©"Заметки по еврейской истории"
август 2009 года

Алла Туманова


Навет

Посвящаю бабе Мане

Колодезь был глубокий и чистый. Каждый, кто

пил из него, черпал прозрачную воду веры и

любви. Но разбойники отравили святой

источник. И теперь только обида и ненависть,

не утолив жажду, наполняют сердца людей.

Сказка

Старый магазин, в котором работала баба Маня, с недавних пор прозвали «деревяшкой», в отличие от только что построенного нового – «стекляшки». Оба магазина были монументальными памятниками прежней и новой жизни. «Деревяшка», облупленное, покосившееся строение, доживала свой век. Не могла же эта хибара тягаться с бетонным красавцем, сверкавшим огромными окнами-витринами. И, хоть в них в замысловатом нагромождении выставлялись, в основном, консервные банки да коробки из-под конфет, все же магазин имел вполне городской вид. Он полностью соответствовал своему месту нахождения – деревня Давыдково теперь перестала быть деревней, а стала одним из районов Москвы. Вместо деревянных домиков, уже вырастали жилые корпуса, как две капли воды похожие друг на друга.

Но деревня еще существовала. С десяток прибитых к земле домишек, все, что осталось от когда-то большого поселка, растянулись в низине реки Сетунь, вдоль ее полного берега. Утром там пели петухи, мычали коровы, и весь день заливисто лаяли деревенские беспородные собаки. Эти звуки доносились до новоселов, только что вселившихся в пятиэтажные дома на холме над рекой. Горожан раздражало такое соседство, оно напоминало, что навсегда оставлены обжитые, респектабельные районы: Арбат, Садовое кольцо, Никитские ворота. Одна надежда была, что деревня скоро исчезнет, и слух столичных жителей не будут оскорблять неподобающие звуки сельской жизни.

Но пока приходилось с трудом вытаскивать ноги из липкой глины, тащиться в бывший сельмаг – овощи там были куда лучше, чем в новой «стекляшке». Баба Маня отвешивала на больших грязных весах картошку, свеклу, морковку. Облепленные землей, они мало отличались друг от друга. В ватнике и стоптанных валенках, в вечном платке на голове, она была неотъемлемой принадлежностью магазина. Главной же хозяйкой, продавцом и заведующей была Нюрка, молодая тетка, в облике которой запоминались только кроваво-красные рот и ногти. С порога покупателей оглушал ее резкий голос, и было непонятно, бранится ли она или осуществляет руководство. В ее подчинении была одна баба Маня, которую она погоняла весь день. «Баба Маня, разгрузи ящики, баба Маня, прикати бочку с капустой, баба Маня, взвесь картошку!» В отличие от начальницы, баба Маня не издавала почти никаких звуков. Катилась серым шаром то во двор, то в заднее складское помещение, то к весам, то к прилавку. Трудно было определить, сколько ей лет – двигалась она быстро, как молодая, сильные руки с легкостью поднимали тяжелые ящики, пудовые мешки. А лицо и весь облик старушечьи – опущенные углы рта, в морщинах глаза, лоб, руки. Да и обращение делало ее старухой, не тетя Маня, а баба, то есть бабушка. Все так ее звали, и новоселы, услышав однажды, сами начинали обращаться фамильярно, как старые знакомые. Наверное, баба Маня не обижалась, привыкла. Кто ей дал это двойное имя, когда, она уже не помнила. В детстве звали Манька, муж называл Маняшей, а потом, вдруг стала бабой Маней. Видно, состарилась, сама того не заметив.

Вся жизнь ее проходила при магазине. Сколько лет? Да уж, наверное, пару десятков. Это был ее настоящий дом. Приходила спозаранку и уходила в сумерках. А в своем доме на берегу реки только ночевала. Хозяйства никакого, что надо одному человеку? Вечером торопила время: скорей лечь и уснуть. Спешила, чтобы было завтра, как будто ждало ее завтра что-то новое, хорошее. И утром по привычке просыпалась ни свет ни заря.

