©"Заметки по еврейской истории"
сентябрь 2009 года

Владимир Матлин


Про Иванушку и злого царя

Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков

и камнями побивающий посланных к тебе!

Мф. 23-37

В некотором царстве, в некотором государстве, давно-давно правил злой царь по имени Тиран Узурпатыч. Уж такой был злой, уж такой кровожадный – жуть. И не чужих иноземных супостатов, а своих подданных, мужиков да баб, любил больше всего мучить. И четвертовал, и на кол сажал, и до смерти порол, и голову отрывал, и диким зверям скармливал – чего только царь не делал со своими людишками. А еще любил царь выселять крестьян с насиженных мест: возьмет целую деревню – и куда-нибудь на болото! Страдал народ через это неописуемо. Да и трон свой занял он не прямым путем, а устранив хитростью да обманом законных наследников прежнего царя. Но никто пенять ему не смел, потому как всякий человек в той стране боялся царя до смерти. И только один Иванушка – по глупости, должно быть – не побоялся царя, а взял большую палку, вышел на торжище перед Красным теремом и закричал: «Эй ты, Тиран Узурпатыч! Не боюсь я тебя! Ты зло для народа, а троном завладел обманным путем. Выходи сюда из терема, коли не трус, давай честно силой меряться! Побью тебя при всем народе». Услышал царь такие речи и велел своим опричникам схватить Иванушку и казнить его лютой смертью. Но только не поспели опричники: пока добежали, глядь – Иван уже недвижно лежит. Это толпившиеся на площади людишки, мужики да бабы, накинулись на него за дерзкие слова и забили до смерти.

Вот такую примерно сказочку сочинил Володя Степанов, когда учился в десятом классе. И не только сочинил, но и рассказал ее на вечеринке, где присутствовали еще восемь его сверстников, восемнадцатилетних парней и девушек. А было это в Москве в 1951 году…

Вначале следствие пыталось создать дело о контрреволюционной организации, ставившей целью насильственное свержение советской власти. Но даже при всех натяжках и допущениях молодежная вечеринка в квартире у Риммы Назарьянц по случаю дня ее рождения никак не была похожа на конспиративную встречу заговорщиков. Многие участники вечеринки видели друг друга впервые: в то время мальчики и девочки учились в разных школах. Просто Таня Лефтинина, подруга Риммы Назарьянц, сказала ей: «Без мальчишек как-то скучно. Хочешь, я попрошу Володьку привести к тебе на день рождения ребят из их класса? Только чтоб выбрал самых хороших…» Римме идея понравилась, и Володя Степанов, с которым Таня была знакома с детства, действительно, привел с собой еще троих одноклассников. То есть хотел он привести четверых, чтоб ребят было столько же, сколько девушек, но кто-то в последнюю минуту не смог, и вот в тот злосчастный вечер в квартире у Назарьянцев оказались пять девушек и четыре парня.

Римма Назарьянц усиленно выпроваживала родителей из дому, потому что в присутствии родителей, какое веселье… Мама Назарьянц сначала сопротивлялась, а потом сдалась, уступила дочери, но поставила одно условие: к одиннадцати часам все должны разойтись. Таким образом, в распоряжении девяти тинэйджеров (тогда еще этого слова не знали) на весь вечер оказалась двухкомнатная квартира со столом, уставленным изысканной едой (папа Назарьянц был высоким чиновником в правлении потребительской кооперации). А водку мальчишки принесли с собой.

Следствие во всех подробностях восстановило события этого вечера, хотя особых событий и не было. Никакого веселья не получилось. Хватанув в самом начале по полстакана водки «за виновницу торжества», непривычные к алкоголю подростки тут же опьянели – правда, в разной степени. Ося Гельбергер, например, свалился в углу и провел остаток вечера в отключенном состоянии. Девушки были в лучшей форме, поскольку никто из них свои полстакана водки не выпили, а лишь слегка пригубили и с гримасами («фу, какая гадость») отставили. Мужская же часть такого не допускала, парни должны были на виду у всех в два-три глотка прикончить свою порцию водки. Так и получилось, что Ося «выпал в осадок», а трое хоть и держались на ногах, но покачивались и говорили запинаясь. Вот тогда-то, желая видимо спасти вечеринку от полного распада, Володя Степанов и рассказал свою сказочку про Иванушку и злого царя Тирана Узурпатыча.

Следователей занимал вопрос, как реагировал на клеветническое выступление Степанова каждый из участников контрреволюционного по духу сборища. Выяснилось, что пятеро из восьми Володиной сказки вообще не слышали: Ося лежал в углу, а Римма и еще три девушки были в соседней комнате, где оживленно обсуждали сенсацию недели: брак учительницы географии с хромым военруком из их же школы. Из тех троих, кто слышал Володю, засмеялась Таня Лефтинина и сказала что-то вроде «Здорово, Володька». Она вообще с восторгом внимала всему, что говорил Володя. Еще один слушавший сказку, Вася Анохин, поулыбался и ничего не сказал – скорей всего, просто не понял. А Юра Котельников отвел Володю в сторонку и шепнул:

– Ты с ума сошел! Разве такие вещи можно говорить? Ты знаешь, что за такую сказочку тебе сделают, если узнают?

Возможно, этой репликой все бы и кончилось, если бы в тот же вечер Юра не поделился происшедшим со своей мамой, которая тут же рассказала все мужу, подполковнику бронетанковых войск Николаю Котельникову. Подполковник не на шутку взволновался. Он разбудил только что уснувшего сына и потребовал, чтобы тот как можно подробнее все пересказал. К концу рассказа подполковник был пунцовым, руки у него дрожали.

– Вот что, – сказал он сыну. – Завтра же утром ты пойдешь со мной, куда я скажу, и расскажешь там все, как было, во всех деталях. Понятно? Потому что если кто тебя опередит, то ты будешь отвечать перед судом вместе с этим идиотом Степановым. Понятно? Это очень, очень серьезно, тут вся наша семья под угрозой. Надо немедленно действовать!

В результате «немедленных действий» уголовного дела против Юры не возбудили. Всего же привлекли пятерых из девяти: Володю Степанова, которому влепили десять лет, Васю Анохина, который до конца процесса так, кажется, и не понял смысла Володиной сказочки, – ему дали восемь, Таню Лефтинину, ей дали семь лет, почему-то получил пять лет Ося Гельбергер, хотя спал весь вечер в углу и ничего не слышал, те же пять лет дали Римме Назарьянц как хозяйке квартиры и организатору контрреволюционного по духу сборища.

Все пятеро были реабилитированы в 1956 году, однако судьба у каждого из них сложилась по-разному. Начать нужно с Васи Анохина: он был реабилитирован посмертно, за год до этого погиб в лагере – якобы был убит уголовниками. На самом деле, кто знает, что там произошло… У Тани Лефтининой в лагере обнаружились признаки психического расстройства, она была помещена для лечения в специальную психбольницу, потом вышла на свободу, пожила некоторое время с матерью и снова попала в больницу. Ося Гельбергер, который никогда вроде не блистал здоровьем, перенес пятилетний срок вполне, можно сказать, удовлетворительно, вернулся к родителям, поступил в химико-технологический институт, окончил и уехал по распределению на работу куда-то в Поволжье. Римму Назарьянц родители поддерживали во время заключения, возили посылки, подкармливали и ее, и лагерное начальство. Вскоре после освобождения она вышла замуж за дальнего родственника по фамилии Назарьянц и уехала жить в Ростов.

А теперь – главный обвиняемый по делу Володя Степанов. У него не было богатых родителей, как у Риммы, его растила мама, школьная учительница. Володин отец погиб в сорок третьем году под Курском. В лагере Володя сидел тяжело: за Полярным кругом, сто километров от поселка Инта, на общих работах. Однако вынес – в том смысле, что остался жив, хотя здоровье подорвал. Освобожденный за отсутствием состава преступления и восстановленный в правах, он вернулся в Москву, к маме, которая занимала комнатенку в коммунальной квартире. Прежде всего, окончил экстерном школу, и тогда встал вопрос: идти работать или продолжать учиться и жить на скудную мамину зарплату. Дарья Алексеевна настояла, чтобы он поступил в «нормальный» дневной институт. «Как жили эти годы, так проживем еще несколько лет, а хорошее образование – это основа основ». Она была человеком традиционных взглядов, а к бедности привыкла с детства.

