©"Заметки по еврейской истории"
Июль 2009 года

Владимир Тихомиров


Об Алике (Феликсе Александровиче) Березине

В 2007 году в издательстве World Scientific вышла книга "Felix Berezin". Для меня сочетание «Феликс Березин» звучит необычно. Человека, которому посвящена книга, друзья звали Аликом, а остальные Феликсом Александровичем Березиным.

Мы познакомились в мои студенческие годы, но наиболее тесно общались в пятилетие 1962-1966 годы, когда оба работали на кафедре теории функций и функционального анализа механико-математического факультета МГУ. В своем рассказе о Феликсе Александровиче Березине, мне хотелось бы обозначать и контуры изменявшегося времени, в котором нам обоим приходилось жить.

Алик никогда не делился со мной ничем личным, в частности, тем как и почему он выбрал мехмат. И лишь после его гибели я узнал, что, кончив школу в 1948 году, он сначала пробовал поступать на физический факультет. Тогда многие мечтали стать физиками. Для них, казалось бы, прямая дорога вела на физфак МГУ. Но все было не так просто.

В ту пору физфак переживал тяжкие времена. Теория относительности и квантовая механика были у факультетских вершителей судеб на идеологическом подозрении, как космополитические учения; крупнейшие ученые вынуждены были уйти с физфака. При приеме на факультет жестко проводилась антисемитская линия. Алик подал документы на физфак, но, как этого можно было ожидать, принят не был.

Ф.А. Березин, конец 1970-х гг.

Тогда он решил поступать на мехмат. Это решение не было случайным: Березин участвовал в школьных математических кружках и в математических олимпиадах. На мехмат он был принят.

На мехмате Алик был одним из лучших студентов курса; Израиль Моисеевич Гельфанд, в семинаре которого стал заниматься Березин, без колебаний называл его первым.

Алик учился очень хорошо, в год окончания университета у него появилась первая публикация в ДАН СССР с глубоким результатом, заложившим основу его выдающейся кандидатской диссертации, но рекомендации в аспирантуру он не получил. Он был направлен по распределению в одну из московских школ. Помнится, это была вечерняя школа рабочей молодежи.

Вторая работа Березина была написана совместно с Ильей Пятецким-Шапиро. Илья учился двумя курсами старше. К моменту окончания мехмата он выполнил несколько выдающихся работ, и вскоре стал восприниматься, как один из самых замечательных молодых математиков своего времени. Но и его не рекомендовали в аспирантуру. По окончании университета Пятецкий-Шапиро преподавал в калужском педагогическом институте.

Случаи с Березиным и Пятецким-Шапиро не были исключением. Исключением было лишь то, что ректор Московского университета Иван Георгиевич Петровский при первой же возможности старался вернуть в Университет особо зарекомендовавших себя в науке, но отвергнутых факультетом молодых людей. Возможности ректора были не безграничны: прием на учебную ставку требовал поддержки партийных структур, а они пожелания ректора могли и проигнорировать. И в исключительных случаях Петровский, минуя все инстанции, своим личным приказом предоставлял молодым ученым, подававшим большие надежды, ставки научных сотрудников. Так на кафедре теории функций и функционального анализа в 1956 году появились две ставки младших научных сотрудников, которые заняли Феликс Александрович Березин и Роберт Адольфович Минлос. И Илья Иосифович Пятецкий-Шапиро, поступивший в середине пятидесятых годов на работу в Отделение прикладной математики, по приказу Петровского, получил полставки научного сотрудника в межфакультетской лаборатории в МГУ.

Ситуация стала меняться только после смерти Сталина: при поддержке Ивана Георгиевича появилась возможность оставлять на факультете лучших студентов. Пятнадцатилетие с 1954 по 1968 годы было без сомнения золотым периодом нашего факультета.

При создании в тридцатые годы механико-математического факультета, среди других были образованы две кафедры – теории функций, заведовать которой стал Дмитрий Евгеньевич Меньшов и функционального анализа, которую возглавил Лазарь Аронович Люстерник. По причинам, которые мне не до конца ясны, в 1944 году эти две кафедры были объединены под общим названием кафедры теории функций и функционального анализа. Заведовать ею стал Д.Е. Меньшов. В первые послевоенные годы, после того, как И.М. Гельфанд, как совместитель, вынужден был оставить факультет, на кафедре не оказалось специалистов по функциональному анализу.