В комнате было еще совсем темно, когда она открыла глаза. Не нужно смотреть на часы, где-то внутри нее идет точный отсчет времени, отклонения могут быть небольшие. Она знает, сейчас пять: окно за занавеской начало сереть. Вот-вот замычит за стеной старая чернуха, захрюкает поросенок. Он лежит тихо, прислушивается. Но кроме переклички петухов, ничего не доносится. Сквозь сковывающую дремоту приходит ясная мысль, уже не приносящая боли – ни коровы, ни свиньи, ни даже кур больше нет. Да и дом, в котором прошла жизнь, стоит здесь последние дни. Не будет больше деревни Давыдково.

Странная судьба постигла эти края. Сначала деревня как деревня, на подступах к Москве. Потом, когда Сталин поселился в отстроенном для него доме в лесу, стала эта земля запретной зоной. Но деревню не тронули. А вот теперь Сталина нет, и некому заступиться. Сносят Давыдково с лица земли. Многие деревенские уж разъехались кто куда, а некоторым дали квартиры здесь же, в новых городских домах. Скоро и ей предстоит переселиться в такую квартиру–клетку. Немного у нее добра, но не разместиться ей в одной комнате да крохотной кухне. Ни кладовки, ни погреба. От земли далеко, вниз смотреть страшно. Хорошо бы дали квартиру на первом этаже, все же привычнее.

Но думать об этом, что воду в ступе толочь. Надо подниматься и начинать день. Что ей деревня! От земли оторвалась, работает давным-давно в сельмаге. Ни городская, ни деревенская, не поймешь кто. В огороде у дома копалась больше по привычке, жалко, когда земля пустует. Не нужна ей ни своя картошка, ни морковка, из магазина может принести сколько угодно. К хорошему месту прибила судьба: тепло, сытно, спокойно. Не то, что в колхозном поле спину гнуть да на трудодни крохи получать. Здесь хоть мало платят, да всегда точно знаешь, сколько в конце месяца в карман положишь. А ответственности никакой – она подсобница, то есть одна за всех: и погрузить, и разгрузить, и пол помыть, и печку топить. Но работа была не в тягость, магазин она любила, как родной дом, и чувствовала себя там хозяйкой, хоть и должна была выполнять приказания заведующей. А уж сколько их сменилось на ее веку. Не задерживались тут заведующие по разным причинам. Одна так просто проворовалась и под суд пошла. Другие тоже таскали, но делали это с умом, не попадались. Ну, и ей перепадало, самая малость, да много ли надо. Нюрка, последняя, ей нравилась – горластая, но не вредная, Кричит только для порядку, без подсобницы она все равно, как без рук. А если что не так, то отвечать будет Анна Никаноровна Гайдукова, заведующая.

С этими мыслями подошла она к дверям магазина. Уже совсем рассвело, но день оказался серым, неприветливым. Соблюдая все правила, она открыла огромный замок и подняла чугунную щеколду. Еще оставался час до открытия, и первым делом надо было затопить печь.

С тяжелым чувством начинала она этот как будто бы обычный день. С тех пор, как стали заселяться новые дома, совсем изменились покупатели. Раньше сюда приходили свои, деревенские, или из соседнего района Кунцева. Почти всех она знала в лицо, со многими встречалась, как с близкими знакомыми. Пока подберет, что надо, взвесит, ей успеют все новости рассказать: кто женился, кто развелся, кто родился, а кто помер. За ее бытность уже третье поколение подрастало, сверстницы некоторые бабушками стали. Она слушала внимательно, не расспрашивала, все равно сами все расскажут. И хоть интересны были ей чужие судьбы, но больше думала о своей.

Не было у нее семьи. Муж умер рано, пропил здоровье, а сынок и вовсе не пожил, умер младенцем. Завидовала она не мужним женам, а матерям. Ей выпало материнство только на девять месяцев, пока под сердцем носила и чувствовала мягкие удары в животе. А ждала-то, как ждала увидеть, кто это бьется об нее! И вот дождалась, увидела всего на минуту. Сначала голый красный комок, а потом уже спеленутого – одно сморщенно личико сына. Унесли его в детское отделение, а она все лежала в родилке и улыбалась. Понимала, что глупо улыбаться, но ничего не могла с собой поделать. Утром сказали ей, что ребенок прожил всего пять часов и умер. Что было дальше, не хотелось вспоминать.