В августе 1956 года Владимир Степанов был принят на исторический факультет МГУ. Это был совершенно осмысленный выбор: его по-настоящему глубоко интересовала история российской государственности, и еще история французских революций.

В университете Володя держался несколько особняком: почти все студенты, кроме демобилизованных партийных секретарей, были моложе его на пять лет, а в молодости это существенная разница. Из комсомола он выбыл, пока сидел в лагерях; ему предложили восстановиться, но он ответил: «Что ж я в двадцать четыре года – в комсомол…» С демобилизованными же секретарями у него не могло быть ничего общего хотя бы потому, что по их представлениям «у нас зря не сажают», – так они думали, а заглазно так и говорили по поводу Володиной реабилитации.

Учился он превосходно, первые две сессии сдал полностью на «отлично», на научном кружке сделал серьезный доклад о принятии Уложения 1648 года, чем обратил на себя внимание профессоров.

Занимался он много, все больше читал в библиотеке книги по русской истории, иногда приносил их домой и читал за ширмой, отгораживающей его кровать от маминой. И вот однажды, когда он только-только раскрыл том сочинений Сперанского, раздались три звонка во входную дверь.

– К нам? В такой час? – удивилась Дарья Алексеевна и пошла открывать. Она вернулась в комнату с широко открытыми глазами, будто увидела призрак:

– Там Юра Котельников… хочет с тобой поговорить. Спрашивает, можно ли войти, – сказала она шепотом.

Пожалуй, явление призрака удивило бы их меньше, чем визит Юры Котельникова. С ним Володя не виделся с того самого вечера у Риммы Назарьянц. На суд Юру не вызывали, Котельников-старший настоял на этом, а только зачитали в суде его показания на предварительном следствии. Собственно говоря, его показания и не были нужны: подсудимые все рассказали сами, а Володя записал по требованию следователя свою сказочку про Иванушку и злого царя; в суде документ не оглашали, а лишь смутно упоминали про «клеветническое сочинение Степанова, носящее антисоветский характер».

– Пусть войдет, раз уж пришел, – сказал Володя. Мать только недоуменно пожала плечами. На протяжении всего последующего разговора она сидела на кухне, вдыхая ароматы соседских супов.

Он вошел, высокий, видный, синеглазый, с волосами цвета спелой ржи – прямо с комсомольского плаката «Станем новоселами и ты, и я».

– Здравствуй. Хотел бы поговорить с тобой. Не возражаешь?

Володя показал глазами на стул: «садись», а сам остался сидеть на кровати. Он ощущал, каким жалким выглядит по сравнению с Котельниковым: бледный от постоянного кашля, с жидкой бороденкой, с красными от недосыпа глазами, в старой домашней куртке.

– Ну, прежде всего, я должен сказать, что очень жалею обо всем случившимся тогда, шесть лет назад, – начал Котельников подготовленную заранее речь. – Я совершил ошибку.

– Ошибку, - повторил Володя без всякой интонации.

– Да. Ошибка была в том, что я рассказал матери. А она тут же к отцу… и понеслось. Он перепугался страшно. Если, говорит, ты не расскажешь, завтра утром расскажет кто-нибудь другой: Анохин или Лефтинина. Или сам Степанов одумается и побежит доносить на себя. И тогда уж всем нам хана, и тебе, и мне…

– И ты согласился, – все тем же ровным голосом сказал Володя. Не спросил, а сказал утвердительно.

– Согласился? Отец не очень-то меня спрашивал. Да и как бы я мог отказаться? Он ведь отец. И потом: он же по существу прав.

– Что? Он прав?

– Подожди, не кипятись. Спокойно представь себе ситуацию. Отец мне говорит: а почем ты знаешь, что этот Степанов не провоцировал тебя? Может, у него задание: посмотреть, как сын подполковника Котельникова будет реагировать на антисоветские заявления. Чушь? А ты помнишь ситуацию в тот год? Все дрожали, все ждали ареста. Причем неизвестно за что… А тут на самом деле антисоветские заявления.

– Ты считаешь это антисоветским заявлением?

– Не я, а они, следователи. Ты сам-то понимаешь, про что твоя сказочка…

– Подожди, подожди, – Володя закашлялся, потом с трудом перевел дыхание. – Верховный суд считает, что в моих словах не было ничего антисоветского, и реабилитировал меня. А ты, выходит, судишь строже Верховного суда?

– Я не сужу, я не судья. Но твои слова тогда поставили всех нас под удар – и тебя, и всех остальных.

Володя побледнел еще больше, на лбу выступили капли пота. Он старался держать себя в руках.

– Я что-то не пойму. Для чего ты пришел: покаяться, что донес на друзей, или меня обличать? По-твоему выходит, это я виноват во всем: что Анохин погиб, что Таня в психбольнице… Моя вина, да?

– Спокойнее. Я не говорю, что это твоя вина. Если бы не мой отец, то ничего бы, может быть, не случилось. Но согласись, что и ты должен был быть осторожнее. Я понимаю: восемнадцать лет, пацан еще, и выпил к тому же… Но все-таки в той обстановке рассказывать такие истории…

Володя опять закашлялся и некоторое время не мог сказать ни слова. А когда отдышался, хрипло проговорил:

– Вот что, Юра. Ничего ты не понял. И боюсь, не поймешь. Ты и в другой раз сделаешь то же самое: донесешь, предашь, подставишь… На таких как ты, вся система доносов и держится. Мне с тобой не о чем говорить. Уходи.

Лето 1957 года Володя провел с матерью в деревне на Волге в Горьковской области. Дарья Алексеевна сама была родом из этих мест, и там у нее еще жили дальние родственники, потомки городецких старообрядцев. Она не без оснований считала, что Володе нужно отдохнуть на свежем воздухе и на здоровой деревенской пище. Надо сказать, с воздухом действительно обстояло хорошо, а вот что касается пищи… Деревенские жители питались, в основном, тем, что привозили из города, причем ездить приходилось далеко – в Горький, поскольку в ближайших городах, Балахне и Городце, магазины были пустые. Да и в самом Горьком изобилия не наблюдалось… Правда, картошка, огурцы и тыква были свои, и удавалось доставать молоко. В общем, все лето Володя питался простой деревенской пищей, купался в Волге, читал и спал. Сверстников его в деревне не было: парни после военной службы домой не возвращались, старались пристроиться в городах, и девушки вслед за ними уходили из родной деревни на работу в промышленные города: в Правдинск, Дзержинск или Иваново. В деревне оставались одни старики.

Второй год обучения в университете пришелся на зиму 1957-58 годов. Володя опять много занимался, хорошо сдавал зачеты, делал доклады в научном обществе. Но в отличие от предыдущего года у него появились знакомые, с которыми он охотно виделся и проводил свободное от учебы время. Знакомые эти были не с его курса, и вообще не из университета. Старше Володи, образованные люди, многие из них успели посидеть в сталинских лагерях.

С большинством он познакомился в курилке библиотеки имени Ленина. Эта курилка была по сути дела клубом свободно мыслящих интеллигентов. В атмосфере хрущевской оттепели, наступившей следом за сталинским террором, люди оттаяли настолько, что стали более или менее свободно обсуждать проблемы политической и общественной жизни. Критика недостатков велась, как правило, с позиций «правильного» или «чистого» марксизма-ленинизма. Однако находились в курилке и вовсе оголтелые вольнодумцы, которые заговаривали о многопартийных выборах и экономической свободе. От таких разговоров у Володи мороз пробегал по коже… Но первым чувством, охватившим его в курилке, было удивление: оказывается вопросы, над которыми он мучительно размышлял еще в школе, а потом на лагерных нарах, а потом в деревне на Волге – все эти вопросы волновали и других людей. Причем некоторые предлагали такие ответы, которые Володе и не мерещились. Например, один сухопарый очкарик говорил, что корень проблемы советского сельского хозяйства в нежизнеспособности колхозного строя, и никакой кукурузой здесь не поможешь. Володя разговорился с ним, рассказал ему о своих летних впечатлениях.

