3. Семьям в административном порядке предложить в кратчайший срок (10-20 дней) выехать из Ленинграда, запретив проживание во всех больших городах Союза и погранполосе.

НАЧ. УПРАВЛЕНИЯ НКВД
ПО ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ ЗАКОВСКИЙ

Сам за себя говорит и следующий документ, адресованный хозяину Кремля

ЗАПИСКА Г.Г. ЯГОДЫ И.В. СТАЛИНУ
ОБ ОПЕРАЦИИ ПО ЧИСТКЕ ЛЕНИНГРАДА

26 февраля 1935 г.

№ 50229

Товарищ Заковский предлагает провести очистку Ленинграда кампанейским путем порядком массовых арестов и массовых высылок.

Указанный способ мог бы без нужды дать пищу для зарубежной клеветнической кампании в прессе против Советского Союза, тем более, что многие из указанных лиц тесно связаны с кругами научной и технической интеллигенции как в Советском Союзе, так и за рубежом.

Полагал бы целесообразным:

1. Всех лиц, на кого имеются материалы о контрреволюционной работе, арестовать, провести расследование и рассмотреть дела на Особом совещании.

2. Провести высылку всех семей из Ленинграда, в составе которых были расстреляны члены семейств по решениям судов и Коллегии бывшего ОГПУ, запретив им проживание в Москве, погранполосе, Тифлисе, Киеве.

3. Наркомпросу провести очистку учебных заведений от социально чуждых элементов.

Все эти мероприятия провести в кратчайший срок, но не единовременно, а растянув их на два-три месяца. 

А.И.Угарову как второму секретарю горкома партии популярно объяснили, что все это делается в интересах трудящихся Ленинграда: товарищ Сталин считает, освобожденная жилплощадь предназначена для рабочего класса.

Наркома внутренних дел свирепого Ягоду регулярно информировали, как разворачивается в Ленинграде операция по «бывшим людям».

СПЕЦСООБЩЕНИЕ Л.М. ЗАКОВСКОГО Г.Г. ЯГОДЕ
ОБ ИТОГЕ ОПЕРАЦИИ ПО ВЫСЕЛЕНИЮ
«БЫВШИХ ЛЮДЕЙ»

31 марта 1935 г.

№ 139628

Совершенно секретно

 

Общий итог операции:

За 28 дней операции изъято бывших людей из г. Ленинграда и осуждено Особым Совещанием НКВД — 11702 человека, из них — глав семей — 4833, членов семей — 6239 человек.

Выявленная следствием контрреволюционная деятельность изъятых кадров бывших людей распределяется:

1. Террористическая деятельность в связи с контрреволюционными элементами в СССР за кордоном, участие в контрреволюционных группировках и контрреволюционных сборищах  — 114 случ.

2.                          Шпионская деятельность и связи         — 348 случ.

3. Распространение контрреволюционной литературы (старой), монархической, погромно-антисоветской и своего авторства (на обысках изъяты печатные и рукописные экземпляры контрреволюционной литературы)                 — 318 случ.

4. Связь с белогвардейской эмиграцией, легальная и нелегальная        — 1846 случ.

Приводим краткие характеристики типичных фигур «бывших людей», выявленных в процессе операции за отчетный период.

Бывшая знать:

Волконский В.Д. — бывший князь, сын прокурора-белоэмигранта, социальное происхождение скрыл, приемщик молокомбината.            

Гагарина Е.В. — дочь князя-камергера. Окончила Смольный институт, имела связи с бывшей знатью и с родственниками за границей. До ареста — секретарь факультета 1-го Ленинградского медицинского института.

Голицына М.К. — дочь бывшего вице-губернатора С. Петербурга. Имела связь с заграницей, через Торгсин получала валюту из Лондона. Получала персональную пенсию.     

Маслова Н.С. — бывшая княжна Волконская. С 1923 г. на пенсии.

Урусова О.В. — бывшая княжна, дочь гофмейстера царского двора. Художник-одиночка, работающая на дому.

Моль В.Ф. — бывший граф, владел имением в Себежском уезде. Скрыв прошлое, устроился на работу в качестве рабочего в архитектурно-планировочный отдел Ленсовета.

Татищева Е.В. — бывшая графиня. Инструктор института наглядных пособий.

Дризен Ф.В. — бывший барон. В 1931 г. был осужден к 3-м годам концлагеря по ст. 58. Без определенных занятий.

Таубе В.В. — бывший барон. Скрывал соц. происхождение при поступлении на работу и при получении паспорта. Счетовод оптической мастерской кассы взаимопомощи инвалидов …

Таубе В.Н. — бывший барон. Счетовод ЖАКТа.

 

А Сталину было все мало, мало, мало…

Естественно, после всего этого обстановка в городе была взрывоопасной. Вот в каких условиях приходилось, не покладая рук, работать моему отцу, Александру Ивановичу Угарову. Он не мог не понимать, что авторы-создатели ситуации были в органах и в Кремле, но плетью обуха было не перешибить, оставалось одно: крепко сжав зубы, пахать, пахать и пахать, потому что ответственности за выполнение народнохозяйственных планов и за обеспечение нормальной жизни города лично с него, А.И.Угарова, никто не снимал. И отец все это выдержал, никогда и ни на что не жаловался матери. Все-таки он был мужчиной, в самом высоком смысле этого слова.

А Сталин продолжал нагнетать обстановку. В его воспаленном мозгу крепко засело, что чем больше будет выявлено и уничтожено или изолировано так называемых «врагов народа», тем лучше пойдут дела, вот органы и старались. Естественно, все получалось с точностью до наоборот, но Сталин отказывался это понимать, а разубедить его было некому. Соратники по Политбюро устроили нечто вроде социалистического соревнования, кто больше выявит и уничтожит «врагов», по сути сами по делам своим напрашивались в категорию вредителей, лишь бы потрафить Хозяину.

Они были непревзойденными профессионалами по части угодничества, тем более что давно раскусили, сколь падок на лесть усатый вождь. Л.Каганович в конце двадцатых носил бородку, как у Бухарина, Каменева. Стоило им попасть в немилость, сразу сбрил бороду, отрастил усы, как у вождя. Усатыми были и Молотов, Орджоникидзе, Микоян.

Известно, что Сталин отдал дань антисемитизму. Еврей Л.М.Каганович, как водится, и в этом постарался быть святее папы: железной, недрогнувшей рукой изгонял из своего наркомата евреев. Таковы были сталинские вершители судеб, все свои действия подчинившие одному: делай, как Сталин, делай так, чтобы понравилось Сталину, беспрекословность и покорность, покорность и беспрекословность. А в результате — пособничество в проведении геноцида под названием «Большая Кровь». Если по справедливости — главные враги народа восседали именно в Политбюро.

Не знаю, догадывался ли об этом отец. Но больше чем уверен: такие мысли не могли не приходить ему в голову, потому что после первого декабря он не мог не прозреть, видя, что стало твориться якобы в интересах партии и народа.

Мне бабушка не раз говорила, что отец был совестливым человеком. А именно этого и не хватало в сталинском окружении. Могут спросить: если уж он был такой совестливый и правильный, почему не взбунтовался? Я сам себе задавал этот же вопрос. Ну, взбунтовался бы — и что? Погубил бы сам себя, погубил бы семью, всех близких — что бы от этого изменилось, что?!

Он работал. Работал на народ, даже в тех условиях. Разве этого мало? Он сохранил верность принципам, заложенным Кировым, сохранил верность памяти Кирова, чего и не скрывал, о чем, естественно, информировался Сам, задумавшийся: а верность А.И.Угарова покойному не перевешивает ли верность здравствующему вождю? Но команду трогать А.И.Угарова он пока не давал. Выжидал одного ему ведомого, даже крепко повысил — перевел в Москву, в ПЕРВЫЕ, дав пост, который требовал семи пядей во лбу.

В Москве у отца не сразу заладилось, аппарат горкома и обкома натужно скрипел плохо смазанной телегой, создавалось впечатление, что все словно на вокзале, в зале ожидания — а не отправят ли ТУДА? Все, начиная с секретарей горкома и обкома и кончая даже уборщицами, были убеждены, что новый первый начнет, как и положено, с чистки, полномочия на это он получил, о его первых шагах в ЦК будут судить именно по тому, сколь скоро он обновит если не весь состав, то хотя бы значительную часть.

Некоторые, правда, надеялись на то, что, поскольку предшественник, Н.С.Хрущев, оказался не в лубянских застенках, а пошел на повышение, заняв должность первого секретаря ЦК Компартии Украины, и перед этим его щедро, многозначительно проавансировали, продвинув кандидатом в члены Политбюро, то новый первый не решится трогать подобранных самим Никитой Сергеевичем, который, правда, теперь далеко, в Киеве и, в полном соответствии с нравами Старой площади, ни за что до поры, до времени не станет защищать никого из своих выдвиженцев, но все будет знать и помнить, на всякий, как говорится, пожарный случай, если и под ним погорячеет.

А.И.Угарова все эти досужие разговоры и домыслы не интересовали, он привык еще с кировских времен работать с опорой на коллектив, а ее-то как раз и не было, что не могло не тревожить. В Ленинграде и при Кирове, и при Жданове поощрялись инициативные, творчески подходящие к делу работники, в Москве же таких почти не имелось, боялись взять на себя ответственность даже по пустяшному делу, шли все утрясать и согласовывать, чтобы, в случае чего, оправдаться: выполнялось распоряжение руководства. Рядовые инструкторы шли с этим к заведующим отделами, те — к секретарям обкома или горкома, а те заручались согласием Первого, утопавшего в бумагах, с которыми в Смольном к нему и не появлялись бы.

Подобное же творилось и в райкомах. Корни этой «болезни» выявились скоро, были получены как бы по наследству от Хрущева, обожавшего радовать Сталина самыми крутыми мерами по выявлению врагов народа даже в городской и областной парторганизациях, среди партработников. Инструктор одного из райкомов был обличен в пособничестве классовым врагам: заказал канцелярские скрепки в артели инвалидов, к руководству которой, оказывается, проникли ярые троцкисты, и оказался с ними в одной камере. Другой инструктор решил отметить день рождения с друзьями в закусочной, возглавлявшейся, на беду всей честной компании, вредителем, вот и поволок он их за собой и из партии, и с работы — тоже в камеру. Секретарь райкома, чтобы не опоздать на заседание в горком, воспользовался услугами водителя-частника, как выявили чекисты, завербованного спецслужбами аж пяти разведок, вот и попал под расстрел как шпион и пособник западной агентуры. Начинающего инструктора райкома арестовали за недовыполнение нормы по выявлению врагов среди секретарей низовых парторганизаций: вместо запланированных одиннадцати он еле-еле наскреб восьмерых, чем сознательно ухудшил показатели.

Ошибка из роковых

Аппарат был в смятении: что-то делать — опасно, а не делать — обвинят в саботаже решений партии. С подобными настроениями, естественно, было не до работы. Потребовалось потрудиться, чтобы из партийного штаба выветрилась губительная атмосфера вокзального зала ожидания, чтобы исчез всепроникающий страх.