Печка постепенно разгоралась. В магазине стоял полумрак, освещенный синим пламенем угля в топке. Скоро Нюрка появится, а за ней покупатели повалят. Не любила она новоселов. Смотрела на них исподлобья, крепко сомкнув губы. Ни с кем не разговаривала, да и люди лишним словом не перекидывались, ловя ее настороженный, недобрый взгляд. Она все присматривалась к новым лицам, незаметно разглядывала каждого. Слышала, что большинство домов на месте деревни кооперативные, жильцы их строили вроде на свои деньги. Богатые, значит, все эти городские, чисто одетые, красивые люди. Не похожи они на прежних покупателей. И разговор у них какой-то странный, не русские, видно, а если и русские, то какие-то совсем другие. Нюра ей говорила, что много здесь поселилось инженеров, дипломатов, врачей. И еще все в деревне говорят, что больше всего среди них евреев. А вот кто из них еврей, кто нет, как отличишь? Другие нации сразу узнаешь – грузины, узбеки. Она их на рынке видела, и одеты по-своему, и лица темные, их не спутаешь. А евреи как все городские выглядят. Но одно она знала твердо – евреи люди опасные, вредные.

В Давыдково тоже когда-то жили евреи, занимались ремеслом, на земле мало кто из них работал. Когда Сталин поселился здесь, их всех выселили. Не доверял им Сталин, и как в воду глядел, оказались они отравители, убийцы. Об этом во всех газетах писали, по радио сообщали. Говорили, что евреи во всем мире власть захватили, и у нас собирались. Для этого еврейские врачи залечивали до смерти больших людей, вождей. Но и простым людям от них тоже досталось.

После того, как узнала она в родильном доме, что умер ее сын, заледенело ее нутро. Даже плакать не могла, а только кусала подушку да стонала. Помнила она и врача, черноволосый, губастый, подсел на койку и стал объяснять, отчего случилось несчастье. В родах она долго мучилась и ребенка замучила. Вот и оказался мальчик нежизнеспособный, слово она запомнила. Врач что-то долго объяснял, утешал. Сказал, что у мальчика было воспаление мозга, и лучше ему было сразу умереть, чем жить калекой. А у нее будут еще хорошие, здоровые дети. Она еле различала его слова и только ждала, чтобы ушел поскорее этот чужой спокойный человек со всеми своими утешениями.

Домой вернулась пустая, не только в животе было пусто, но и в голове, и в груди отдавалась гулкая пустота. Муж сначала пытался ее подбодрить, но скоро начался у него запой, да такой долгий, что он от него и не оправился. Год пожил и умер. Она тогда завидовала ему.

Но жизнь заставляла двигаться, утром с петухами вставать, карабкаться в гору, открывать магазин, совершать привычную работу. Потом возвращаться по снегу или по грязи или по зеленому пустырю в дом, где ждала ее только корова да свинья. Чтобы не было так одиноко, в доме всегда говорило радио, пело или играло музыку. Она редко прислушивалась, просто хорошо, когда человеческий голос рядом или звук какой. Внимательно слушала только последние известия, привыкла с войны ждать важных сообщений.

Как-то перед уходом на работу задержал ее очень сердитый, как показалось, голос диктора. Напомнил он сообщения «Последний час» с фронта. Она села и прислушалась. «Раскрыт заговор группы врачей, пытавшихся путем неправильного лечения или прямого убийства расправиться с руководителями партии и правительства. Врачи были наемниками иностранной разведки, сионистами, связанными с евреями Америки». Она вслушивалась в перечисленные фамилии: Коган, Фельдман, Вовси… Глаза видели только черную середину картонной тарелки, из которой исходил строгий мужской голос.

И тут вдруг ей показалось, что яркий свет блеснул из рупора, она даже зажмурилась. А потом этот свет проник ей в голову, и от этого стало жарко во всем теле. Мысль, родившаяся в этот момент, казалась ей знакомой, мысль эта жила в ней и раньше, но где-то глубоко в мозгу, не выходя на поверхность. А теперь стало ясно, как будто свет озарил потаенную правду. Ее сын не умер, его убили вот эти самые врачи-отравители, врачи-убийцы, как их назвали – убийцы в белых халатах, с нерусскими фамилиями.