– Вот я и говорю, – закивал головой очкарик, – у людей нет никакой заинтересованности в результатах труда. Они и разбегаются.

Звали его Валерий Андреевич, и был он кандидатом физико-математических наук. Вообще, среди людей, обсуждавших в курилке общественно-политические и экономические проблемы, как заметил Володя, преобладали специалисты точных и естественных наук.

В библиотеку Володя отправлялся пешком из университета сразу после занятий, наскоро перекусив чем-нибудь, прихваченным из дома: в университетской столовке давали нечто совершенно несъедобное. В читальном зале он занимался часа два-три, а потом шел в курилку, где еще проводил не меньше часа, так что домой попадал вечером, часам к семи. Дарья Алексеевна была обычно дома и ждала его с обедом.

Однажды зимним вечером, они только сели за стол, Дарья Алексеевна сообщила новость:

– Я встретила на улице Лидию Викентьевну, она сказала, что Таня дома. И чувствует себя неплохо, то есть вполне…

Володя поднял голову от тарелки. Лидия Викентьевна была матерью Тани Лефтининой, той несчастной девушки, у которой после суда началось психическое расстройство. Выйдя из лагеря, она дважды попадала в больницу. Володя спросил:

– Что значит «вполне»?

– Ну, Лидия говорит, что поведение нормальное, ко всему проявляет интерес, во всем помогает. Характер, конечно, изменился. Помнишь, какая веселая была, хохотушка… Теперь, Лидия говорит, все больше молчит, думает о чем-то…

– Нам всем есть о чем подумать, – заметил Володя.

Дарья Алексеевна наклонилась к нему через стол:

– Сынок, тебе бы хорошо зайти к ним, проведать Таню. Вы ведь с детства знакомы. А, сынок?

– Лефтинины жили в соседнем доме, двор был общий, так что Лидия Викентьевна и Дарья Алексеевна вместе гуляли с детскими колясками, а потом рядом сидели на лавочке, когда их малыши играли в песочнице. Володя, действительно, помнил Таню столько же, сколько себя. До войны у Володи был отец, военный летчик, командир Красной Армии. У Тани тоже был папа, но он находился в длительной полярной экспедиции, откуда невозможно было писать письма. Так объясняла Тане мама. Он отправился в экспедицию, когда Тане было четыре года, но когда-нибудь он вернется, и все узнают о нем как о герое, как о Папанине-Кренкеле-Ширшове-Федорове. Когда Володя стал старше, он догадался, что за экспедиция, но с Таней они на эту тему никогда не говорили. Впрочем, в ее судебном деле было официально отмечено, что отец осужден по 58-й статье как вредитель и иностранный шпион…

Что Таня влюблена в Володю, обе мамы понимали, – годам к шестнадцати это стало заметно. А как он относится к Тане, понять было трудней.

– Мальчики душевно созревают позднее девочек, я это наблюдаю в школе постоянно, – говорила Дарья Алексеевна, как бы успокаивая Лидию Векентьевну. – А Володя к тому же такой скрытный…

Как все матери на свете, они умиленно смотрели на детей и строили планы, которые, это хорошо известно, никогда не сбываются...

...– Да, проведать надо, – согласился Володя и вернулся к супу.

На следующий вечер после их обычного обеда мать заметила вскользь, как бы между прочим:

– Я тут коробку конфет купила, хорошие, шоколадные. Вот захвати, когда к Тане пойдешь. Ты когда собираешься?

Володя пожал плечами:

– Да хоть сегодня. Чего откладывать?

–  Тогда ботинки почисть и после руки помой, как следует, – оживилась Дарья Алексеевна.

Он почистил ботинки, а она погладила брюки и пиджак – еще «допосадочный», единственный, лицованный, штопанный и латанный со всех сторон.

И вот он в пиджаке и плаще пересекает двор. Вот этот подъезд, эта обшарпанная лестница с надписями мелом. Ничего не изменилось. Сколько раз там в лагерях Володя вспоминал, как бегал туда-сюда вдоль этой исписанной стены, по этим ступенькам. И лежа на нарах, спрашивал себя: неужели больше никогда не увижу?..

Лидия Викентьевна всплеснула руками, воскликнула «смотри, кто пришел!», но особенно удивлена не была. Зато для Тани его появление было полной неожиданностью.

– Володька… ты… – только и сказала она.

Он решительно подошел к ней, обнял, привлек к себе. Она безвольно поддалась.

– Здравствуй. Вот и встретились.

Они сели рядом на диван и некоторое время смотрели друг на друга.

– Да, – сказала она. – Мне казалось это невозможным… что когда-нибудь увидимся…

Она отвернулась в сторону и замолчала. Володя видел, как сильно она изменилась. Можно сказать, от веселой розовощекой хохотушки ничего не осталось. Мать не зря его предупреждала. Перед ним сидела немолодая, сутулая, иссине-бледная женщина с погасшим взглядом и сжатыми серыми губами. Встретил бы во дворе, нипочем не узнал.

– Видишь, во что я превратилась, – сказала она, все так же глядя в сторону. Словно перехватила его мысль…

– Лагерь никого не украшает, – проговорил он со вздохом. – Ты все же молодец, другие возвращаются хуже. А вот Вася Анохин вообще не вернулся…

Оба надолго замолчали. Лидия Викентьевна сказала:

– Я на кухню, чайник поставлю. Попьем с Володиными конфетами.

Они остались в комнате одни. Таня вздохнула и посмотрела на Володю:

– Я слыхала, ты учишься. На историческом? Молодец. А я не могу учиться: концентрация отсутствует, мысли разбегаются. Я, знаешь, болею… Да ты знаешь, конечно. Работать? Может быть, если что-нибудь подходящее найдется, несложное. А вообще-то у меня инвалидность.

Они опять замолчали. Появилась Лидия Викентьевна с горячим чайником. Расставила чашки, пригласила к столу. Но и за чаем какая-то неловкая скованность не проходила. Лидия Викентьевна попыталась наладить разговор:

– Володя, расскажи про университет. Как там?

– Обыкновенно. Учусь. Вообще-то учиться интересно, я люблю историю. Профессора есть такие – заслушаешься. Но есть и скучные лекции, и ненужные предметы. Ребята? Да ничего, вроде. Я, по правде говоря, ни с кем особенно близко не общаюсь. Они моложе меня, и потом… Я такое повидал, им это не понять. А я и объяснять не стану…

– И Танюша ничего мне не рассказывает. А я ведь не посторонняя, я мама.

Это было сказано непосредственно Тане.

– Я тоже маме не рассказываю, – пришел ей на помощь Володя. – Зачем расстраивать? Да и вспоминать неприятно. Единственно с кем об этом можно говорить – с теми, кто сами там побывали. У меня есть такие знакомые.

Таня сидела все время с отрешенным видом, глядя в пространство, и непонятно было, слушает она гостя или нет.

– Я выйду на кухню, посуду помою, – сказала Лидия Викентьевна.

Таня вдруг отозвалась:

– Я помою позже, мама.

Но мама все же вышла, и они снова остались одни. Володя решительно придвинулся к Тане и, понизив голос, сказал:

– На процессе ты вела себя молодцом. Мы видели, как тебе трудно, как тебя сбивали, чтобы ты дала показания против меня и Васи. А ты держалась.

– Да? Я суд плохо помню, – она потерла лоб и глаза. – Я уже в лагерной больнице начала в себя приходить, вспоминать, как что было. И вот что хочу сказать. Если бы ты не стал эту сказку про Сталина рассказывать, ничего бы и не было. Так нельзя, надо о других думать…

Когда на что-то подобное намекнул Котельников, он его просто выгнал. И поступил бы так со всяким, кто посмел бы вякнуть что-нибудь в таком духе. Но это была Таня, его друг на протяжении всей жизни, она бесстрашно вела себя в суде, повторяя, что это никакая не контрреволюция, а просто шутка, и что кроме нее сказку никто и не слышал. А тут она такое говорит…

Володя еле перевел дух. Но он не имел права не ответить Тане:

– Я сказал тогда правду – вот что главное. Теперь вон Хрущев говорит об этом с трибуны съезда, а я сказал это тогда, в пятьдесят первом. Где он тогда был, смелый Хрущев? Молча лизал задницу великому вождю и учителю. Таня, если мы будем всегда молчать, то что будет со страной, то есть со всеми нами? Сначала они убили твоего отца, а теперь говорят «извините». Потом посадили нас с тобой, теперь говорят «извините». А Вася погиб ни за что… Так же нельзя, надо что-то делать.