Одновременно приходилось решать еще одну проблему, не менее острую. Основную массу сотрудников составляли новички, не имевшие никакого опыта партийной работы. У Хрущева репрессии шли не по одному кругу, толковые специалисты перешли во «враги» с понятными последствиями, от новичков же отдача была пока нулевая, их следовало обучить хотя бы азам, времени же на это не отводилось. Тогда А.И.Угаров и сделал стратегическую ошибку, не оправдав ожиданий самого Сталина.

Уменьшение отдачи

Переезжая в Москву, А.И.Угаров знал, что придется тяжко, но даже не представлял, что будет настолько тяжело. Причин тому было больше чем достаточно и почти все объективного свойства. Особенно досаждала ему тень предшественника, Н.С.Хрущева, отбывшего в Киев формально — на повышение, а на самом деле выведенного из-под удара за разгром, даже погром, учиненный в Москве с кадрами. Дельные, инициативные, знающие работники гноились в тюрьмах или были «исполнены», их места заняли карьеристически настроенные несмышленыши, которых требовалось натаскивать и учить, а уж потом требовать с них отдачу. Но времени ждать не было, тратить его на раскачку никто бы и не позволил.

Хрущев затыкал дыры абы кем, лишь бы штатное расписание было заполнено и не просто заполнено, а занято верными людьми. Кроме собачьей преданности Никите Сергеевичу, за душой у них больше ничего не было, но они чувствовали себя кастой неприкасаемых. Стоило кого-то тронуть, как об этом сразу же становилось известно в Киеве, следовал телефонный звонок в Москву с рекомендацией не ломать дров. Хрущев к тому времени стал кандидатом в члены Политбюро, и с этим нельзя было не считаться, особенно если учесть, что Никита Сергеевич крайне болезненно воспринимал кадровые передвижки, предпринимаемые А.И.Угаровым, истолковывал их сугубо по-хрущевски как посягательство на его авторитет и чуть ли не подкоп лично под него.

На это можно бы и не обращать особого внимания, если бы еще не одно «но»: как кандидат в члены Политбюро Никита Сергеевич имел возможность часто встречаться со Сталиным, нашептывать ему в ухо все, что считал нужным. Объективным подходом к себе он никогда не отличался, его самооценки были непомерно завышены, в своих ошибках не признавался, полагая, что их у него и не было, а пребывание в Киеве рассматривал в качестве подготовки плацдарма для возвращения в Москву, но уже в несоизмеримо более высоком качестве, полагая, что это время не за горами, потому и воспринимал болезненно, если новый московский первый вдруг трогал его людей, хрущевских.

Круглый нуль

Хрущев был типичным представителем той сталинской волны руководства, рыцарем громкой фразы, не скупился на обещания, абсолютно ничем не подкрепленные, уверовав, что, в случае чего, всегда можно найти виновных в виде новых «врагов народа». Лично ему было выгоднее, если бы дела в Москве пошли куда хуже, чем при нем, втайне он именно этого и хотел, а уж по части вставлять палки в колеса был непревзойденным мастером: тормозить, мешать — всегда эффективнее, чем помогать. При встречах с преемником вел себя рачительным старшим товарищем, даже другом, набивался с советами, от которых проку априори и быть не могло, потому что был верхоглядом, всей картины не представлял по причине узости кругозора и интеллектуальной ограниченности.

Тормоза из Киева А.И.Угаровым явственно ощущались, хотя оснований для недовольства не было. Приходилось работать, стиснув зубы. И еще одно «открытие»: вламывал на работе куда больше, чем в Питере, а той отдачи не было.

Работая в Ленинграде, А.И.Угаров знал, что у нас все централизовано, но только в Москве понял, что зацентрализованность приближается к абсурдной. Чтобы добиться даже сущей безделицы, требовалось решение всесильного Политбюро, подмявшего под себя всю власть — и исполнительную, и законодательную, и судебную, делавшего погоду даже в науке. Функционировала тьма-тьмущая чиновников, которые ничего не решали. Складывалось впечатление, что все они прошли обучение в ведомстве ОТКАЗОВ, ложились поперек магистрального пути, поднимались лишь тогда, когда сверху поступала бумажка с волшебной резолюцией «к исполнению». Инициатива наказуема — это из того времени.

Если что и работало в полную мощь, так это бумаготворчество. Для самого пустяшного документика требовалась гора согласований, увязок и утрясок, обраставших по пути ничего не значащими резолюциями типа «принято к сведению».

В Ленинграде второй секретарь горкома А.И.Угаров чувствовал себя почти вольготно за широкими спинами Кирова и Жданова, обладавших как члены Политбюро недосягаемой пробивной силой. Торможение даже на правительственном уровне они преодолевали, получая утвердительную резолюцию Сталина, доступ к которому у них был едва ли не в любое время. Члену ЦК Угарову по мощи до члена Политбюро было далеко-далеко. Но ответственности за результативность с него никто не снимал, городу и области от него требовалась прежде всего отдача как от руководителя, а как она достигается, никого не волновало, и это, в основе своей, было правильно. Что он делал, сколько сил, энергии тратил на то или иное дело, дано было знать ему одному, потому что главным оставалось одно: что он сделал.

У настоящего руководителя в цене и в пользовании только качественные глаголы, глаголы совершенного вида — «пробил», «раздобыл», «добился», «накормил», «заплатил», «повысил», «принял», «обеспечил». Себестоимость и объем затраченных усилий — за кулисами, никаких благих намерений, обещается только то, что может быть реализовано, а с народом ведется открытый и откровенный, пусть зачастую и нелицеприятный разговор, свидетельствующий в первую очередь об уважительном отношении как к собеседникам, так и к слушателям. Того же первый секретарь МК и МГК неукоснительно требовал и от аппарата, который — не сразу! — освободился от страха, казавшегося неминуемым.

Хрущеву нравилось слыть Никитой Грозным, жестким до жестокости, унижать и третировать сотрудников, распекать по любому поводу, а то и без повода, он испытывал удовлетворение, когда вызванные на ковер падали в обморок, требовалась «скорая помощь».

Интеллигентность А.И.Угарова в МК и МГК поначалу приняли за мягкость, бесхребетность, но вскоре поняли, сколь обманчивым оказалось первое впечатление. Оказалось, новый Первый предельно требователен, не дает спуску, закручивает гайки так, что вроде бы и не продохнуть, дышать же стало куда как легче, а работалось — все интереснее и поучительнее. Но ситуация, увы, была далека от благостной, а по ряду параметров становилась все хуже, хотя вины А.И.Угарова в том и не было, все объяснялось объективными причинами, но от этого ему не становилось легче.

Сказались катастрофические последствия многолетнего погрома, устроенного в столице Хрущевым, который был инициатором арестов партийной, советской, комсомольской и профсоюзной верхушки. Уже говорилось, что только трое из 38 секретарей обкома и горкома партии чудом остались на свободе — это какая же кадровая чехарда творилась: 55 741 репрессированных руководителей только за два года — это был полный нокаут, приведший к парализации всего и вся.

С января 1932 г. Хрущев — второй, а с января же, но уже 1934 г. — первый секретарь столичного горкома партии, так что на Москве он княжил ровно шесть лет. Все партийные работники городского и районных звеньев в ранге секретарей и заведующих отделами подбирались и утверждались именно им. Без согласия горкома были немыслимы кадровые назначения и передвижки ни в Моссовете, ни в райисполкомах, ни на крупных промышленных предприятиях, ни на железной дороге.

Получается, Хрущев крестовым походом против врагов народа, подобно известной унтер-офицерской вдове, сам себя высек? И да, и нет. Он же был Сталиным городского разлива, не больше и не меньше. Товарищ Сталин уничтожал своих же назначенцев и выдвиженцев, ему это в вину ставить опасались. Так что и выдвигая, а потом подводя того же под расстрел, Хрущев все делал по Сталину, поощрявшему усердие не по разуму.

«Нет таких крепостей»…

Реанимировать Москву и Подмосковье предстояло А.И.Угарову. Товарищ Сталин пообвык давать указания афоризмами типа: «Нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики». Александр Иванович был большевиком, ему надлежало не только восстановить порушенное сверхусердием Хрущева по репрессивной части, но и ускоренно зашагать вперед.

Грибоедовский полковник Скалозуб изрек про Москву, пострадавшую во время войны 1812 г.: «Пожар способствовал ей много к украшенью». Сталин следовал той же логике, считая, что все кровавые репрессии были только во благо столице, как и всей стране, ибо она освободилась от врагов народа, чем созданы все условия для стремительного продвижения вперед, к коммунизму. Он и ХVIII съезд партии назвал съездом строителей коммунизма, площадку для которого расчистил так, как если бы для укрепления моста рушили опоры. Но перечить товарищу Сталину не приходилось, это было бы хуже самоубийства. Смерть по доброй воле можно выбрать и безболезненную, а от рук сталинских палачей… — прямо мороз по коже.

Почти пятьдесят шесть тысяч репрессированных… На их уничтожение ушло два года, а на замену требовалось не меньше десяти лет: многие из них были специалистами высокой, а то и высочайшей квалификации, с огромным опытом, академиками в своем деле, а на их места пришли приготовишки, которые просто пока не тянули. Вполне возможно, когда-нибудь они бы не только достигли уровня предшественников, но и превзошли их, но это даже и не завтра, и не послезавтра, а времени на ожидание их, так сказать, совершеннолетия никто дать не мог, тем более сам Сталин, автор этой противоречивой, безвыходной, а если еще точнее, преступной ситуации, где одно напрочь исключало другое.

Беда была и в том, что в каждом регионе бесчинствовали свои Хрущевы, и там тоже правил кадровый голод. Переманить чудом уцелевших специалистов в столицу — а с чем же, вернее, с кем же останется провинция? Такой подход государственным назвать никак нельзя, а А.И.Угаров был прежде всего державником. Вот и ломал голову в беспросветной темноте, про себя на чем свет стоит кляня Никиту Сергеевича.

Проблем у столицы было — не счесть и все главные. Кардинальная помощь была только в руках Политбюро, но не в силах первого секретаря включить московские вопросы в повестку заседаний всесильного органа. Отправлял докладные, письма, предложения в ЦК, но все глухо, как в сломавшемся телефоне-автомате — «Ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа» и так до бесконечности.

В объемистом томе «Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б). Повестки дня заседаний» (Том 2, 1930–1939, Каталог. Москва, 2001) фамилия А.И.Угарова упоминается три раза. 28 мая 1932 г. он утверждался в должности второго секретаря Ленинград­ского горкома партии. 7 апреля 1937 г. был приглашен на обсуждение вопроса об организации курсов усовершенствования парткадров, согласно резолюции последнего пленума ЦК ВКП(б). Вместе с ним были Жданов, Хрущев, Мехлис, Стецкий, Яковлев и другие. Этот же вопрос обсуждался и на следующем заседании Политбюро, куда были вызваны те же и Маленков. Став первым секретарем в Москве, на заседание Политбюро, как это ни странно, больше не попадал. И самые актуальные, глобальные для столицы и Подмосковья вопросы на Политбюро не решались, за исключением частностей.