Иван Георгиевич всегда очень дорожил мнением И.М. Гельфанда, и многие изменения на мехмате в пятидесятые и шестидесятые годы были осуществлены Петровским под его несомненным влиянием. В частности, была очень усилена функционально-аналитическая «фракция» кафедры теории функций и функционального анализа. В 1954 году стал профессором кафедры возвратившийся из Киева в Москву Г.Е. Шилов, в 1956 году были приняты в штат кафедры Ф.А. Березин и Р.А. Минлос, в 1957 году – А.Г. Костюченко, в начале шестидесятых годов профессорами кафедры стали Б.М. Левитан, С.В. Фомин и А.А. Кириллов. Повторю за Р.А. Минлосом: «На кафедре возник совершенно первоклассный коллектив аналитиков, подобного которому вряд ли можно было найти в каком-либо другом университете мира». В этот замечательный коллектив в 1962 году влился и я, и в течение пяти лет, вплоть до 1966 года, когда я стал сотрудничать со вновь созданной кафедрой общих проблем управления (официально я перешел на нее в 1969 году), мы были связаны с Березиным очень тесно. Но прежде чем рассказывать об этом вернусь на некоторое время назад.

Ф.А. Березин, начало 1970-х гг.

Весной 1945 года Евгений Борисович Дынкин, тогда еще студент-пятикурсник мехмата Женя Дынкин, объявил кружок для школьников на будущий учебный год. В дынкинском кружке сначала школьном, потом плавно переросшем в студенческий семинар, принимали участие Алик Березин, Юлик Добрушин, Сусанна Каменомостская, Фридрих Карпелевич, Роберт Минлос, Володя Успенский, Рафа Хасьминский, Алик Юшкевич – я перечислил далеко не всех. Я принадлежал ко второму поколению дынкинских учеников вместе с Леней Волевичем, Игорем Гирсановым, Яшей Синаем и другими. Нас сменило третье поколение, где участниками дынкинского семинара (среди многих других) были студенты, ставшие непосредственными учениками Евгения Борисовича: Эрик Винберг, Валя Тутубалин, Марк Фрейдлин и Миша Шур. А в шестидесятые годы началась в некотором отношении новая эпоха, когда Евгений Борисович преподавал во 2-й московской школе.

Число тех, кто хранит в своей душе благодарность Евгению Борисовичу, как первому учителю, очень велико. Я сам заведомо принадлежу этому сообществу, и мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь вдохновился и чуть подробнее описал тот период мехматской истории, который связан с именем Евгения Борисовича Дынкина.

В самом начале в дынкинском семинаре занимались по преимуществу алгеброй, но уже и тогда были заметны первые признаки «смены курса» от алгебры к теории вероятностей. Березин продолжил движение по алгебраическому пути. Его научным руководителем на этом поприще стал И.М. Гельфанд.

Начальное ядро первого поколения дынкинских учеников стало, в основном благодаря сокурснице Алика Березина Никите Введенской, формироваться в некое «межфакультетское математико-историко-филологическое» дружеское сообщество. Среди первых и оставшихся на все времена друзей Никиты Введенской были, помимо Березина, учившиеся на курс старше Добрушин и Успенский. А вскоре через еще одного Никитиного друга – замечательного переводчика и филолога Симона Маркиша, а также историко-филологических знакомых и друзей В.А. Успенского, круг никитиных приятелей заметно расширился в историко-филологическую сторону, а потом стал прирастать и математиками, и гуманитариями, и их женами (изначально, кроме центра притяжения – самой Никиты, других женщин в никитином круге не было).

В 1958 году, когда я познакомился с Никитой, она жила на улице Ферсмана в крохотной комнатке в коммунальной квартире и могла принимать своих друзей лишь «малыми дозами». А в 1963 году Никита переехала в двухкомнатную кооперативную квартиру на улице Обручева. Ее новоселье явилось свидетельством необычного масштаба никитиного и тем самым нашего общего дружеского круга: на нем присутствовало что-то около пятидесяти человек!

Что объединяло нас? Что влекло нас к никитиному дому? Здесь не место подробно это выяснять, но одно несомненно: там мы обретали раскованность и свободу для обсуждения всего, что в ту пору волновало нас.