– Делать, а не рассказывать сказки. Ты же поставил под удар людей.

– Таня, пойми: всякому делу предшествует слово. Кто-то должен сказать: нет, неправильно, надо менять. У нас ведь ни газет, ни радио, мы просто должны говорить друг с другом.

– И Вася, и Римма, и Ося Гельбергер – все пострадали из-за тебя, – сказала Таня тихим бесцветным голосом, словно не услышала его слов. – Ты хочешь быть правдивым и смелым – хорошо, но не за счет других.

– Почему же я виноват!? – Володя почти кричал. – Виноваты те, кто уничтожают людей за слово правды.

Таня посмотрела на него тоскливым взглядом:

– Кому нужна такая правда, если она несет несчастье людям? О людях нужно думать прежде всего.

Когда Лидия Викентьевна вернулась в комнату, Володя поспешно одевал плащ, а Таня молча сидела за столом, все также глядя в неопределенную даль.

– Так скоро? Володя! Посиди, поговорим про университет. В кои веки…

– Нет-нет, мне пора, завтра трудный день. Спасибо за чай.

Он через прихожую вышел на лестницу и заспешил вниз. Он точно знал, что видит эти обшарпанные стены с надписями в последний раз.

В конце 1958 года, когда Степанов был на третьем курсе, в кругах интеллигенции обсуждался роман «Доктор Живаго» и судьба его автора Бориса Пастернака, которого безудержно травила официальная пресса за публикацию романа на Западе. В курилке библиотеки имени Ленина мнения спорщиков разделились. Одни считали, что Пастернак поступил неправильно, его поступок на руку врагам Советского Союза, другие говорили, что если произведение отказались печатать у нас в стране, автор имел моральное право опубликовать его за границей. Когда Володю спросили, каково его мнение, он сказал, что не может об этом судить, поскольку романа не читал. Ему кто-то возразил, что дело не в содержании романа, а в принципе: может ли советский писатель публиковать за границей отклоненное нашими редакциями произведение. Но Володя настаивал, что для ответа на этот вопрос существенное значение имеет содержание произведения.

Несколько позже в коридоре к нему подошел Валерий Андреевич и спросил:

– Это просто отговорка или вы в самом деле не читали? Я могу дать вам почитать.

И Володя получил пачку страниц на папиросной бумаге с бледным текстом.

– Я верну через два дня, – заверил Володя, но Валерий Андреевич сказал, что возвращать не обязательно, он может дать почитать надежному человеку. При этом условие такое: тот человек не должен знать, у кого сам Володя получил текст, а Володя не должен рассказывать, кому отдал этот текст. Никому, в том числе и ему, Валерию Андреевичу.

Так Володя приобщился к самиздату. В течение следующего года он прочел значительное число самиздатовских страничек: «1984» Джорджа Оруэлла, «Мрак в полдень» Артура Кестлера, «По ком звонит колокол» Хемингуэя и много еще чего. Причем источником был не только Валерий Андреевич, и даже главным образом не он. Через обмен самиздатом у Володи образовался круг новых знакомых, с которыми он обсуждал прочитанное.

Среди этих новых знакомых особой активностью отличалась женщина его возраста по имени Жанна Агранович, с которой он познакомился на почве самиздата все в той же библиотечной курилке. По образованию она была биологом, работала редактором в издательстве «Знание». Она подробно и темпераментно рассказывала Володе о положении в биологической науке, где руководство захватили лысенковцы, которых она называла авантюристами и шарлатанами. Выйдя вместе из библиотеки, они часами гуляли по Волхонке, по Каменному мосту и набережной, разговаривая обо всем на свете. Жанна знала о лагерном прошлом Степанова, в ее глазах он был героем, пострадавшим за правдивое слово, она много раз просила его рассказать о судебном процессе, «как все было на самом деле».

Постепенно они прониклись доверием друг к другу, стали видеться чуть ли ни ежедневно. И единственная причина, почему эти отношения не перешли в любовь, во всяком случае, со стороны Володи – Жанна была внешне непривлекательна. Маленького роста, тощенькая, без сколько-нибудь различимых женских форм, лицо узкое, веснушчатое, обрамленное рыжеватыми волосами. Правда, на лице выделялись выразительные, всегда оживленные карие глаза. Впрочем, еще на примере толстовской княжны Марьи все знают, что когда у женщины нет никаких внешних достоинств, говорят о ее глазах… В общем, любви не получилось, но дружба сложилась крепкая, надежная. И когда на допросе в КГБ его спрашивали, обменивался ли он самиздатом с Жанной Лазаревной Агранович, он твёрдо повторял: «никогда».

А происходило это так. В ноябре 1960 года Степанов получил повестку: его вызывал следователь КГБ в качестве свидетеля. По какому делу – сказано не было. Это могло значить что угодно, даже пересмотр старого дела 1951 года. Володя пытался уговорить себя, что нужно быть спокойным, бояться нечего, но все равно ночь перед допросом спал плохо и явился по указанному в повестке адресу с головной болью.

К его удивлению, это было не учреждение, а обыкновенный жилой дом. Он поднялся на второй этаж и позвонил в обыкновенную квартиру. Дверь немедленно распахнулась, на пороге стоял молодой мужчина в добротном сером костюме:

– Заходите, Владимир Федорович, мы вас ждем, – сказал он тоном радушного хозяина, и Володе стало не по себе. Его впервые в жизни назвали по имени-отчеству.

Второй, пожилой следователь, представившийся, как Петр Николаевич, объяснил Володе, что его вызвали свидетелем по делу Пилипенко, и следователи рассчитывают на его, Володину, патриотическую сознательность.

– Кто такой Пилипенко? – искренне удивился Володя.

– Ваш знакомый по библиотеке Валерий Андреевич Пилипенко. Он арестован по делу об изготовлении и распространении печатных материалов антисоветского характера. Постарайтесь припомнить, Владимир Федорович, названия тех произведений, которые вы получали от Пилипенко.

Странно, но в эту минуту Володя перестал волноваться: все понятно, больше нет этой действующей на нервы неопределенности. И Володя ответил уверенно:

– А мне и вспоминать нечего. Никаких печатных материалов антисоветского характера мне Валерий Андреевич никогда не давал.

– Вы уверены? Припомните получше. Например, «По ком звонит колокол»…

– «По ком звонит колокол»? Хемингуэя? Антисоветское произведение? – Володя рассмеялся.

– Видите ли, Владимир Федорович, – сухо пояснил следователь, – распространение на территории Советского Союза всякого произведения, не одобренного Гослитом, считается преступлением. И не будем здесь играть в литературоведение. Итак, «По ком звонит колокол», а что еще? Что еще давал вам подследственный?

– Нет-нет, вы меня не поняли. Он ничего никогда мне не давал, в том числе и Хемингуэя. Ничего.

Следователь сокрушенно вздохнул:

– А мы рассчитывали на вашу искренность… Тогда скажите, где вы брали те материалы, которые давали читать Жанне Лазаревне Агранович?

– Жанне Агранович я никаких материалов не давал и никогда не брал у нее.

– Интересно получается, Петр Николаевич, - вдруг подал голос молодой следователь. – Пилипенко говорит, что давал ему материалы, а он говорит, что не получал. Как это может быть?

В первый момент Володя растерялся, но все же продолжал стоять на своем:

– Валерий Андреевич не мог такое сказать, потому что этого не было.

– Придется проводить очную ставку, – пожал плечами старший следователь Петр Николаевич.

Очная ставка проводилась через пять дней в кабинете на Лубянке. Валерий Андреевич выглядел неплохо, только был небрит, держался уверенно и даже свободно. На вопрос следователя, он подтвердил, что давал Степанову почитать «По ком звонит колокол», и «кажется еще что-то, точно не помню». Но давал только на короткое время, и Степанов возвратил ему рукопись.