Все происходящее в стране было завязано на Сталине, на Политбюро, даже решение такого, казалось бы, простого вопроса, кого назначить начальником экспедиции по снятию со льдины папанинцев. Об отпуске Щербакову, о начальнике сектора машиностроения Госплана, о выпуске «Правды» 23 февраля. О месячнике стахановского движения в Московской области. О печатях для участковых избирательных комиссий. О встрече папанинцев. О стахановском месячнике на лесозаготовках по Свердловской области. О паспортном режиме в Алма-Ате. О ходе сбора денежных налогов в деревне в Московской и Рязанской областях. О работе угольных шахт первого и второго мая. О плане выращивания в совхозах племенных баранов. О военных атташе в Литве и Латвии. Рассматривалось по 40-50 вопросов в день, многие из которых могли бы решить даже не первые, а десятые лица наркоматов, но Сталин предпочитал держать в руках и самые тонкие нити. Очередь из вопросов на Политбюро растягивалась на несколько недель, а то и месяцев, что вынести на обсуждение — решал только Сам. Были вопросы и срочные. Уехал А.И.Угаров в Москву, и уже 23 февраля 1938 г. на Политбюро второй секретарь Ленинградского обкома партии А.Кузнецов был утвержден и вторым секретарем горкома партии.

По части нагрузки Политбюро особенно пекся первый секретарь ЦК компартии Украины Н.С.Хрущев. Он разогнал все обкомы партии, вот и присылал на утверждение списки членов оргбюро обкомов, органа, уставом партии не предусмотренного. До Москвы руки Политбюро фактически не доходили.

Дошли лишь 15 октября 1938 г., когда на обсуждение вынесли вопрос, подготовленный при активном участии первого секретаря ЦК Компартии Украины: «Об ошибках руководства Московской организации ВКП(б)», на котором и была решена судьба А.И.Угарова. На заседание он пришел при должности к 22-15. Вышел через час двадцать пять, в 23-40, фактически уже никем, с клеймом врага народа — прямо в никуда.

По части его клеймения не преминул отличиться Хрущев, сплясавший гопака на поверженном конкуренте-сопернике. Да и остальные члены Политбюро — Молотов, Каганович, Микоян, Ворошилов — тоже не отмалчивались, как всегда, тонко чувствуя направленность мер, которые последуют. Синхронно с общим хором вытащил из-за пазухи увесистые камни и Жданов, который совсем недавно, еще в феврале, на оргпленуме МК и МГК, избиравшем нового первого, не поскупился на самые лестные слова в адрес А.И.Угарова. Если из его выступлений на февральском пленуме и на заседании Политбюро изъять бы фамилию тогда восхваленного, а теперь распятого, то можно бы было подумать, что речь идет о совершенно разных людях.

Такова была подлинная цена большевистской принципиальности: аргументы и суждения всегда подгонялись под заданность, довлело стремление непременно угодить человеку с трубкой, попасть в струю. На первом плане — забота о собственной шкуре, именно поэтому вождь слышал от соратников только одно: он гениален, он всегда и во всем прав. От членов Политбюро не отстал и бывший председатель Моссовета, а в ту пору заместитель Молотова по Совнаркому СССР Н.А.Булганин.

О том, что решение было скоропалительным, свидетельствует тот факт, что лишь десять дней спустя, 25 октября, на Политбюро решился вопрос «О секретарях Московского обкома и горкома ВКП(б)». Преемником, после долгих сомнений Сталина, стал А.С.Щербаков, первый секретарь Горьковского обкома. Санкция на арест члена ЦК партии, депутата Верховного Совета СССР А.И.Угарова была выдана раньше. Предчувствия отца не обманули, все шло к тому, к чему и пришло. Сгинула последняя надежда, впереди мертвяще зияла черным черная чернота. Тюремное заключение, следствие, суд с определенным еще в зале заседаний Политбюро неотвратимым приговором… Жизнь закончилась в 23-40 15 октября, все, что потом, уже не жизнь, а ожидание мига, когда поставят к стенке. Бывалые исполнители успокаивали, что смерть прилетит раньше, чем донесется звук выстрела: пуля стремительнее звука больше чем в два раза.

Палачи, которые — жертвы

Долго не решался написать то, что сейчас последует, но и не написать, видимо, так и не смогу. Судя по источникам и по воспоминаниям, и Ягода, и Ежов были, до того как попали в главные по человекорубкам, масштабным, исполинских размеров человекорубкам, в общем-то нормальными, более того, даже приятными людьми. Ягода, например, очаровал самого Максима Горького, стал чуть ли не другом дома, вскружил голову красавице жене писательского сына, слал Алексею Максимовичу содержательные письма в Сорренто, и, кажется, ни одно не осталось без ответа. Горький был в восторге от устроенной Ягодой «экскурсии» по строительству Беломоро-Балтийского канала. Сознательно отметаю то, что главой сыскного ведомства выполнялось поручение Сталина заковать писателя чрезмерным вниманием. Горьковеды до сих пор до хрипоты спорят, распознал ли пролетарский писатель подлинную цель внимания столь одиозного деятеля, хотя бесспорно одно: он и сам жаждал встреч с комиссаром государственной безопасности первого ранга, хотя и не мог не знать, что тот дирижирует организацией судебных процессов, проходящих с попранием законности. Получается, было в Генрихе Ягоде что-то располагающее к себе: не мог же Горький столько лет пребывать в слепцах!

И Ежов не с самого же рождения был свирепым, безжалостным, алчным до крови. В молодости он пребывал в заводилах, в любой компании в центре внимания, сыпал прибаутками, лихо отплясывал, прослыл, несмотря на росточек, сердцеедом, добрым, заботливым, отзывчивым и ласковым. Вот и возникает вопрос вопросов: что же должно было случиться, чтобы они выродились в тех, кем вошли в историю с самого черного, самого мрачного входа? Что же вытащило из них ТО, бесчеловечное, о существовании которого они и сами не подозревали? Ответ — прост: истребовала Система, созданная Сталиным. Не будь ее — оба, это мое глубочайшее убеждение, прожили бы в полном неведении относительно того, на что же они, оказывается, способны, проявили бы природный организаторский талант на противоположном поприще.

В первом, еще сталинском варианте Гимна СССР были слова: «Нас вырастил Сталин». И пусть Ягода был подмечен еще Лениным и Дзержинским, ЯГОДОЙ, типично по-геростратовски вляповшимся в историю, он был взращен именно Сталиным, как и Ежов. Сталиным, холившим в них самое низменное. А у кого не холил низменного, тех безжалостно истреблял, ибо нуждался прежде всего в пособниках, повязанных кровью многочисленных жертв произвола, накрывшего всю державу черными крылами ГУЛАГа.

Одно из самых тяжких преступлений Сталина — жертвами ГУЛАГа стали сами карающие органы, независимо от должности и звания, растленные вседозволенностью и денным и нощным трудом у бесконечного конвейера, отправляющего ни в чем не повинных в никуда. Они слепо выполняли все директивы, придумывали преступления, за которые и свирепо карали. Что, авторы сценария по делу моего отца, моей матери и моего брата не знали, что за ними нет никакой вины? Конечно же, знали. И определяли в преступники, приписав то, чего и быть не могло. Сталин отобрал у господа бога право распоряжаться человеческими жизнями и передал им, как бы превратив их в наместников всевышнего. Свершилось святотатственное самозванство, за тягчайшие грехи щедро одаривались наградами, званиями, постами, квартирами, всевозможными благами. Палачи и не подозревали, что сами были ЖЕРТВАМИ Системы, которую столь кроваво лелеяли. Только придя к этому, на первый взгляд, парадоксальному выводу, я разобрался сам в себе, понял, почему во мне нет ненависти к прямым исполнителям — убийцам моего отца, а только презрение. Я их никогда не прощу, но я понимаю — убивающий камень в их руки вложила Система, созданная по сталинским лекалам.

Вот и настал черед рассказать о двоих, чей камень был направлен в моего отца.

Его прах среди тысяч других жертв сталинского режима свален был в огромную яму рядом с Донским крематорием. А на самом престижном в стране Новодевичьем кладбище есть могила некоего Петра Николаевича Магго, умершего своей смертью в 1941 г. в возрасте шестидесяти двух лет, одного из самых засекреченных сотрудников НКВД, о подлинной профессии которого в полном неведении были даже жена и домочадцы. В партию он вступил в 17-м, попал в чекисты, скоренько продвигался по службе: начал с надзирателей, потом оказался в начальниках внутренней тюрьмы ВЧК, комендантом домов ОГПУ, а в 1931-м ему оказали чрезвычайной важности доверие — зачислили в группу по особым поручениям комендатуры Административно-хозяйственного управления ОГПУ (потом НКВД), где он дослужился, в переводе на армейские чины, до полковника. Как гласят характеристики, «К работе относился серьезно. По особому заданию провел много работы», за что отмечен орденами, почетными грамотами, золотыми часами, званием «почетного чекиста». Этот образцово-показательный служака был в расстрельной команде, на его личном счету ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ, подумать только, ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ смертей, не исключено, что именно он наводил пистолет и на моего отца.

Прах отца — в яме, палача же хоронили как почетного чекиста со всеми полагающимися почестями — с воинским духовым оркестром, гроб опускали в могилу под прощальные залпы из винтовок. Расстрел моего отца — лишь малая толика того, что отразилось в характеристике — «по особому заданию провел много работы». С. Кипнис, обнародовавший эти «факты» из биографии нелюдя, дослужившегося до полковника («Записки некрополиста. Прогулки по Новодевичьему». — Москва, 2002), привел и такую деталь: «Для поддержания “серьезного отношения к работе” у них — палачей — всегда под рукой были ведро водки и ведро одеколона, которым отмывались от запахов пороха и крови». За десять лет — десять тысяч убийств, каждый день по трое «оприходованных по первой категории», это если брать в среднем, а были и УДАРНЫЕ дни и недели, уставал нажимать на спусковой крючок.

В узком кругу они называли себя «шлёпальщиками». У «шлёпальщиков» были свои, тайные игры, за которые, прознай о них начальство, не сдобровать бы: обожали они, разглядывая групповые снимки с людьми легендарными, мировой известности, делать ставки — предположения, с кем же из них доведется встретиться в расстрельной камере. Выигравшему доставался крупный куш, а промахивались они редко-редко: воронье всегда чувствует мертвечину, так же как и вши, набрасывавшиеся всем скопом на завтрашнего покойника, это хорошо знали больничные санитарки.