Диктор продолжал говорить, но она больше не слушала. Она почувствовала, что в нее вернулась жизнь. Надо бежать в магазин, рассказать о своем открытии. Догадка ее не вызвала возражений окружающих. Все вокруг только и говорили о зверствах врачей, большинство которых были евреи. Называли имя героини, раскрывшей шайку врагов. Скоро поползли слухи, уже полностью подтверждавшие ее открытие: евреи–врачи в родильных домах убивали новорожденных мальчиков, чтобы ослабить советскую армию. Ей казалось, что за нее, за ее сына вступилась вся страна. Сталин не даст русский народ в обиду! Жил вождь рядом с ней, с ее домом. И от этого соседства, оттого, что весь народ выражал возмущение, она уже не чувствовала своего одиночества. Однажды увидела она на стене плакат – на нее смотрели страшные глаза мужчины с огромным шприцом в руке. Под картинкой надпись: «Убийца в белом халате!» Долго вглядывалась она в лицо, и чудилось ей, что уже видела этого доктора когда-то.

Все, кто приходил в магазин в эти дни, говорили о евреях, о том, что русские люди пригрели на груди змей. Многие утверждали, будто есть приказ выслать евреев из Москвы и других больших городов в Сибирь. Нечего им пить нашу кровь! Ей приятны были эти разговоры, она вступала в споры и рассказывала, как сама пострадала от евреев, врагов народа

Но время шло, и новость постепенно стала тускнеть, страсти улеглись. А тут вскоре новое горе случилось – умер Сталин. Убивалась она, как по близкому, родному человеку. Казалось, что не успел он отомстить за нее. Проживи он дольше, и всю нечисть вымел бы из Москвы. После его смерти уж никто об этом не говорил. Наоборот, передавали, что врачей сначала всех арестовали, а потом отпустили, простили им все преступления. Душу саднила обида, но говорить об этом ей ни с кем не хотелось.

Люди тем временем один за другим входили в магазин. Нюрка уже суетилась за прилавком, и надо было оторвать себя от тягостных мыслей, идти в подвал за овощами, становиться к весам. Целый день будет она накладывать на металлическую чашку весов грязную картошку, свеклу. Руки, хоть и в рваных перчатках, ломит от холодных овощей. Покупатели будут просить отобрать им получше да почище. А ей они все на одно лицо, всем не угодишь. Она одна, а их вон как много, чужих, непонятных, враждебных. Если Бог есть, он отомстит за нее, за убитого сына, за одинокую, безрадостную жизнь. Но когда? На том свете! А сейчас ей тяжело, им всем и невдомек, что она о них думает.

Среди покупателей, приходивших в магазин, никто ей не нравился. Ворчала она на них, все привередничают, самое лучшее им подавай! А где ей взять? Пусть берут, что есть, и убираются. Правда, с недавних пор приглянулся ей один мальчонка. Хорошенький такой, сероглазый. Видно, помощник в доме, таскает тяжелые сумки из магазина. И у нее мог такой быть, но было бы ему сейчас поболее. Как-то заговорила она с мальчиком, узнала, что зовут Володей, что переехал он сюда недавно с отцом и матерью. Стал Володя приносить домой небывалые овощи, свежие, отборные, как со своего огорода. Мать удивлялась, а Володя объяснял очень просто: «Баба Маня добрая, и глаза у нее добрые, и выглядит она, как старая добрая колдунья из сказки».

Однажды пришла я с Володей в «деревяшку». Он подошел к бабе Мане, как к своей старой знакомой. Впервые увидела я угрюмую продавщицу улыбающейся. Действительно у нее были добрые глаза, и не была она вовсе старая. «Это моя мама», – сказал Володя. Баба Маня обрадовалась, стала хвалить его, какой самостоятельный, помощник, хозяин растет. С этих пор возникли у нас какие-то особые отношения. Желая отблагодарить, я приносила ей разные мелочи: то косынку, то чулки. Она брала, не отказывалась. Иногда, когда народу рядом не было, мы говорили на разные темы, о плохом строительстве, о непролазной грязи вокруг, о том, что скоро ей переселяться из своего дома, что вот-вот снесут «деревяшку», и куда ей тогда податься.