– Сам Степанов, насколько я знаю, никому материалы не давал, твердо сказал Валерий Андреевич и с улыбкой взглянул на Володю. – Он только читал. А это не преступление.

– Не вам судить, подследственный, что преступление, а что нет! – взвился сдержанный до того Петр Николаевич. Володя отметил про себя, что со времен его дела, с 1951 года, следователи заметно изменились: они стали куда более лощенными, образованными, и вот так кричат редко. Вспомнить только того пентюха, который вел тогда его дело: он постоянно орал и никак не мог выговорить слово «фольклор».

– А давать следствию ложные показания – это как по-вашему: преступление или нет? – продолжал негодовать следователь. – То он говорил, что ничего от вас не брал, а теперь вслед за вами признает, что брал почитать «По ком звонит колокол».

– «По ком звонит колокол» – это не антисоветское произведение, – спокойно сказал Валерий Андреевич. – Я требую экспертизы по этому вопросу.

Допрос продолжался довольно долго, следователи задавали в разном порядке одни и те же вопросы, а Пилипенко и Степанов давали одни и те же ответы. Володю, в конце концов, отпустили. Возвращаясь домой, он думал над одним мучавшим его вопросом: зачем все-таки Валерий Андреевич сказал, что давал ему читать «По ком звонит колокол»? На следующий день в обеденный перерыв он встретился с Жанной. Рассказал ей все в подробностях и задал тот же вопрос: зачем он это сказал?

Они сидели в кафетерии издательства «Знание», в самом дальнем углу. Жанна подумала малость и сказала:

– Тут можно предположить разное. Первое что приходит в голову: кто-то видел, как он передавал тебе в курилке листочки самиздата, и донес. Пилипенку прижали, и он признал: да, было, передавал, но Степанов почитал и вернул. То есть изготовления и распространения самиздата у тебя не было. И значит, под статью он тебя не подвел.

И верно – Степанова по этому делу больше не вызывали. Но при случае припомнили…

Весной 1961 года Володя проходил распределение. Предполагалось, что это лишь пустая формальность, поскольку уже решено оставить его аспирантом у профессора Щербицкого. И вдруг председатель комиссии, запинаясь и пряча глаза, сказал Степанову, что насчет аспирантуры его вопрос решен отрицательно, и ему предлагают место методиста в Тюменском областном отделе народного образования. Володя от неожиданности растерялся, однако распределение не подписал:

– Как я могу уехать из Москвы? У меня больная одинокая мать.

На следующее утро Володя был в кабинете у профессора Щербицкого.

– Да это недоразумение какое-то, уверяю вас, – благодушно махнул рукой профессор. – Ведь все со всеми согласовано. И вообще: если не вы, то кто? Зайдите ко мне, пожалуйста, через час, я поговорю с деканом.

Когда Володя зашел через час, на профессоре, что называется, не было лица. Он плотно прикрыл за Володей дверь и шепотом спросил:

– Что вы там натворили? Декан о вас и слышать не хочет. Ничего толком не объясняет, только хватается за голову: «Не говорите со мной о Степанове, я ничего не знаю. Это они». Кто «они»? Что происходит?

Володя, в отличие от профессора Щербицкого, сразу понял, кто эти «они», и за что с ним сводят счеты. Ну что ж, без аспирантуры он проживет, но из Москвы не уедет. Они с Дарьей Алексеевной решили действовать смело. Вооружившись соответствующими справками, Дарья Алексеевна отправилась в отдел кадров министерства высшего образования и добилась приема у начальника. Старая, больная женщина, вдова героя войны – и единственного сына усылают куда-то в Тюмень! Для такого случая правила предусматривают исключение. И действительно, министерские чиновники пошли навстречу старой учительнице – освободили сына от распределения. Это называлось «дали свободный диплом».

Работу Володя нашел довольно быстро. Должность была совсем скромная – младший научный сотрудник. Зато где? В Исторической библиотеке! Вот уж где он получит доступ к книгам, которые не выдают без специального разрешения… Это с лихвой компенсировало низкую зарплату. А кроме того, на столь незаметной должности «они» просто потеряют его из виду…

Но «они» его не забыли. Следующая встреча с опричниками произошла через три года. На этот раз дело было серьезное: Володю подозревали в авторстве ходившей по рукам самиздатовской статьи «Восстание крестьян Тамбовской губернии под руководством Антонова (1920-1921 г.г.)». Степанов отрицал всякую причастность к статье. У него дома провели обыск, но ничего существенного обнаружено не было. Володя держался крепко, уверенность ему придавал тот факт, что подозревали еще трех человек, и значит, ничего толком не знали. Трудность же его позиции заключалась в том, что статью написал и пустил в самиздат действительно он…

Замысел статьи пришел, когда, роясь в закрытых хранилищах, куда он проникал потихоньку от всех, Володя обнаружил несколько газетных публикаций того времени, а главное, политическую программу восставших крестьян. Это был настолько серьезный, зрелый и продуманный документ, что можно было только подивиться тому, как деградировало политическое мышление в стране даже среди интеллектуалов –  завсегдатаев курилки. Володя кропотливо подбирал материалы о причинах восстания, его руководителях и главных событиях. Результатом почти двухлетней работы стала статья, объемом в тридцать машинописных страниц через один интервал. Сочувствие автора к повстанцам проступало из каждой строчки.

Статья вызывала огромный интерес, ведь большинство образованных людей лишь краем уха слышали о какой-то «антоновщине» и «тамбовских бандах». Из статьи они узнавали, что восстание имело четкую политическую программу и цель в виде создания «крестьянской республики без коммунистов»; что в 1921 году повстанческая армия тамбовских мужиков насчитывала сорок тысяч человек, входивших в двадцать дивизий, и вела боевые действия против 100-тысячной Красной армии под командованием Тухачевского, Котовского, Уборевича и других опытных командиров.

К статье власти отнеслись со всей серьезностью, это не какой-то там Хемингуэй… Надо отдать должное Володе: он сумел предпринять такие меры предосторожности при работе над статьей, что следователи никак не могли установить его авторство. Подозревали – да, но подозревали еще трех человек, а бесспорно доказать не получалось. Начать с того, что писал Володя не дома, а на работе, забившись в дальнее помещение и притворяясь, что составляет опись книг и документов. Писал ручкой, рукопись прятал в старых шкафах, куда десятилетиями не проникал глаз человека. Никогда ни одного документа не выносил за пределы хранилища. И допустил всего одну ошибку: готовую рукопись принес Жанне для печати на машинке.

При обыске дома у Степановых сотрудники КГБ арестовали Володину машинку, но экспертиза показала, что рукопись отпечатана не на ней. Тогда были произведены обыски и проверены пишущие машинки у всех знакомых и полузнакомых Володи Степанова, включая Таню Лефтинину и даже Юру Котельникова, который служил сам в районной прокуратуре. Володя это предвидел, и Жаннину машинку они, разобрав на части, спрятали во дворе соседнего дома. Но чего они не знали – в КГБ уже давно был образец шрифта этой машинки…

На первом допросе Жанна категорически отрицала свою причастность к этому делу. Она сказала, что машинка уже давно сломалась, и она выбросила ее на помойку. Наивность такой отговорки была очевидна, Володя это хорошо понимал. Он понимал также, что сегодня-завтра ее арестуют и подвергнут настоящей обработке. Это значило, что в конце концов посадят и его, и ее… Мысль о том, что Жанна из-за него попадет на несколько лет в лагеря, была невыносима. Он не мог этого допустить.

Он назначил ей встречу у входа в библиотеку.

– Вот что, я все продумал и решил. Завтра же пойду к следователю и сделаю признание. Да, я написал эту статью, напечатал на машинке, которую одолжил у Жанны Агранович, и пустил статью в самиздат. Машинку я разобрал на части и спрятал. Жанна ничего об этом не знает: я ей только сказал, что машинка сломалась, починить эту рухлядь невозможно, и я выбросил ее на помойку. Все. Почему они мне поверят? А я могу предъявить спрятанные во дворе части твоей машинки. Поверят, это им выгодно.