Тесен мир, тесен. Там же, на номенклатурном Новодевичьем заброшенная могилка еще одного «шлёпалыцика», который пулял цветным карандашом, затверждая смертные приговоры, в том числе и приговор моему отцу. Речь — о бывшем председателе военной коллегии Верховного Суда СССР В.В.Ульрихе.

В.В.Ульрих был непревзойденным мастером по части превращения суда в самое настоящее судилище, не слышал никаких доводов обвиняемых. Да и зачем, если их судьба была определена задолго до судного дня в самом властном кремлевском кабинете.

Председатель военной коллегии Верховного Суда, он рассматривал дела преимущественно сугубо штатских лиц, в которых пребывал и мой отец. Налицо еще одно нарушение законности или же это было нормально с точки зрения законности социалистической? В данном случае все шло по установленным правилам: судили не просто врагов народа, на скамье подсудимых находились дважды, трижды, четырежды и даже больше ШПИОНЫ, завербованные иностранными разведками, а такие преступления были за военной коллегией.

Сталин и не заметил, что с выявленными шпионами получился явный перебор: выходило, что в СССР провалились едва ли не все самые значимые разведки, число разоблаченных «агентов» исчислялось десятками тысяч! Но в связи с этим возникал законный вопрос: почему в стране «победившего социализма» оказалось такое количество шпионов, изменников и диверсантов, какое никогда не встречалось в истории, и как же хваленые чекисты проморгали такую армию, за что же получали орден за орденом, росли в чинах чуть ли не со скоростью света? И что же это за спецслужбы, если международный империализм «завербовал» нескольких членов Политбюро и секретарей ЦК, входивших в ближайшее окружение Сталина, примерно третью часть членов ЦК, больше половины делегатов XVII съезда партии? И почему же не были пересмотрены решения этого съезда, коль они принимались большинством, состоявшим из наймитов западных и японской разведок, где же ревизия?

Отца засудили и как английского шпиона. А руководство  британской разведки вынуждено было оправдываться перед премьер-министром: да нет никакого провала, у нас нет русского агента с такой фамилией, как не было и сотни-другой осужденных Москвой за шпионаж в пользу британской короны, это все мистификация Советов, мистификация крупномасштабная, выгодная лично Сталину.

Было над чем призадуматься как премьер-министру Великобритании, так и главам многих государств: да полноте, все ли нормально с психическим здоровьем генерального секретаря Советов, можно ли вести с ним переговоры, и вообще дееспособен ли он? Не тем ли и продиктованы некоторые не совсем адекватные решения премьера Чемберлена, который явно был в растерянности, чего же ждать от Сталина? В большой политике мелочей не бывает, потому разведки выделяют столько средств за информацию о состоянии здоровья первого лица стратегически важной державы.

О том, как «ювелирно» подводил подсудимого к «признанию» своей вины В.В.Ульрих, в беседе с автором книги «Записки некрополиста» С.Кипнисом поведал бывший сталинский узник писатель Л.Э.Разгон:

Поехал как-то навестить Разгона и привез ему свою книгу «Некрополь». Он листал ее, на ком-то задерживался, а я в это время рассказывал, как поразило меня, что на «кладбище для избранных», которое по условию должно быть «политически стерильным» (речь, понятно, о советских людях), оказалось так много людей с концовкой в описании «репрессирован, реабилитирован»...

— Ты про семнадцатый параграф Уголовного кодекса что-нибудь знаешь?

— Нет.

— А § 17 надлежит знать! Это — юридическое оформление выдуманного Вышинским «учения о соучастии». И придумано не зря — оно открыло зеленый свет скоростному проведению массовых репрессий.

Теперь технология следствия существенно упрощалась и ускорялась. Делают так. Несколько десятков обвиняемых объединяли в группу, и одного из них — наиболее слабого — били до смерти, пока он не признавался в шпионаже, вредительстве, диверсии и, конечно, покушении на вождя или его соратников. Всех остальных били уже до полусмерти, требуя признания лишь в том, что они знакомы с тем, кто оговорил себя «на всю катушку».

И дело сделано — просто и быстро. Ведь согласно «семнадцатому» эта «катушка» теперь автоматически распространялась на всех без исключения членов группы.

Вот в твоей книге есть Шаталов-Шайкевич Ефим Соломонович (1897-1976), который много лет был начальником Главцемента Наркомтяжпрома. Это мой лагерный знакомый.

У меня есть запись судебного заседания Военной коллегии, которая под председательством небезызвестного тебе Ульриха рассматривала дело Шайкевича. И ты сейчас увидишь, как все это выглядело на практике.

Итак:

Ульрих. Подсудимый! Вы прочитали обвинительное заключение? Признаете ли вы себя виновным?

Шаталов. Нет, нет!.. Я ни в чем не виноват!

Ульрих. Знали ли вы о существовании в Наркомтяжпроме контрреволюционной правотроцкистской организации?

Шаталов. Понятия не имел!

Ульрих. Во время последнего процесса правотроцкистского центра вы были на воле?

Шаталов. Да.

Ульрих. Газеты читали?

Шаталов. Читал.

Ульрих. Стало быть, вы читали показания Пятакова о существовании в Наркомтяжпроме контрреволюционной организации?

Шаталов. Конечно, конечно, прочел.

Ульрих. Ну вот и договорились! Значит, знали о существовании в Наркомтяжпроме организации! (Обращаясь к секретарю суда.) Запишите: подсудимый признается, что знал о существовании пятаковской организации.

Шаталов. Я же из газет, из газет узнал о том, что там была организация!

Ульрих. А суду не интересно, откуда вы узнали. Значит — знали! Есть вопросы? Вопросов нет. Вы хотите сказать последнее слово? Не надо повторять! Суду все это известно. Оглашаю приговор! Пятнадцать лет...

Да, только такой «законник» мог целых двадцать два года (с 1926-го по 1948-й) удержаться в председателях военной коллегии Верховного Суда СССР, дослужиться до генерал-полковника.

В начале октября 1938 г. он отправил донесение тогда еще первому заму наркома внутренних дел Берия: «За время с 1 октября 1936-го по 30 сентября 1938-го военной коллегией Верховного Суда СССР и выездными сессиями коллегий в 60-ти городах осуждено к расстрелу 30 514 человек».

Ульрих не входил в число подчиненных Берия и все-таки отчитался перед ним о проделанной работе. Что заставило? Да страх, самый заурядный, самый примитивный страх за свою никчемную жизнь. Донесение — своего рода присяга на верность: смотрите, сколь я усерден на поприще по изничтожению врагов народа, я и вам пригожусь. И пригодился: Берия его так и не тронул.

За два года — тридцать с половиной тысяч «оприходованных» по первой категории только Ульрихом. Порядковый номер моего отца, тоже прошедшего через судилище этого монстра, в этом смертном списке был уже куда больше. (Упоминавшаяся книга С. Кипниса, с. 163.)

Историю не исправишь. А у меня никто не отнимет права на глубочайшее презрение.

ДОРОГА К АВГУСТУ-91

 

Честный? Чистый? На плаху!

Отец — сужу главным образом по рассказам брата — был широко образованным человеком, много читал — об этом рассказывала и мать. Брата поражало: у отца было свое мнение о прочитанных им, братом, книгах по самым разным областям науки. У юности запросы энциклопедические, хочется объять необъятное. Став взрослым, брат прикинул: большинство книг, которые они с отцом обсуждали, для работы секретаря горкома партии не пригодились бы. Значит, сделал вывод брат, отец предвидел, что заинтересует сына, и готовился к этому. Когда успевал — загадка, на завтрак у него уходила минута, редко полторы, день был расписан, и к каждой встрече отец готовился. Из Москвы шли толстые пакеты с решениями ЦК, с которыми надо было не просто ознакомиться, но и разработать детальные планы их претворения в жизнь. У отца был воз, непосильный и для десяти, а он еще образовывался и для сына.

По роду службы ему требовалось быть детально информированным, улавливать даже малейшее изменение партийной линии — жизнь не стояла на месте. Ленин изобрел, а Сталин усовершенствовал и приспособил к новым условиям пропагандистскую машину, главным в которой было как бы сосуществование двух правд: одна, настоящая, для очень узкого, даже самого узкого круга; вторая, тщательно отретушированная, гласящая, что под водительством самого гениального руководителя, товарища Сталина страна уверенно идет от успеха к успехам. Голодающему народу внушалось, что он сыт, внушалось, якобы, для его же блага.

Такой была линия партии. Нравилось это секретарю горкома партии А.И.Угарову или не нравилось, товарища Сталина не интересовало: есть устав партии, в нем четко прописаны обязанности коммуниста, на первом месте — исполнительская дисциплина, слово ЦК выдавалось за решение всей партии, будьте добры вы-пол-нять.

Лично во мне все противится такой постановке дела, поскольку я человек уже совершенно иной формации. Сердцем не воспринимаю, но голова судит иначе: без жесточайшей дисциплины кнута (пряником служили самые заманчивые обещания) в то время, очевидно, было не обойтись. Сталин считал, что истинная правда расхолаживающа, пусть народ живет и мыслит перспективой, что вот-вот и все будет хорошо.

Чем отец гнал от себя даже подобие сомнений? Ра-бо-той, изнурительной, на пределе сил, стремясь приблизить вот это «ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО!» Но у крамолы микробная особенность: раз попав в организм, она, получая подпитку из внешней среды, завоевывает плацдарм за плацдармом. А подпитка из внешней среды шла, если уж глобально, — от Сталина. Говорил он всегда правильно, взвешенно, доходчиво, но в этой правильности маскировалась неправильность, фальшь.

Отец очень болезненно перенес погром, устроенный в Ленинграде после убийства Кирова по мановению Сталина, когда на плаху пошли — А.И. Угаров знал это, знал! — кристально честные, нужные стране работники. И все это лишь потому, что Сталин из личной трагедии — ближе Кирова у него никого не было — извлек политическую выгоду, чтобы в корне истребить «зиновьевщину». Это был поступок не друга Кирова, не народного вождя, а палача. Выступить открыто в защиту от произвола — увеличить число жертв еще на одну. Нескольких он спас от расправы — в 38-м ему и это припомнили — все фиксировалось, все в ожидании востребованности накопленного компромата.

Отец менялся. Менялось его отношение к миру, менялось и отношение к власти, которой он служил верой и правдой, менялось и отношение к самому Сталину. Вызывал подобную метаморфозу опять же сам Сталин, который со временем, ослепленный хором льстецов и собственным сиянием, терял чувство реальности, явно переоценивая свои прогностические способности и возможности, в публичных выступлениях явно работая на публику.