В этом сообществе Алик Березин, не расстававшийся со штормовкой и любивший лыжные прогулки, сыграл особую роль. В частности, он поставил Никиту на лыжи. Родившаяся и жившая до поступления в университет в Ташкенте, Никита Введенская на лыжах, разумеется, не ходила. Но постепенно лыжные пробежки, затем длительные лыжные прогулки и, наконец, многодневные походы во время зимних каникул, стали для никитиного окружения и для самой Никиты привычными. Начиная с весны и до поздней осени, Алик совершал с друзьями прогулки по Подмосковью, и это тоже возымело для многих самые благие последствия: прогулки стали традицией, а затем в обычай вошли походы на ноябрьские и майские праздники (в основном, байдарочные) и дальние летние походы. Обо всем этом сама Никита Дмитриевна Введенская очень хорошо рассказывает в этой книге.

Мы начали много общаться с Аликом Березиным с моих аспирантских годов. Студентом я участвовал в дынкинских семинарах в «алгебраический период», когда, в основном, изучались теория групп Ли и теория представлений и эти теории казалась мне почти недоступными для понимания. В 1957 году, когда я уже поступил в аспирантуру, А.Н. Колмогоров сформулировал обширную программу сложности компактов в функциональных пространствах, где многое упиралось в гармонический анализ. Мне представилось, что естественно было бы взглянуть на проблематику не только для классов функций на окружности, но более широко – на других однородных пространствах. И как-то раз Алик Березин одной фразой раскрыл передо мной суть конечномерного гармонического анализа. Он сказал, что пространства представления и специальные функции, возникающие в гармоническом анализе – это собственные функции оператора Лапласа на соответствующем однородном пространстве. Это послужило для меня ориентиром на многие годы. Сам же Березин посвятил далекому развитию этой идеи свою кандидатскую диссертацию, которую я внимательно изучал. В этом чтении и многом другом для меня открывалась незаурядность человеческой и творческой личности Березина.

Конец пятидесятых, начало шестидесятых годов характеризуются сменой на мехмате научных приоритетов, когда вдруг начала проявляться тяга к математической физике. После долгого перерыва настало время, когда математики и физики стали находить общий язык. Среди коллег-математиков, с кем Ф.А. Березин в ту пору имел серьезные научные контакты по проблемам физики, назову В.И. Арнольда, Р.Л. Добрушина, А.А. Кириллова, Р.А. Минлоса, С.П. Новикова, Я.Г. Синая, Л.Д. Фаддеева, А.С. Шварца. Мне тоже тогда захотелось ознакомиться поглубже с началами теоретической физики. Я ходил на физфак слушать лекции возвращенных на факультет (после известного «бунта» студентов физфака) Л.Д. Ландау, А.М. Леонтовича, И.Е. Тамма и других и включил в число аспирантских экзаменов экзамен по теоретической физике. Программа экзамена была составлена для меня Березиным. И по этому поводу у нас было множество интересных бесед. Тогда я понял, как много осознал он за очень небольшой промежуток времени, когда он, после периода занятий теорией представлений, обратился к совершенно новым для себя предметам исследований. Моя личная попытка войти в курс теоретической физики оказалась неудачной.

Теперь пришло время рассказать о нашей с Березиным работе на кафедре теории функций и функционального анализа. Нашей основной обязанностью по кафедре было чтение курса Анализ III (функционального анализа) на заочном и вечернем отделениях мехмата, а также на недавно образованном так называемом «инженерном» потоке.

Анализ III был первым «синтетическим» (межкафедральным) курсом на мехмате. Разработал этот курс Андрей Николаевич Колмогоров. Он же впервые прочитал его. Анализ III вобрал в себя многое из того, что ранее читалось отдельно: теорию функций вещественного переменного, теорию интегральных уравнений, вариационное исчисление, теорию банаховых пространств. До некоторого момента читать этот курс на кафедре теории функций и функционального анализа было, по сути дела, некому. С 1955/56 учебного года началась эра Георгия Евгеньевича Шилова. Он несколько раз прочитал курс Анализа III, написал замечательный учебник по нему, создал на мехмате свою школу функционального анализа, и его ученики Е.А. Горин, В.П. Паламодов, А.Я. Хелемский, О.Г. Смолянов, оставленные на кафедре, через некоторое время стали основными лекторами по функциональному анализу. Но это все касалось основных курсов на очном мехмате. А курсы анализа III в 1962-1965 годы на заочном, вечернем отделении и инженерном потоке «обслуживали», в основном, мы с Аликом.