Жанна с ужасом смотрела ему в глаза. Они стояли на ступенях широкой, торжественной лестницы. Влажный мартовский снег ложился тяжелыми хлопьями на ее плечи, вязаную шапочку, застревал в ресницах. За их спинами еле видимое сквозь снегопад высилось самое прекрасное здание Москвы – Дом Пашкова. Снежная пелена отделила их от всего мира, они остались вдвоем, на очной ставке друг с другом, со своим будущим, со своей совестью…

– Ты берешь все на себя, – сказала она, и голос ее задрожал.

– Разве лучше, если мы сядем оба? Мне не в новинку, а ты там пропадешь. Лагерь – не место для женщины, поверь мне.

– Тебя посадят надолго.

Она заплакала. Слезы на ее щеках мешались со снегом.

– Ты будешь совсем один, – она отерла лицо перчаткой. – Тебе необходимо жениться. Да, жену допустят в суд, а потом в лагеря. Ты сам говорил, как это важно. Твоя мама не сможет, она физически не выдержит. Тебе нужна жена.

Володя неожиданно засмеялся:

– Откуда я ее возьму, жену? Где она?

– Я буду твоей женой, – сказала она и вопросительно подняла ресницы с застрявшими в них снежинками. – Давай поженимся. Немедленно.

Они некоторое время молча глядели друг на друга, смахивая снежные хлопья с лица.

– У тебя нос побелел. Нагнись. – Она принялась растирать ему лицо вязаной перчаткой.

Он решительно потянул ее за рукав:

– Пошли. Тут недалеко, на Метростроевской, районный загс. Постараемся уговорить, чтобы расписали как можно скорей. Скажем, что я в экспедицию уезжаю.

– И что я беременна.

Они спустились с лестницы и поспешно зашагали через снежную пелену.

Суд длился два дня, Володя получил шесть лет лагерей. В суде он признал, что написал статью, отпечатал и пустил в распространение, но виновным себя не считает, так как действовал в рамках гарантированной Советской Конституцией свободы слова и печати.

Оба дня в зале суда находились жена и мать подсудимого. Все остальные, допущенные в суд, были откровенными статистами из КГБ. Они шумели в нужных местах, выражая негодование в адрес «антисоветского клеветника», оскорбляли подсудимого выкриками и бурно рукоплескали речи прокурора и обвинительному приговору. Зато при выходе из здания суда Жанну и Дарью Алексеевну встречала толпа сочувствующих и несколько иностранных корреспондентов. Жанна подробно рассказывала о ходе судебного заседания, и в этот же вечер ее отчет передавало иностранное радио. Более того, эти же «враждебные голоса» несколько раз прочли в эфир Володину статью о Тамбовском восстании. Едва был вынесен приговор, как Международная Амнистия объявила Владимира Степанова узником совести.

Но это мало помогало Володе переносить лагерный быт. Тяжелые работы на холоде вызвали ухудшение здоровья, возобновился кашель, поднялась температура. Он с трудом волочил ноги и неизвестно, как смог бы дотянуть срок, если бы не визиты Жанны. Она приезжала в лагерь, в Мордовию, как полагалось, раз в полгода с двумя чемоданами: один с едой для Володи, другой с подарками для лагерного начальства. Но это не все: между разрешенными свиданиями она тоже появлялась в лагерной проходной, и если ей не давали свидания с мужем, отдавала привезенные подарки начальникам: авось, и Володе что-нибудь перепадет. Или по крайней мере, придираться к нему не будут...

Как-то постепенно во время визитов их брак потерял характер сугубо юридический и правозащитный. Это видно из того, что Жанна забеременела и через год привезла на свидание трехмесячного Сашку. Имя выбрал Володя в честь руководителя Тамбовского восстания Александра Антонова.

Все попытки международной общественности добиться освобождения Степанова ничего не дали: он отсидел свои шесть лет «от звонка до звонка». Вышел на свободу в 1970 году. И тут начались его мытарства с пропиской. Несмотря на то, что жена и мать жили в Москве, Володе в городе прописку не давали. Он нашел комнатенку в поселке недалеко от Калуги, где и прописался. Затем стал вопрос с устройством на работу. Ни о каком институте или библиотеке речи быть не могло, но и ночным сторожем брали неохотно, поскольку с высшим образованием на неквалифицированную работу не положено...

В этот период и произошла встреча с третьим участником дела о сказке «Про Иванушку и злого царя» – с Осей Гельбергером.

Разыскал Ося Володю через Дарью Алексеевну, которая долго не могла признать в этом солидном бородатом человеке того бледного тонкошеего мальчика, который когда-то учился с Володей и заходил к нему после уроков. Она питала к Осе слабость: он был лучшим учеником в классе – круглые пятерки.

В однокомнатной квартирке в Коптево, которую Жанне помогли купить родители после рождения Сашки, Ося появился под вечер – с цветами для хозяйки и автомобильчиком на батарейках для мальчика. Он вошел в тесную прихожую, они с Володей обнялись, и долго стояли, обнявшись, не вытирая мокрых глаз. По московскому обычаю тех лет стол был накрыт в кухне. Жанна подала перловый суп с грибами и рубленые котлеты с картошкой на второе.

– Может, по рюмочке? – предложил Володя. Они переглянулись и рассмеялись.

– Я выпил в своей жизни полстакана водки, и это обошлось мне в пять лет лагерей, - объяснил Ося Жанне.

Жанна грустно улыбнулась:

– Я эту историю знаю.

Ося расспрашивал Володю о ситуации в лагерях: что изменилось по сравнению со сталинскими временами. Володя рассказывал и о лагерях, и о своем деле, и о нынешнем идиотском положении, когда он не может жить ни у жены, ни у матери.

– О себе-то расскажи, –  спохватился Володя. – Ведь я ничего не знаю, даже где ты живешь – и то не знаю.

Ося усмехнулся и сделал долгую паузу.

– Я сейчас, можно сказать, сам не знаю, где живу. У нас с женой в Сызрани квартира, и у моей мамы комната здесь, в Москве. Вот мы меняем все это на квартиру в Риге. Я за этим сюда и приехал.

– В Риге? Зачем тебе Рига?

Ося понизил голос:

– Из Риги выпускают. Понимаешь?

– Не понимаю.

Ося оглянулся на Жанну:

– А вы? Тоже не в курсе? – он сокрушенно покачал головой. – Отпускают в Израиль. Из Прибалтики уехали уже сотни людей.

Наступила пауза. Володя с удивлением смотрел то на Осю, то на жену.

– Ты хочешь уехать в Израиль? Навсегда? Но это чужая страна, ты там чужой, даже языка не знаешь. Зачем тебе?

– Володя, дорогой, – он вздохнул. – Именно здесь я чужой, вот в чем беда. Я всю жизнь это знаю. Чуть что – «ты здесь не дома, убирайся в Израиль». Конечно, ты прав: здесь моя страна. Мой отец, как и твой, погиб на войне за эту страну. Каково мне слышать на каждом шагу: «Вы не воевали, вы в Ташкенте отсиживались». Вы... А он пошел добровольцем и через два месяца погиб под Смоленском… Мой собственный тесть, сволочь, как напьется, так обязательно евреев поносит. А на работе… Люди с моим стажем давно уже руководят лабораториями, производством, а мне хода нет: еврей да еще беспартийный…

Даже под бородой было видно, как он побледнел.

– Куда не придешь – «это что за фамилие такое: Гельбергер?». Надоело! – Ося говорил возбужденно. – А на следствии тогда по нашему делу – сколько издевательств я вытерпел. Да и за что посадили? Я ведь практически отсутствовал. Те три девочки, которые с Риммой сидели в спальне – их же не тронули, а меня… Думаешь, почему? – Он перевел дух, и заговорил спокойнее: – Ты прав, Володька, здесь моя страна, я это знаю. И люблю... Смешно, но так – люблю... Вот ты, небось, выключаешь радио, когда поет русский народный хор, а я слушаю и плачу. И Чайковский, особенно Четвертая симфония… И Лесков… А они мне на каждом шагу в морду: это не твое, ты еврей…

– Послушайте, Ося, – вступила Жанна каменным голосом. – Я тоже еврейка, но то, что вы говорите, принять не могу. Мало ли какие там подонки говорят гадости о евреях – почему мы должны их считать за глас народа? Мы, наши родители, наши прадеды родились в этой стране, мы имеем на нее такое же право, как все другие. И отвечаем за нее так же.