В своей статье «Головокружение от успехов», посвященной первым итогам и перегибам в проведении сплошной коллективизации, Сталин собственные ошибки постарался свалить на других, но, хотя и сквозь зубы признал, что линия партии была не только нарушена, но и извращена. А за линию партии отвечал — кто? Да сам генсек, кто же еще? На словах партия была за добровольную коллективизацию, а на деле из той же Москвы требовали ускорить темпы перевода деревни на новые рельсы. Ускорение без добровольного согласия становилось принуждением, мерой навязанной. Что сделали загнанные в колхоз после опубликования статьи Сталина? Только одно: бежали из колхоза без оглядки, хотя бежать-то было некуда: обобществленный скот им не возвращали, как и земельные наделы, так что строптивцам оставалась одна дорога — с понурой головой в тот же колхоз, иначе ждала высылки вслед за кулаками и так называемыми подкулачниками. В мартовские дни 1930 г., когда до деревни дошла «Правда» с новыми указаниями, начался разброд — и это перед посевной, когда, как гласит народная мудрость, день год кормит. Под будущий урожай была заложена мина огромной разрушительной силы.

Больше, при жизни отца, товарищ Сталин самокритикой не занимался, сваливая все недостатки на козни «врагов народа», которые «вредили», как могли, даже в эшелоны со сливочным маслом подсыпали измельченное стекло, чтобы сделать дефицитнейший продукт непригодным к употреблению. Товарищ-то Сталин старается, только и думает, как накормить народ посытнее, да вот «враги» не дают. А в народе живуча холопская кровь, привык верить царю-батюшке, верил и новому на троне — Сталину, готов был растерзать всех «врагов», больших и малых.

По части манипулирования общественным мнением со Сталиным мог сравниться разве что Гитлер, оба ходили в гроссмейстерах по оболваниванию. А наш народ безмолвствовал, страшась задать простенький вопрос: а откуда же взялась такая прорва вражин, как же власть проворонила такое нашествие? Вслух сакраментальный вопрос не звучал: дураков не было самим себе выписывать путевку в места столь и не столь отдаленные, а то и на тот свет.

Приживается только то, что естественно соответствует потребностям и запросам времени. Коллективизация была инородным телом, поэтому прокормить народ так и не смогла. Подтвердились самые худшие опасения отца, которыми он мог делиться только с Кировым. С Ждановым были сугубо деловые отношения начальника-подчиненного. Андрей Александрович был тертый калач, на сближение не шел, опасаясь за собственную шкуру: приблизишь кого-то, а где гарантия, что не змею пригрел на своей груди? Сталина он тоже вычислил, готовил себя не захлебнуться в море крови. А что море это рукотворное не за горами, он предчувствовал, ведя игру и на опережение.

Колыбель плюсов и минусов

Ленинград был колыбелью революции. Он лидировал и по части выявления и изничтожения «врагов»; по сравнению с ним Москва плелась в отстающих. Цифры, как орудовали в Ленинграде опричники Ягоды и Ежова, уже приводились. В архиве обкома партии не хватало помещений для хранения партбилетов и другой документации бывших членов партии. Карьеру Жданова это только упрочило.

Собеседника себе он отыскал сразу, даже не собеседника, а собеседницу: пил водку в комнате отдыха, закусывая кремлевскими деликатесами, регулярно доставляемыми из Москвы. О пристрастности своего наместника Сталин знал (попробовали бы не проинформировать!) и даже не журил. Античную мудрость «истина в вине» Сталин интерпретировал сугубо по-сталински: он считал, что трезвый может притворяться, вести себя не истинно, а глубинная суть выявляется только у пьяного, крепко пьяного. Поэтому и на пирушках, проходящих в узком кругу членов Политбюро, Сталин зорко следил, чтобы никто не проносил объемистую рюмку мимо рта. Собутыльники знали: стоит хоть раз сманкировать, как это сразу будет зафиксировано в подозрительном мозгу товарища Сталина, поставит крест не только на карьере, но и на жизни. Иные члены всесильного ПБ напивались до поросячьего визга, демонстрируя свою неукоснительную преданность: истина человека покоилась на дне рюмки, рядом с правом на жизнь.

Как-то мы с матерью гуляли неподалеку от дома. На пешеходной дорожке валялся досиня пьяный мужик. Время от времени он пытался приподняться, но руки не держали, и он с размаху плюхался в лужу. Мать брезгливо перешагнула через него и произнесла:

— Сталина на него нет, Сталина!

Поняв, что я не увидел никакой связи между заурядным пьянчужкой и «отцом всех народов», она пояснила:

— Мне отец рассказывал под величайшим секретом. Однажды он направился к Жданову со срочным делом, а у них была договоренность, что он заходит без доклада, и видит: Андрей Александрович вроде бы и есть, в своем кресле, но с отсутствующим взглядом. На отца он смотрел и явно его не видел. Тут задребезжал один из многочисленных телефонов прямой связи, и отцу явилось чудо: мертвецки пьяный Жданов мгновенно протрезвел, встал во фрунт, снял трубку и четко произнес: «Слушаю, товарищ Сталин!» Отцу сделал знак подождать в приемной. Это я тебе как врач говорю: и ученые, и медики бьются над средством от похмелья, а Сталин сразу ставил на ноги своего самого верного на то время помощника, вот какая гипнотическая сила в нем была. Теперь все понял?

Восторженность шла на убыль

Отец поначалу относился к Сталину восторженно. Киров его чуток охладил, а с годами отец трезвел все больше и больше, разумеется, постепенно, по мере накопления соответствующей, чаще негативной информации.

…В конце весны 1934 г. из Ленинграда во Владивосток отправился пассажирский пароход «Челюскин», на борту которого находилась даже беременная женщина. Цель — самая высокая: за одну навигацию пройти по Северному морскому пути, быть первооткрывателем, добиться искомого без помощи ледоколов. В прессе — шум: «Челюскин» пройдет сталинским маршрутом! Это была печать времени: все, достойное внимания, связывалось с именем Сталина. Отец был на проводах парохода, у него сердце сжалось от дурных предчувствий. По работе А.И.Угаров был связан с Институтом Арктики и Антарктики, находившемся в северной столице, беседовал со специалистами по Арктике, настрой которых был однозначен:

— Опаснейшая авантюра!

Аргументы: для плавания в морях Арктики, где столь вероятна встреча со льдиной, корпус парохода и обшивка из тоненьких листов железа не приспособлены. Толщина плавающих льдин достигает четырех-пяти метров, борт при столкновении будет пробит наподобие писчей бумаги, в пробоину ринется океанская вода, и пароход пойдет ко дну. Даже ледоколы не всегда успевают пройти Северный морской путь в одну навигацию, а тут — пароходик, быть большой беде. Об услышанном отец не мог не проинформировать Сергея Мироновича Кирова, тот ответил коротко:

— Решение уже принято товарищем Сталиным, об этом оповещен весь мир, все пути к отступлению отрезаны.

Зато оказались не отрезаны пути к неминуемой гибели «Челюскина». Выйти изо льдов он так и не успел, был раздавлен и затонул, счастье, что успели высадить всех пассажиров и экипаж. «Челюскинская» авантюра продолжалась уже на льдине и одновременно на материке. Семь легких самолетиков были спешно переброшены на Чукотку, у летчиков — никакого опыта полетов в условиях полярной ночи, опыта посадок на льдину, которая в любой момент могла расколоться.

Семерка летчиков была, фактически, обречена на гибель. Ценой невероятных усилий им удалось спасти терпящих бедствие. Сталин пошел на то, что учредил звание Героя Советского Союза, его были удостоены отважные летчики. Государственных наград были удостоены и сами челюскинцы, в том числе и научный автор авантюры — академик О.Ю.Шмидт, который даже не пытался отговорить Сталина от похода маломощного парохода в суровых условиях Арктики.

Как и следовало ожидать, попытка проложить Северный морской путь неприспособленным суденышком с треском провалилась, но Сталин снял с заведомо проигрышной ситуации богатейший пропагандистский урожай: вот на что способны советские люди! О том, что их послали на верную смерть, конечно же, умалчивалось. А.И.Угаров, даже не будучи специалистом, понимал, что всех участников челюскинской эпопеи спасло только чудо, на выручку пришло везение, на помощь которого в серьезных, рискованных операциях рассчитывать не приходилось.

Дальше — больше, все в том же, авантюристическом направлении. Сталину нужна была ярчайшая демонстрация перед всем миром весомых преимуществ и достижений социализма. Возникла идея первого беспосадочного перелета из СССР в США через воздушное пространство Северного Ледовитого океана на самолетах отечественного производства. Для того, чтобы экипаж первопроходцев знал погодные условия в районе Северного полюса, было принято решение высадить на льдину научно-исследовательскую станцию «Северный полюс» в составе И.Д. Папанина (руководителя), двух научных сотрудников П.П.Ширшова и Е.К.Федорова и радиста Э.Т.Кренкеля, а также полярной лайки пса Веселого. Экипажи Чкалова и Громова информацию о погоде получили, третий же экипаж — Леваневского — бесследно пропал.

Дрейф льдины со станцией «Северный полюс» был уравнением со множеством неизвестных. Как поведет себя льдина, куда она направится и направится ли вообще — никто не знал, включая того же академика Шмидта. О высадке станции позаботились, а о том, что ее придется и снимать, знали лишь теоретически, сидели и ждали у океана погоды. Льдину не раз крошило, остался небольшой кусок, на который не мог бы сесть даже самый маленький самолет. Зимовщикам угрожала смертельная опасность: приближалась весна, льдину несло на юг, воды на ней было по колено. Как и положено, начался аврал, в район предполагаемого маршрута льдины были отправлены аж четыре судна, в том числе и деревянный бот: уроки «Челюскина» Шмидта ничему не научили. Спасатели сами в любой момент могли попасть в спасаемые. Западные страны предложили нам помощь, которая была с негодованием отвергнута, Сталин ни с кем не мог и не хотел делиться лаврами. Смертельная опасность угрожала и спасателям, но Сталин пошел на риск.

А.И.Угаров был посвящен в ситуацию. Именно ему как первому секретарю московских горкома и обкома партии было поручено возглавить встречу папанинцев в столице на перроне Ленинградского вокзала. (В рукописи мемуаров И.Д.Папанина говорилось, что торжественный митинг открыл А.И.Угаров. В ЦК упоминание об отце вычеркнули: «Товарищ Леонид Ильич Брежнев заявил: хватит нам хрущевщины, упоминаний о репрессиях и репрессированных, надоело читать о клевете на партию». Брежнев не случайно хотел забыть о репрессиях: он же сам взошел к власти именно на гребне 37­‑го, когда совершил прыжок через несколько ступенек прямо в секретари Днепропетровского обкома партии. — С.У.)