Однажды я пришла перед самым закрытием магазина. Нюра уже ушла, и баба Маня тоже собиралась домой. Другого покупателя она, наверное, обругала бы за то, что так поздно пришел, а мне безропотно стала отпускать продукты. Не спеша, взвешивала и расспрашивала о Володе. А потом вдруг, может, неожиданно для себя самой, рассказала мне всю свою жизнь. Событий в ней было мало, так что получился рассказ о том, как убили ее младенца. Баба Маня говорила медленно и монотонно, затверженная история, видно, не доставляла уже больше страдания. Изверги, шпионы, сколько людей погубили, и все им сошло с рук. Они ведь друг друга выгораживают, и сейчас сидят на теплых местах! Простым людям жизни от них нет…

Время для меня остановилось, земной шар съежился до размеров сморщенного лица с шевелящимися губами: «Кто же сейчас сосчитает, сколько убили тогда еврейские врачи? Делали укол в головку – и получалось воспаление». Мне хотелось зажать уши и, сломя голову, бежать из этого затхлого сарая, но ноги не слушались, я не могла сдвинуться с места. Оглянувшись назад, я превратилась в соляной столб. Где все происходит? В древнем Риме, в средневековой Испании, в взбесившейся Германии?

Не в силах больше слушать, я хотела остановить этот бред. Надо было сказать что-то, но что? Что она ошибается? Что врачи были ни в чем не виноваты? Что она обманута, но только другими людьми? Что были убийцы, но совсем не те, которых она всю жизнь ненавидит? Я молчала, чувствуя, как глаза мои наполняются горькими, злыми, бессильными слезами. Боже мой, для таких, как баба Маня, было дело Бейлиса, но он остался убийцей, было дело Дрейфуса, но он остался предателем, было дело врачей – и они навсегда остались отравителями. Вера горами движет, и мои слова были не нужны.

Видимо, на моем лице отразилось смятение, потому что баба Маня как-то неожиданно смолкла и пристально, изучающе смотрела на меня. Глаза ее сузились, губы вытянулись бесцветной полоской на потемневшем лице. «А ты-то что так заволновалась, неужели меня стало жалко!» И вдруг, наклонившись ко мне, добавила: «Сама–то не еврейка будешь?»

Так просто сказать правду, и так неестественно, унизительно солгать! Всего два звука, короткое слово «Да». И я сказала это слово. Только баба Маня его не услышала. Оно больно ударялось в виски. «Да, да, я еврейка, но я ни в чем перед тобой не виновата, как не виноваты и те, другие…» Молчание слишком затянулось, оно само стало ответом. Когда наконец застрявшее «Да» вылетело из сжатого судорогой горла, я не узнала своего голоса. В эту секунду, одним словом я разрушила целый мир, мир доверия, симпатии, понимания. Может быть, гуманнее было соврать! На меня смотрела другая женщина – старая, замкнутая, мрачная.

В магазине было невыносимо жарко, нечем стало дышать. Стараясь не встретиться взглядом с бабой Маней, я взяла тяжелые сумки и побрела к выходу. Плечи сгибались под непосильной ношей несуществующей вины. Между мной и этой несчастной женщиной стояла стена, нерукотворная, непоборимая стена, имя которой – навет.

 

 автобазар


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 814




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer14/ATumanova1.php - to PDF file

Комментарии:

Элла
- at 2009-08-17 08:25:03 EDT
Спасибо. Хорошо и точно. Вот чему бы детей-то наших в школах учить - меньше было бы возможностей дурить им голову "общечеловеческими" бреднями.
Борис Дынин
- at 2009-08-16 22:24:47 EDT
Алла! Добрый день (или точнее вечер)!
Рад встретить тебя на страницах "Заметок". Твой рассказ напомнил мне, как мы начинали мы жизнь вдали от "баб Маней" и вспоминали их с гневом и с жалостью.

Привет всем твоим!