Ося печально помотал головой:

– Нет, Жанна, это не отдельные подонки. Я восемь лет на химическом комбинате работаю, я насмотрелся и наслушался. С меня достаточно. У меня жена, между прочим, русская, так она говорит: «Уедем. Лучше быть русской в еврейской стране, чем евреем в России». Один ее папаша чего стоит…

– Особенно сейчас, когда правозащитное движение набирают силу, - продолжила Жанна, словно не слышала Осю. – Два года систематически выходит «Хроника текущих событий». Почти каждый случай беззаконья становится широко известен, обо всем сообщает иностранное радио. Люди осмелели, как никогда раньше. Все меняется…

Работа ночного сторожа на складе пиломатериалов оставляла Володе много свободного времени. Он восстановил свои «допосадочные» знакомства. Некоторые из прежних знакомых находились в лагерях, им нужна была помощь. Володя взял на себя сбор денег на посылки и поездки в лагеря. Однажды он сопровождал в Мордовию пожилую, беспомощную женщину, которая ехала к сыну, сидевшему третий год за протест против вторжения в Чехословакию. Деньги, к его удивлению, давали охотно самые неожиданные люди: ученые, писатели, артисты… У них с Жанной действительно возникало чувство, что атмосфера меняется, что вот еще немного, и власти пойдут на уступки. Наверное поэтому подействовал на него так сильно незначительный в общем-то случай, происшедший с ним как-то под вечер в Москве.

Володя должен был встретиться по делам «Хроники» с одним человеком из Украины (тогда еще говорили «с Украины»). Дневной поезд из Калуги доставил Володю в Москву в четыре часа, встреча была назначена на шесть. Жанна была в это время на работе, Саша у бабушки, и Володя решил использовать два часа, чтобы посмотреть фильм «Освобождение». Он знал, что это всего лишь советский подцензурный фильм, выражающий точку зрения партийных идеологов, меняющуюся из года в год; но все же ему хотелось увидеть те места, где происходили великие сражения Отечественной войны, тем более речь шла о битве на Курской дуге, где погиб его отец...

Действительно, батальные сцены захватили его. Фильм был сделан с размахом: огромное количество танков, советских и немецких, масса другой военной техники тех лет, панорама сражений, снятая с вертолета… Володя сидел, затаив дыхание. И вдруг на экране появился верховный главнокомандующий товарищ Сталин (его играл незнакомый грузинский актер). И тут произошло нечто немыслимое… Сначала по залу прокатился глубокий вздох: «о-о-он». И сразу же – гром аплодисментов. Буквально гром! Зрители яростно аплодировали, не жалея ладоней, на лицах были счастливые улыбки. В переполненном зале сидели люди разных возрастов и социальных слоев. Они радостно переглядывались, понимающе кивали друг другу, аплодируя и аплодируя в едином душевном порыве. Кому? Кровавому тирану, убившему десятки миллионов их сограждан…

Поначалу Володя не мог поверить, что это происходит наяву, а когда понял, то вскочил и по ногам зрителей бросился к выходу. Он задыхался. На улице он жадно глотнул прохладный воздух и сел прямо на землю. Что это было? Неужели они не знают, никогда не слышали? Не может быть, со времен хрущевского доклада на двадцатом съезде столько всего рассказано… Значит… что? Они его любят за то, каким он был. Они любят убийцу, мучавшего их столько лет. Он, Володя, сам не веря и не ведая, сказал тогда правду: они побили Иванушку потому, что любили своего Тирана Узурпатыча.

Но тогда – ради чего он отсидел два срока? Кому это нужно? Вон Ося Гельбергер – повернулся и уехал. А куда ехать ему, Володе Степанову? У него другой страны нет, только эта, только такая…

Володя зашелся кашлем, долгим и мучительным, и едва не потерял сознание. Но все же на встречу с человеком из Украины поспел вовремя. А лучше бы не поспел: за этим человеком была слежка от самого Киева...

Третий Володин арест пришелся на осень 1972 года. Взяли его ночью на квартире у Жанны.

– Нарушение паспортного режима – это уж как минимум, – сказал лейтенант бойко.

– Прошу предъявить ордер, – прохрипел со сна Володя, вспомнив ходившую по рукам самиздатовскую инструкцию «Как вести себя на допросах и при обыске».

– Это пожалуйста.

Лейтенант протянул бумажку на бланке, с печатью и подписью. Подпись прокурора была с завитушками, неразборчивая, но внизу машинописно расшифрованная: «Ю.Н. Котельников».

Искали старательно, повсюду, даже в кроватке сладко спавшего Саши. Забрали связку книг. Одновременно, как узнал позже Володя, обыск произвели у мамы и в калужской комнатенке. Операция проводилась с размахом: перед опричниками большое начальство поставило задачу – покончить, наконец, с «Хроникой текущих событий», и те старались вовсю...

Подсудимых было четверо, суд длился неделю, Володя получил семь лет лагерей. Жанна опять возила в Мордовию посылки, но на этот раз они мало помогали. От изнурительной работы Володе становилось все хуже. К тому же он объявил голодовку, протестуя против избиения охранниками зека-литовца. Голодовку он вынужден был снять, но вернуться хотя бы в прежнее состояние уже не смог. Вскоре он потерял сознания и умер в лагерном лазарете в конце второго года заключения, на сорок первом году своей жизни.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1228




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer15/Matlin1.php - to PDF file

Комментарии:

Koschka
Deutschland - at 2009-10-02 07:49:00 EDT
"Их" НЕ НА ВИ ЖУ
Борис Лившиц
Ришон, Израиль - at 2009-09-29 16:18:40 EDT
Помните, господа - большевики не только погубили народы СССР, но их дух подхватили все темные силы. Обама и Арафат, Махмуд Аббас и Бин Ладен, "интеллектуалы" Европы и Гаагское судилище - это все наследие большевиков. "...Но бойся единственно только того, кто скажет Я ЗНАЮ, КАК НАДО..."
Берегите совесть, свою и ближних.

Ирина
Пермь, Россия - at 2009-09-24 14:51:35 EDT
Потрясающий рассказ! И что изменилось со времен лживого фильма "Освобождение? Может страна хоть на иоту поумнела? Та же рабская преданность своему господину, хоть и сдохшему. Какой-то национальный мазохизм! Провокационный проект "Имя Россия" где Сталин намного опередил "наше всё" - А.С. Пушкина и других достойных граждан, которыми Россия могла бы гордиться, доказал это. Теперь тон задает бывший секретарь ЦК КПСС В.И. Долгих, записавшийся в ВЕТЕРАНЫ. Этот "ветеран", обжиравшийся красной и черной икрой, когда весь СССР бился в очередях за колбасой и сахаром, а вкус мяса и масла вообще забыл,- вдруг вылез из своего небытия, прочно всеми забытый. И устроил истерику по поводу вывески "Антисоветская" на здании, стоящем напротив гостиницы "Советская". И не просто истерику, с угрозами спалить это заведение или уничтожить. С желающими такое устроить проблем у Долгих нет. Ибо от слова "антисоветская" "ветерана" Долгих до сих пор трясет. А вывеску сняли, не стали владельцы заведения подвергать себя риску. Вот и соображайте, куда мы приплыли и куда плывем.
Националкосмополит
- at 2009-09-13 04:31:38 EDT
Великолепная вещь, которая войдет в историю литературы.
Дать бы какому-нибудь хорошему режиссеру поставить по ней фильм или спектакль, в театре Гешер например.

Я знал одного парня в восьмидесятых.
Звали его Михаил Лумер.
Работал он на автомобильной газозаправочной станции в Москве.
Работа была там в режиме любимом всеми интеллектуальными аутсайдерами тех лет – «сутки – трое».
За трое этих суток свободы от труда парень успевал восстанавливать синагогу в Марьиной Роще и возить еврейским диссидентам в лагеря продуктовые посылки.
Он останавливался на ночлег у какого-нибудь работника лагеря, выпивал с ним, давал посылку.
«Ешь сколько хочешь» - говорил он ему, но сделай так, что бы этот еврей не голодал.
Когда узнавали, что этот заключенный Мише ни брат ни сват ни даже дальний родственник, люди часто обещали все передать заключенному и не брать себе ничего из посылки.