Перлы вождя

А.И.Угаров был посвящен во многие тайны спасения, которые не могли не ужаснуть его. Был он и на торжественном приеме папанинцев в Кремле 17 марта 1938 г., где Сталин выдавал перл за перлом: «Вот интересное дело. Папанин со своей группой переживал на льдине большой кризис. Стало нам известно, — раньше мы этого не понимали, — что лед, идущий от Полюса, прибивается к гренландским берегам, а если людишки (???!!! — С.У.) имеются на льдине, они погибают. Раньше мы об этом не знали (и послали!!! — С.У.), потом узнали, встрепенулись. Шмидт говорит, что ничего опасного нет (!!! — С.У.). Мы хотели его ругать — неверно это. В конце марта (к этому времени льдина бы растаяла! — С.У.) он хотел начинать кампанию. А мы говорили: нет уж, извините, начинайте сейчас. Норвежцы обратились к нам с предложением о помощи. Какая помощь — курам на смех! У нас, мол, на берегах Гренландии имеются рыбаки, если папанинцы пристанут туда, они им помогут. Мы им говорим: спасибо за помощь, помогите, чем можете. Какой-то летчик, вероятно жулик большой (с чего это взято? — С.У.) предлагает облететь те места и оказать помощь. Мы говорим: милости просим, помогайте. А сами-то знаем, что эти сволочи (вот как?!?!?! — С.У.) — я извиняюсь за грубое выражение — никакой серьезной помощи оказать не могут. Они только прикидываются (?! — С.У.). Ну какая тут выгода, по-иностранному профит? Вот ежели есть прибыль, выгода, профит, тогда немножечко можно помочь, только без риска. Ежели с риском, там и капиталы потеряешь, и людей потеряешь. Так они рассуждают. (И правильно рассуждают, не создают рисковых ситуаций, берегут жизнь людей! — С.У.)

Мы для внешнего блеска сказали (???!!! — С.У.), что благодарим, готовы оказать всяческое внимание помогающим, а вместе с тем наших товарищей мобилизуем, дескать, помогайте. Пошел один ледокол. Мало? Гони другой. Пошел другой. Мало? Гони третий. Пошел третий. Мало? Гони четвертый (Бурные аплодисменты). (В «ледоколы» попало и утлое деревянное суденышко! — С.У.)

Денег будет израсходовано страшно много, непонятно это европейцам и американцам. (В зале были и члены дипломатического корпуса, зарубежные журналисты, потиравшие руки от удовольствия: можно ли лучше, чем это сделал сам Сталин, восстановить западный мир против сталинской системы? — С.У.) Но мы считаем, находятся в беде четыре человека талантливых — спасем их обязательно. Чего это стоит, никто из европейцев или американцев оценить не может. Нет такого критерия в мире, чтобы оценить человека. Есть одна цель: прибыль, выгода, профит. Но вот оценить смелость человека, героизм, сколько это стоит, каких капиталов это стоит, человек малоизвестный, но герой, который врывается в спокойную атмосферу, все переворачивает — никому это не известно. Мы решили: никаких денег не жалеть, никаких ледоколов не жалеть. (Нечаянно Сталин проговорился: «ледоколов не жалеть», а как же с их экипажами — тоже не жалеть? — С.У.) Товарищ Шмидт, у вас там ледоколы застряли на Севере (смех), застряли там, где им застревать не следовало бы. (Почти через четыре года после «Челюскина» — ЛЕДОКОЛЫ ЗАСТРЯЛИ, ЛЕДОКОЛЫ! — С.У.) Поехал первым Ульянов — вот мужик, морской волк! Маленький бот у него (уже не ледокол?! — С.У.), как он там трепыхался, — вы же знаете, ребята! Шмидт ему говорит: ты посмотри кромку. А черта ли в этой кромке, там люди сидят, четверо героев. (Это ли не призыв, не подталкивание к неминуемой гибели — на утлой деревяшке расколоть льды? Льды-то укуса деревяшки даже не почувствуют, а она развалится, экипажу барахтаться в ледяной купели без всякой надежды на помощь, вот что такое героизм по-сталински. — С.У.)

Так вот, товарищи, за то, чтобы европейско-американский критерий прибыли, выгоды, профита у нас был похоронен в гроб. За то, чтобы люди научились ценить смелых, талантливых, способных людей, малоизвестных может быть, но цены которым нет. Кто знал Ширшова, Папанина, Кренкеля? Кренкеля еще знали больше, но мало их знали… А мы говорим: героям нет цены, стоят они миллиарды.

За мало известных раньше, а теперь известных всему миру, наших героев, за папанинцев!

За то, чтобы мы, советские люди, не пресмыкались перед западниками, перед французами, перед англичанами и не заискивали перед ними!

За то, чтобы мы, советские люди, усвоили, наконец, новую меру ценности людей, чтобы людей ценили не на рубли и не на доллары! Что такое доллар? Чепуха! (Ух как! — С.У.)

За то, чтобы мы научились, как советские люди, ценить людей по их подвигам! А что такое подвиг, чего он стоит? Никакой американец, никакой француз, никакой англичанин вам этого не скажет, потому что у него есть одна оценка — доллар, стерлинг, франк. Только мы, советские люди, поняли, что талант, мужество человека — это миллиарды миллиардов презренных (вот как! — С.У.) долларов, презренных стерлингов, презренных франков». Слова Сталина покрываются бурной овацией всех присутствующих».

Не сомневаюсь, что аплодировал и А.И.Угаров, широко, размашисто. Да и попробовал бы поступить иначе… Слежка была на должной высоте, Сталину обо всем докладывали, кто и как из приближенных реагировал на то или иное высказывание вождя, не закончил ли аплодировать раньше положенного. Сталин и из подобных вроде бы мелочей делал выводы: предан ли ему соратник или способен предать, так что расслабляться было опасно, опасно даже для жизни.

Следующий пассаж вождя отца на какое-то мгновение нокаутировал: «Я еще не кончил. Товарищ Чкалов говорит: «готов умереть за Сталина». Замечательно способный человек товарищ Чкалов, талант… Я очень извиняюсь за грубость, меня вообще некоторые считают грубым — умереть всякий дурак способен.

…Умереть, конечно, тяжко, но не так уж трудно. Есть же у нас самоубийцы, которые умирают, но далеко не герои. Я пью за тех, которые хотят жить (горячая овация), жить как можно дольше, за победу нашего дела!.. Самое лучшее — жить и бороться, бороться вовсю во всех областях нашей хозяйственной и политической жизни, в области промышленности, в области сельского хозяйства, в области культуры, в области военной. Не умирать, а жить и разить врагов (бурная овация)».

И снова отец аплодировал, все так же широко, размашисто, а голову сверлило одно: а те, отправленные на эшафот, разве они не хотели жить и тоже жить как можно дольше, отдать себя за победу нашего общего дела?

Сталин произнес просто гимн в честь человека, показал себя большим человеколюбом, настоящим отцом народа и народов. Он жестикулировал правой, здоровой рукой, той самой, что весь тридцать седьмой была рукой палача!

Вождь преподнес, во всяком случае, А.И. Угарову, это точно, урок неслыханного, масштабного фарисейства и всегда был искренен, рубище умертвителя ему шло так же, как и цивильный костюм полувоенного покроя. В нем органично уживалось несоединимое — служение, ревностное служение Злу и Добру, которые он не отделял друг от друга, казнил, милуя, и миловал, казня. На троне восседал гениальный фарисей.

Претила А.И.Угарову и одобренная Сталиным формулировка: награждаемые орденами клялись выполнить любое новое задание партии и правительства. Любое? А если прикажут расстрелять отца или мать? Или сделать что-нибудь столь же непотребное? Насаждалось повиновение без раздумий, людей превращали в автоматы, манекенизировали. Следователи, в большинстве своем партийные, выполняя любое задание, вышибали нужные показания. Партийные исполнители приговоров расстреливали и бывших членов Политбюро, и секретарей, и членов ЦК; народных артистов, маршалов — всех КЛАЛИ первой же пулей. Окажись перед ними сам Сталин в роли приговоренного, ПОЛОЖИЛИ бы и его, так насобачились выполнять любое задание партии и правительства.

Отец и не подозревал, что прозревает, что в нем идет количественное накопление разного рода негативных деталей, которому, в соответствии с законом диалектики — рано или поздно суждено взорваться и перейти в новое качество. Но до этого было еще далеко.

Только в 2003 г. мне стала известна сверхзасекреченная деталь его биографии, о которой ничего не знала даже мать, иначе она бы проговорилась: у нее редко, но бывали приступы откровенности, но не больше, чем одной-двумя фразами.

Сталин метался, убийство Кирова больно ударило и по нему лично: лишился не только личного друга, но и самой надежной опоры в Политбюро. Требовалось принять самые решительные меры по укреплению режима личной власти, и вождь сделал заход с той стороны, с которой никто не ожидал: была задумана совершенно новая, диковинная, с нашей, современной точки зрения, модель власти. Подготовку Сталин замыслил еще при жизни Сергея Мироновича, с которым, наверное, делился своими планами. Киров был нужным слушателем, способным дать объективную оценку сталинскому проекту, высказать, не задевая гипертрофированного самолюбия генсека, в очень мягкой форме и замечания, и предложения.

Иной?

Факты, которые приведу, взяты мной из во многом сенсационного, многолетнего труда едва ли не самого вдумчивого современного исследователя, доктора исторических наук Юрия Николаевича Жукова «Иной Сталин» (М.: Вагриус, 2003). В бывшем архиве ЦК он обнаружил решения Политбюро от 25 июня 1934 г., утверждавшие повестки дня очередных всероссийского и всесоюзного съездов Советов, где значились и доклады «по конституционным вопросам». Это был шаг в реализации сказанного в Отчетном докладе ЦК на XVII партсъезде о возможности использовать парламентаризм и буржуазную демократию.

Сталин в те годы крайне нуждался в признании Запада, вот и решил бросить ему кость в надежде на то, что конфронтация с ведущими буржуазными государствами уступит место деловым, экономическим контактам. Большую надежду в этом генсек возлагал на совершенно новый подход к подбору кадров. 4 мая 1935 г. он выступил в Кремле на приеме в честь выпускников военных академий. Основной акцент — на том, что настало время опираться не на тех, кто обладал в прошлом революционными заслугами, а на профессионалов иного рода — на людей с высшим специальным образованием. Было над чем призадуматься ближайшему окружению вождя, удар пришелся им не в бровь, а в глаз: «Слишком много говорят у нас о заслугах руководителей, о заслугах вождей. Им приписывают все, почти все наши достижения. Это, конечно, неверно и неправильно. Дело не только в вождях… Раньше мы говорили, что техника решает все. Этот лозунг помог нам в том отношении, что мы ликвидировали голод в области техники и создали широчайшую техническую базу во всех отраслях деятельности для вооружения наших людей первоклассной техникой. Это очень хорошо, но этого далеко недостаточно… старый лозунг техника решает все должен быть теперь заменен новым лозунгом, лозунгом о том, что кадры решают все”». А дальше последовало раскрытие так называемого кремлевского заговора во главе с Енукидзе, что, как утверждает профессор Ю.Н.Жуков, не только не вынудило Сталина и его группу отказаться от намерения провести задуманные радикальные политические реформы, но и заставило их действовать более быстро и решительно. Не обращая внимания на явно неблагоприятную для них обстановку, сложившуюся в партии, они в качестве очередной и необходимой меры пошли на реорганизацию год назад закрепленной уставом партии структуры аппарата ЦК. Вместо Культпропа образовалось пять отделов: партийной пропаганды и агитации, печати и издательств, школ, культурно-просветительской работы, а также науки, научно-технических изобретений и открытий.

Текст документа, считает Ю.Н.Жуков, однозначно свидетельствовал об установлении всеохватывающего и абсолютного, притом совершенно открытого, отсутствовавшего ранее идеологического контроля со стороны сталинской группы. Этим же постановлением делался и первый конкретный, бросающийся в глаза шаг от федерации к унитарному государству, к абсолютизации власти в руках Сталина.

Новые люди выдвинулись во второй уровень власти. А.И.Угаров, бывший в третьем уровне, тоже достаточно высоком, получил реальный шанс на продвижение, но об этом чуть позже.

Исследователь-историк обнаружил в архиве примечательный документ: «13 мая 1935 г., несомненно, по предварительному согласованию со Сталиным, новый прокурор СССР А.Я.Вышинский направил в адрес ПБ пространную информационную записку, в которой в довольно мягкой форме сообщил о пересмотре им законности акции наркомвнудела (акции не парторганизации Ленинграда, а именно НАРКОМВНУДЕЛА! — С.У.) по «очистке Ленинграда от социально чуждых элементов», проведенной с 28 февраля по 27 марта в связи с убийством Кирова и приведшей к изгнанию из старой столицы 11702 человек. Вышинский отметил, что в прокуратуру поступило 2237 жалоб, из которых было оставлено без удовлетворения 86% (1719), однако остальные 14% жалоб (264) признали законными, и высылки для их авторов пришлось отменить. Так как жалобы продолжали поступать, прокурор констатировал: «При вполне удовлетворительной в целом операции по очищению Ленинграда последняя (проверка) выявила ряд грубых ошибок и промахов, объясняющихся главным образом ее спешностью, краткосрочностью и массовостью… Руководители отдельных хозяйственных, научных и административных учреждений зачастую отказывали в приеме на работу лицам, представляющим справки о своей высылке или ссылке».

Второй секретарь горкома партии А.И.Угаров спасал многих от незаконных преследований, что ему через три г. поставили в вину!

Еще до этого на пленуме ЦК Ежов признал достаточно серьезными промахи в работе органов госбезопасности: «Вину НКВД, когда она есть, никто и никогда не замазывал». Тут же он напомнил об осуждении Медведя «и других коммунистов, виновных в служебных упущениях, связанных с убийством товарища Кирова».

Уже упоминал, что не знаю, когда А.И. Угаров попал в сферу внимания Сталина. Безусловно, что вторым секретарем горкома он стал по рекомендации Кирова и по согласованию со Сталиным, раз прошел через утверждение на Политбюро. С момента провозглашения лозунга «кадры решают все» к нему повысился интерес. Высшее образование, молодой, прошел школу двух членов Политбюро, Кирова и Жданова, растущий, безупречные анкетные данные, отличные трудовые показатели, с подачи Кирова на XVII съезде партии избран кандидатом в члены ЦК, мыслящий.

Начала работать Комиссия по подготовке новой конституции СССР, в которой А.А.Жданов стал главой подкомиссии по народному образованию. И почти одновременно началась самая настоящая охота Сталина за голосами избирателей.

30 декабря 1935 г. «Известия» опубликовали постановление ЦИК и СНК СССР «О приеме в высшие учебные заведения и техникумы», которое значило очень много для тысяч юношей и девушек. Принятое накануне, 29 декабря, оно гласило:

«1. Отменить установленные при допущении к испытаниям и при приеме в высшие учебные заведения и техникумы ограничения, связанные с социальным происхождением лиц, поступающих в эти учебные заведения, или с ограничением в правах их родителей.

2. В высшие учебные заведения и техникумы, состоящие в ведении народных комиссариатов СССР, народных комиссариатов союзных республик или иных учреждений и организаций, принимать всех граждан обоего пола, выдержавших установленные для поступления в эти учебные заведения испытания».

А 21 апреля 1936 г., — пишет Ю.Н.Жуков, — стало ясно, что пятимесячной давности статья Б.П.Шеболдаева «Казачество и колхозы» в «Правде» действительно являлась своеобразным анонсом приближавшегося события. Тот же официоз опубликовал еще одно, столь же значимое постановление, но уже только ЦИК СССР:

«Учитывая преданность казачества Советской власти, а также стремление широких масс советского казачества наравне со всеми трудящимися Советского Союза активным образом включиться в дело обороны страны, Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР постановляет: отменить для казачества все ранее существовавшие ограничения в отношении их службы в рядах Рабоче-крестьянской Красной армии, кроме лишенных прав по суду».

Кроме того, при утверждении проекта этого постановления в ПБ по предложению Ворошилова восстанавливались казачьи части с их старой традиционной формой — цветными (красные для донцов, синие для кубанцев) околышами фуражек и лампасами, с папахами, кубанками и бешметами.

Своеобразная реабилитация не ограничилась только казачеством.

15 января ПБ по предложению А.Я.Вышинского, внесенному на рассмотрение еще 11 декабря, своим решением поручило Верховному суду, Прокуратуре и НКВД СССР создать региональные комиссии для «проверки правильности применения постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г.». То есть того самого пресловутого указа «Об охране социалистической собственности», который обрушился главным образом на сотни тысяч крестьян. ПБ потребовало также возбудить ходатайства о смягчении наказания или о досрочном освобождении осужденных. Только за шесть последующих месяцев краевые и областные комиссии рассмотрели 115 тысяч дел, 91 тысячу из них признали «неправильными» и на том основании освободили от дальнейшего отбывания наказания свыше 37 тысяч человек.

Не удовлетворенный такими результатами, — продолжает Ю.Н.Жуков, — А.Я.Вышинский в апреле снова направил Сталину и Молотову записку, доказывая, что в ряде регионов комиссии работают недостаточно хорошо, и в подтверждение привел следующие данные. Всего за два года судимость была снята с 768 989 человек, в том числе с 29 июля 1935 г., когда ПБ и приняло в первый раз соответствующее предложение Вышинского, по 1 марта 1936 г. — с 556 790 человек. Но если в целом по Союзу отказы при пересмотре дел составили 5%, то в Северокавказском крае, Ленинградской и Ивановской областях они оказались непропорционально высокими: 21,7%, около 20% и 12,2% соответственно. Согласившись с мнением Вышинского, 8 мая ПБ потребовало от прокуроров указанных регионов «принять необходимые меры к исправлению неправильных решений на местах».

Столь же значимым, но уже для интеллигенции, должно было стать и другое решение ПБ, от 4 апреля 1936 г., означавшее, в сущности, полный отказ от господствовавшей в годы первой пятилетки махаевщины, выразившейся, среди прочего, в наиболее одиозных процессах того времени, дискредитировавших практически всех, кто имел высшее образование.

Л.К.Рамзина, В.А.Ларичева, В.И.Огнева и других довольно известных инженеров, осужденных на десять лет по делу «Промпартии», не просто помиловали, но и восстановили «во всех политических и гражданских правах». Опубликованное на следующий день в «Известиях» постановление президиума ЦИК СССР стало весомой пропагандистской акцией, призванной положительно повлиять на политические настроения технической интеллигенции.

Тогда же ПБ приняло еще два, внесенных Сталиным и Молотовым, по предложению А.Я.Вышинского, решения, на этот раз касавшихся предельно ограниченного круга лиц — «социально чуждых элементов», высланных в начале 1935 г. из Ленинграда в связи с убийством Кирова. 28 февраля: «Предложить НКВД и Прокуратуре Союза ССР в отношении учащихся высших учебных заведений или занимающихся самостоятельным общественно-полезным трудом, высланных в 1935 г. из Ленинграда в административном порядке вместе с их родителями в связи с социальным происхождением и прошлой деятельностью последних, но лично ничем не опороченных, — высылку отменить и разрешить им свободное проживание на всей территории Союза ССР».

8 мая Вышинский вновь направил Сталину и Молотову записку все по той же проблеме. Только три месяца спустя Сталин и Молотов нашли наиболее приемлемую форму ответа. 23 июля ПБ приняло подготовленное ими решение: «Предложить ЦИК СССР и ВЦСПС лиц, высланных из Ленинграда, но не виновных в конкретных преступлениях, на время высылки не лишать избирательных прав и права на пенсию».

Всеми этими решениями и постановлениями, считает исследователь, группа Сталина упорно стремилась к одной из важнейших по возможным результатам цели: принципиальному изменению массовой базы избирателей. Загодя, еще до принятия и новой конституции и основанного на ней избирательного закона, она хотела предельно расширить круг лиц, которым вернули гражданские права, отбиравшиеся начиная с 1918 г.

Зачем же Сталину потребовалось открыть охоту за голосами? В нашем сознании слишком много сформированного под могучим воздействием «Краткого курса истории партии», в частности, убежденность, что Сталин монополизировал власть уже где-то на рубеже 20–30-х годов, а все последующие годы был на положении абсолютного монарха с партбилетом в кармане под номером 2 (номер один выписывался лежащему в Мавзолее Ленину, который продолжал быть «живее всех живых»).

Сенсационность книги Ю.Н.Жукова в том, что он с многочисленными фактами привел к выводу, что на самом деле положение Сталина было далеко не столь прочным, как казалось. Он не мог со стопроцентной уверенностью положиться на свое ближайшее окружение. Зияющие провалы в экономике не могли не привести к недовольству самых широких трудящихся масс. А приближались выборы в высший законодательный орган страны, и не было уверенности, что сталинский режим получит всенародную поддержку избирателей. Оппозиционные настроения овладели не такой уж малой долей руководителей на местах. Именно это и продемонстрировал январский (1937г.) пленум ЦК, заставивший Сталина задуматься над ключевым вопросом: как же быть?

На пленуме Сталин уделил много внимания региональным партруководителям и наркомам: «У нас некоторые товарищи думают, что если он нарком, то он все знает. Думают, что чин сам по себе дает очень большое, почти исчерпывающее знание. Или думают: если я член ЦК, стало быть, я все знаю… Неверно это». «Многие из вас боятся конкуренции, потому замухрышек выдвигают, а они вам дают плохую помощь, не могут быть настоящими заместителями». Выход для назревшей ротации кадров Сталин нашел в переходе к альтернативным выборам в Верховный Совет СССР, будучи уверенным, что слабые руководители будут забаллотированы и лишатся власти. Этому поспособствовало бы и введение тайного голосования по выборам обкомов и крайкомов партии и ЦК компартий союзных республик. Это была линия на чистку снизу. Что таким образом дело может дойти до чистки и самого генсека, ему в голову, очевидно, не приходило.