Людям, желающим выехать в Израиль подбрасывали боевые гранаты в холодильник, наркотики, просили в долг, а при отдаче долга фиксировали ложное взяткополучение.
Большинство диссидентов сидело не по 58ой, а по уголовным статьям, как Губерман.

В 1988 году Миша уехал по вызову брата – профессора Астрофизики в США.
Брат долгое время был в отказе и работал в СССР моляром

Майя
- at 2009-09-09 20:43:55 EDT
"Учёный, сверстник Галилея, был Галилея не глупее.
Он знал, что вертится Земля. Но у него была семья...."
Знаете, кто оказался самым умным? Те евреи, которые себе всё поменяли - имя, фамилию, национальность...
Поле битвы после боя принадлежит мародёрам. Эти "умные" не лезли в революционэры, они жили хорошо. У них не было даже еврейской стигмы. Сейчас они разыскивают свои еврейские корни и уезжают жить хорошо в другие страны.

Марк Перельман
Иерусалим, - at 2009-09-09 17:31:18 EDT
Очень сильно. Фактически - документ эпохи моих ровесников.
Ион Деген
- at 2009-09-07 15:19:30 EDT
Прочёл и вспомнил блестящего Юлия Марголина. Вот так же, описав одного человека, представить всю системуь Это и есть настоящая литература. Спасибо, Владимир.
Вадим
- at 2009-09-07 14:41:35 EDT
Да, это все было.
Спасибо.
Отправил линк на рассказ детям.
Интересно, что (и как) они это поймут?

Марк Азов
Назарет Илит, Израиль - at 2009-09-07 14:36:38 EDT
Нарочно не придумаешь.
Матроскин
- at 2009-09-07 13:36:47 EDT
Мастерски выполненная выкопировка кусочка действительности этой долбаной страны. Спасибо!
Буквоед
- at 2009-09-07 12:33:47 EDT
Прекрасно!

Акива
Кармиэль, Израиль - at 2009-09-07 09:00:34 EDT
"Безумству храбрых поем мы песню" это сказал еще М.Горький.
Описан поразительно смелый и порядочный человек. Ему поклон от всей души. Но надо понять и Таню Левтинину. Нельзя подвергать опасности других. Время было такое, что было известно чем кончаются такие сказки про Иванушку. А народ действительно рукоплескал в кинозалах, когда показывали Сталина, думаю это были провокации КГБ, хотя многие в России хотят возвращения Сталина и сегодня. Живой пример прокурор Котельников.
Если все описанное правда, хотелось бы знать как сложилась судьба Жанны Агранович. Спасибо автору.

Элла
- at 2009-09-07 04:05:13 EDT
Все точно, так оно и есть.
Наташа
Иерусалим, Израиль - at 2009-09-07 03:39:12 EDT
Спасибо большое, какое счастье, что мы уехали Оттуда и какое несчастье, что так приходится думать...
Самуил
- at 2009-09-07 01:40:49 EDT
Прочитал. Спасибо, уважаемый Владимир Матлин! Я не о литературных достоинствах хочу сказать, а о полезности Вашего рассказа. Что важнее, в данном случае, художественной ценности произведения — самая что ни на есть утилитарная полезность, как... как нашатырный спирт, что дают нюхнуть, чтоб затуманивающий голову хмель выбить вон. А хмель этот, туман прекраснодушный имеет свойство мало помалу мозги затягивать — традиция еще с некрасовских времен винить в бедах народных непременных тиранов узурпатычей, а сам народ, дескать, он такой себе хороший, душевный, замечательный, всемирно отзывчивый и ваще, как еще там его интеллигенты-народолюбцы ни обсюсюкали. А и вправду — столько талантливых, добрых, умных людей в этой стране, и дом Пашкова такой красивый, и природа такая замечательная (где сохранилась), и музыка изумительная, и песни задушевные... Но, спасибо автору, прочитал — как нашатыря нюхнул и возвращается трезвое понимание: каинова печать на стране этой и на народе ее. И лучшее, что может (и должен) сделать всякий талантливый, добрый, умный, да и просто — живой человек, родившийся на проклятой и прóклятой этой земле — бежать с нее при первой возможности. Нигде рая нет, но чтоб толпящиеся на площади людишки страшнее опричников были — это ведь ад воплощенный.
Борис Дынин
- at 2009-09-07 00:28:25 EDT
Счастливы люди, которым повезло родиться на 10-15 лет позже, когда туча этой эпохи уже уползла или чуть задела их своим краем... Преждевременно ставить памятник той эпохе,господа (Эрнст Левин)

Мне повезло, меня туча задела краем. Но и в простом "Спасибо Владимиру Матлину" хранится память о той эпохе. И пусть памятник, действительно, ждет.

Юлий Герцман
- at 2009-09-06 23:38:12 EDT
Замечательно.
Артур ШТИЛЬМАН
Нью Йорк, НЙ, США - at 2009-09-06 22:30:54 EDT
Эрнст Левин тонко оценил талант Матлина - поразительное умение литературное сочинение делать документом эпохи.Помню первое знакомство с прозой Матлина "Эффект Либерзона" в "Новом русском слове в начале 80-х. Не было никаких сомнений в документальности прозы! Даже настоящий литератор-Дора Штурман- была уверена в документальности повести! И написала свой "Ответ Анониму", выразив от всей души всё,что она думала о нём и стране, "делавшей" таких людей. И получила "ответ Анонима"! Только потом, по воле автора эта ситуация,приобретшая полную серьёзность была разрешена самим же автором. Но поверить в то, что это было не-документальной вещью было просто невозможно! Так и с этой тонкой вещью - люди обманывали себя,считая, что родились "у себя дома и что они имеют на страну такие же права"! Нет, не имеют и не имели...И родились не дома, а "в гостях". Поколение наших родителей, "ДЕТЕЙ РЕВОЛЮЦИИ", как их назвал знаменитый скрипач Натан Мильштейн, ещё чувствовали себя "дома".До поры до времени. А возвращаясь к "Иванушке", снова только удивляешься - как такое можно написать? Ведь это ПРАВДА!И кажется эта правда вневременной и вечной - и в ретроспективе и в перспективе той страны...Спасибо!
Эрнст Левин
- at 2009-09-06 20:26:29 EDT

«Шапку снять и помолчать», - сказал ВЕК. «Замечательно написано. Памятник эпохе», - заметил Б.Тененбаум. «Сильно», - не погружаясь в раздумья, оценил АЕД...
Счастливы люди, которым повезло родиться на 10-15 лет позже, когда туча этой эпохи уже уползла или чуть задела их своим краем... Мне же, прочитав это... - не знаю, как определить жанр: не рассказ, не очерк, не эссе, не статья – назову его «документ» - кажется: мало снять шапку и поскорбеть; рано ставить памятник эпохе; не достаточно отстранённо похвалить рассказчика... А хочется закрыть глаза, подпереть лоб ладонями и надолго задуматься. Потому что минимум две трети моих близких друзей-ровесников (не отцов и дедов!) прошли или закончили тот же путь, что герои документа Вл. Матлина. Одних иванушек угробили цари Тираны Узурпатычи, других изрядно потрепали опричники, но все мы без исключения (включая сумевших удачно пройти по лезвию бритвы) подверглись поношениям, оскорблениям, плевкам и подзатыльникам со стороны «толпившихся на площади людишек». Цари-кровопийцы сменяются паханами-вымогателями, опричников-волков сменяют шакалы, а толпа на площади остаётся. Преждевременно ставить памятник той эпохе, господа. И боюсь, пока жив род человеческий, ничего хорошего не дождутся иванушки, дерзающие называть вещи своими именами. Вот такой смысл видится мне в этом правдивейшем документе.

АЕД
- at 2009-09-06 18:49:57 EDT
Сильно.
Б.Тененбаум
- at 2009-09-06 17:56:03 EDT
Замечательно написано. Памятник эпохе.
ВЕК
- at 2009-09-06 16:58:58 EDT
Шапку снять и помолчать ... Спасибо.