На очередном Пленуме ЦК зашла речь о том, что «на окружные избирательные комиссии возлагается обязанность зарегистрировать и внести в избирательный бюллетень по соответствующему округу всех без исключения кандидатов в Верховный Совет СССР, которые выставлены общественными организациями и обществами трудящихся». Альтернативность ставила во главу угла состязательность кандидатов в депутаты — меру фактически революционную. Но нужда в ней возникала при условии, если бы существовала скрытая оппозиция в лице региональных партбонз. Сталин решительно перешел в наступление: одного за другим «строптивцев» арестовывали, «исполняли по первой категории», а на их места Маленков, фактически главкадровик ЦК, выдвигал верных, проверенных, не способных к бунту.

2 октября 1937 г. состоялось первое заседание так называемой предварительной комиссии по выборам в Верховный Совет СССР, на котором присутствовал и второй секретарь Ленинградского горкома А.И.Угаров, как считает Ю.Н.Жуков, возможно, как представитель А.А.Жданова.

А дальше, на Политбюро, очевидно, и с участием Жданова предложение Сталина о необходимости альтернативных выборов было провалено, принцип состязательности кандидатов в депутаты приказал долго жить, так и не родившись. Именно тогда появился другой новорожденный — «блок коммунистов и беспартийных», который и голосовал на выборах фактически без выбора: в избирательный бюллетень вносилась фамилия только одного кандидата. Этот фарс просуществовал до весны-89, когда была отменена шестая статья конституции, говорившая о партии как руководящей и направляющей силе советского общества.

В очевидцах поражения

А.И.Угаров был свидетелем горчайшего поражения Сталина. Был ли он представителем Жданова в названной комиссии, не берусь сказать ни «да», ни «нет». Вполне возможно, что Жданов попросил Сталина разрешить А.И.Угарову поприсутствовать, чтобы проинформировать А.А.Жданова из первых рук. А возможно и другое. Понимаю, что ступаю на зыбкую почву догадок и предположений, но у меня на интуитивном уровне ощущение правоты своих предположений.

В описываемый период у Сталина был кадровый голод, нужна была не просто равноценная замена репрессированным деятелям, но — крайне важно — замена на ином, качественно новом уровне. Вот ему и представилась возможность поработать вместе с А.И.Угаровым, присмотреться к нему повнимательнее. В пользу А.И. говорило то, что именно Киров довел его до поста второго секретаря горкома, что он отлично сработался и с А.А.Ждановым, которому Сталин доверял, казалось бы, беспредельно, но нет-нет, да и показывал, кто в партдоме настоящий хозяин.

29 июня 1937 г. пленум ЦК утвердил предложение Политбюро (читай — Сталина) о выводе из ЦК и исключении из партии «ввиду поступивших неопровержимых данных о причастности их к контрреволюционной группировке» М.С.Чудова, в 1928–1936 гг. второго секретаря Ленинградского обкома партии, арестованного на посту председателя Всекопромсовета, А.И.Струпе, в 1932–1935 гг. председателя Леноблисполкома, а затем начальника Свердловского областного управления наркомата совхозов СССР, и И.Ф.Кадацкого, председателя Ленгорисполкома (1932–1936 гг.), дальше начальника главка легкого машиностроения наркомата тяжелой промышленности. Пусть и бывших, но — ленинградцев, работавших и при Жданове! (О реакции отца на эти аресты, я думаю, говорить не приходится, он понимал, что подбираются и к нему.) Тогда же был репрессирован и бывший первый секретарь Горьковского обкома партии, попавший на этот пост как выдвиженец Жданова.

К тому времени А.И. уже больше пяти лет был во вторых секретарях, с точки зрения Сталина, явно засиделся, что и было взято на заметку. Кадровые партии вождь разыгрывал и готовил тщательно, не спеша, на много ходов вперед. Будучи по природе предельно скрытным, он не делился своими планами даже с самыми доверенными людьми, которым, впрочем, тоже доверял в меру, не переставая проверять и перепроверять.

Смотрины?

Вполне допускаю, что приглашение на заседание, пусть и рабочее, конституционной комиссии было для А.И.Угарова смотринами. Как показало время, смотринами опасными: проинформировался о поражении Сталина, а злопамятный генсек избавлялся и от свидетелей своей неудачи. Против предложения Сталина об альтернативности выборов проголосовали Ворошилов, Каганович, Микоян, Косиор, Чубарь и стремительно набиравший вес и силу Ежов. Для последних троих все окончилось трагически, а Ворошилов, Каганович и Микоян попали на крючок, о чем памятовали, кляня себя за упрямство и излишнюю самостоятельность.

Повторяю, А.И.Угаров оказался свидетелем сталинского провала. Избавляться от него сразу было нельзя: как никак, второй человек в Ленинграде после Жданова, его, можно сказать, правая, рабочая рука, тем более что Жданов не поддержал сталинскую точку зрения. Отправить на понижение, а потом избавиться — тоже нельзя: из ближайшего окружения Жданова можно было вывести только на повышение и весьма значительное, чтобы ненароком не задеть Андрея Александровича.

Только Сталин мог бы сказать, когда и где возникла идея испытать А.И.Угарова Москвой, где в глазах интеллигентного столичного жителя тамошний первый Никита Хрущев выглядел посмешищем, да и прозвище заслужил нелестное — «Никита Скуратов». А не передвинуть ли бравого Никиту на Украину, явно отстававшую по части изобличения врагов? Там он, пожалуй, придется к месту, вон с каким превышением плановых заданий занимался в Москве кровавой выкорчевкой! Не забыл Никита о своем троцкистском прошлом, не забыл, ведет себя как выкрест, ставший ярым антисемитом. Все старается вымолить прощение за троцкистский грех, знает, плясун, что товарищ Сталин ни-че-го не забывает, а не напоминает — так это до определенной поры.

А что, комбинация наклевывается заманчивая! Угарова на Москву, Никиту на Украину вроде как на повышение с перспективой стать членом Политбюро, но от Киева до столицы много крат дальше, чем от обкома до Кремля, сразу поймет, что ссылка, будет носом землю рыть, только бы заслужить по новой расположение и вернуться в ближний круг.

И Андрею Александровичу выдвижение Угарова с руки: какой кадр для Москвы вырастил! А не пойдет у Угарова дело, с треском выгоним, пусть товарищ Жданов призадумается, кого взрастил-рекомендовал, не доберутся ли и до него. Никита и так, доносят, на Жданова волком смотрит, так бы его и изничтожил, да руки коротковаты. А чем сильнее они бодаются друг с другом, тем в большей выгоде тот, кто над схваткой — сам товарищ Сталин, который гарантию даст: эти двое никогда друг с дружкой не объединятся, чтобы завалить самого товарища Сталина.

Разделяй, чтобы властвовать

В Древнем Риме не дураки сидели, изобрели формулу управления социальными процессами, формулу власти — РАЗДЕЛЯЙ и ВЛАСТВУЙ. Товарищ Сталин потому и разделяет, чтобы властвовать, а властвует, чтобы разделять. Вон в НКВД скоро костер запылает: первым замом к Ежову назначен его лютый, так сказать, друг Берия. Один вцепился в кресло, второй пытается силой его отнять, а товарищ Сталин в этом огне трубку раскуривает: холопы дерутся, почему у пана, т. е. у товарища Сталина, должен чуб трещать? Кого бы еще с кем столкнуть?..

Если бы проводился чемпионат мира по интриганству, Сталин, голову даю на отсечение, стал бы абсолютным победителем, далеко опередив конкурентов. В туруханской ссылке он мутил воду в среде других политических сосланных. После революции его мишенью номер один стал Троцкий, о неправедных поступках и решениях которого он слал «подметные» послания Ленину по телеграфу. Попытался заставить танцевать под свою дудочку жену Ленина Крупскую, дело чуть не дошло до разрыва отношений с вождем. После смерти Ленина тройственный союз Каменев–Зиновьев–Сталин сваливал Троцкого. Потом объединился с Бухариным, воюя с Зиновьевым, поставил во главе правительства верного Молотова вместо сильно пившего Рыкова (в ту пору четвертинку водки вся пьянь называла «рыковкой»).

Только Сталин мог додуматься до того, чтобы в борьбе за власть воспользоваться помощью Ленина, с того света как бы протянувшего ему руку. Надо было быть Сталиным, чтобы политическое завещание Ленина, известное под названием «Письмо к съезду», где ставился вопрос о смещении генерального секретаря ЦК партии с должности, превратить в мощнейшее оружие в борьбе за власть и изгнание главных конкурентов с политической сцены.

Ленинские аргументы за отставку Сталина, с точки зрения российского народа, смехотворны. Сталин, видите ли, груб, поэтому не может занимать столь ключевой пост. И это говорилось кому? Нашему мужику, которого барин веками порол на конюшне и у которого кожа на спине и ниже так задубела, что кнут не воспринимала! Эка невидаль — груб, лишь бы дело знал! А по части дела у него, сам Ленин признал, все в порядке: «сосредоточил в своих руках необъятную власть», это вам не бесхребетный Николай Второй, не болтун Керенский, поднял все, что плохо лежало, а без власти какой он руководитель?

И опять непонятно — а чем плохо, что у него необъятная власть? Стремится занять царское место, а у царя власти и должно быть немерено, иначе на троне и делать нечего. Лучше власть необъятная, чем куценькая, с народом иначе нельзя, он уважает силу, кулак, а где кулак, там и грубость, которая только на пользу сильной власти! А народ власть без силы и в грош не ставил, так что Ленин своим письмом к съезду сыграл на руку Сталину, который был только за то, чтобы его обнародовать на ближайшем партсъезде, а если будет решено опубликовать его — и сам за то проголосует.

Об основных положениях «письма-завещания» он неоднократно говорил в публичных выступлениях, которые были собраны в книге «Вопросы ленинизма», выдержавшей еще до войны около десяти изданий, каждое дополняло предыдущее, тираж, как тогда формулировали, массовый, цена — доступная, так что — узнавай партийно-ленинские секреты любой желающий.

В своем письме к съезду Ленин не пощадил никого из соратников по Политбюро, выразив политическое недоверие и Троцкому, и Зиновьеву, и Каменеву, и Бухарину. Сталину же в вину ставилась только грубость. Но разве сравнимо это со сказанным в адрес «любимца партии» Бухарина: его воззрения не могут быть названы марксистскими! Хорошо же Ленин оценил и марксистскую партию, если она в любимцы выбрала и выдвинула в Политбюро деятеля с немарксистскими взглядами! Понимаю, писал это смертельно больной человек, ему было не до выверенности формулировок — но не до такой же степени!

А Сталин методично выдавил из Политбюро упомянутую четверку, ссылаясь на мнение Ленина, и выиграл сражение, в котором, по мнению Ленина же, был обречен. Какой Макиавелли может сравниться с ним, какой?

Многие кадровые шаги Сталина настолько запутаны, что далеко не все до сих пор поддаются расшифровке, а тайну их генералиссимус и по части интриг унес с собой в могилу. Это, убежден, касается и моего отца, Угарова Александра Ивановича.

Что с ним произошло — знаю. Почему произошло именно ЭТО, «исполнение по первой категории», — однозначного ответа на этот вопрос у меня нет.

(продолжение следует)


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:


_Реклама_