Отличие между заочным и вечерним отделениями с одной стороны и инженерным потоком с другой было разительным. Подготовка заочников и вечерников в подавляющем большинстве была очень слабой. Нередко случалось так, что нам вдвоем с Аликом нужно было проэкзаменовать чуть ли не сотню студентов-заочников в один вечер. Физически это было невозможно, и мы с Аликом стали применять такой прием. Мы задавали вопрос абсолютно основоположный, на который следовало отвечать либо «да», либо «нет». Неправильный ответ свидетельствовал о том, что студент совершенно не готов по данному предмету, и мы его тут же выгоняли. Скажем, если по билету надо было что-то рассказывать про компактные множества, мы спрашивали: «Является ли компактом вещественная прямая?» и, если ответ был утвердительным, сразу говорили: «Вам придется придти в следующий раз». При такой системе экзамен удавалось проводить в обозримое время. Во время таких экзаменов мы постоянно общались с Аликом, обмениваясь теми вопросами, которые задавали и обсуждали ответы, которые получали.

Ф.А. Березин, начало 1970-х гг.

В процессе таких общений я извлек для себя много полезного. В своих лекциях мы нередко старались выйти за пределы основных учебников по функциональному анализу. Это мы постоянно обсуждали. Скажем, как читать теорию меры и интеграла, чем ограничиться в спектральной теории или в общей теории функционального анализа и т. п. Экзаменуя, я узнавал новое для себя из того, что было прочитано Березиным. Пару раз во время экзаменов Алик обнаруживал пробелы в курсах, которые читал я. Так например, я допустил неточность в формулировке теоремы Ф. Рисса об общем виде линейного функционала в пространстве непрерывных функций (она была в некоторой мере предопределена текстом учебника), и Алик указал мне на нее.

Если на заочном и вечернем отделении подготовка студентов оставляла желать лучшего, то на инженерном потоке все было совершенно по-иному. Туда хлынула масса людей, окончивших уже высшие учебные заведения, но в силу разного рода причин не сумевших удовлетворить своей мечты о полноценном владении математикой. Кто-то пытался поступать на мехмат, но не был принят, кого-то отговорили поступать в Университет, кто-то на своей работе столкнулся с необходимостью знать математику глубже. И все они ринулись на объявленный инженерный поток. Это были молодые люди 1930-40 года рождения, яркие, энергичные, следующие своему духовному влечению. Об уровне этих студентов расскажет вам такой эпизод. На экзамене по Анализу III, где я был лектором, обнаружилось, что экзаменатор не хочет поставить «отлично» сдававшему студенту инженерного потока (имевшему до той поры в зачетной книжке только высшие оценки и ставшему по прошествии лет академиком РАН). Экзаменующийся допустил незначительную ошибку и на просьбу спросить еще, чтобы исправиться, стал получать один за другим разнообразные и очень непростые вопросы и отвечал на них безупречно, но экзаменатор никак не желал ставить пятерку. Все длилось довольно долго, и наконец, был задан вопрос о мощности пространства $L_2$ на отрезке. И на этот вопрос был получен полный и четкий ответ. И тогда было спрошено, а каковой будет мощность этого пространства, если считать различными функции, отличающиеся на множестве меры нуль. Сдававший стал думать над ответом, но экзаменатор, не в силах отказаться от задуманного, прервал его размышления, и все-таки поставил четверку. Честно говоря, я был потрясен уровнем знаний этого студента, пробовал вступиться за него, но тот, усмехнувшись, махнул рукой и остановил меня.

Когда мы с Аликом вечером входили в аудиторию 16-24 или 16-10, чтобы прочитать лекцию по функциональному анализу на инженерном потоке, аудитория была заполнена до предела людьми, преисполненными энтузиазма постичь то, о чем будет рассказано. У подавляющего большинства слушателей были жены, мужья, дети (у одной из женщин был, как выяснилось на экзамене, грудной ребенок, а она при этом работала и после работы, не заходя домой, прибегала на лекции). У всех была своя профессия, работа, множество обязанностей, но какая-то таинственная сила тянула их на мехмат. Это поразительное явление, порожденное оттепелью, было предметом многих наших обсуждений с Аликом.

Бывало, мы заменяли друг друга как лекторы. Алик предоставлял мне нужные материалы, при продумывании которых я получал большое впечатление от оригинальности и глубины его курса.

Читать за Алика мне случилось и 19 октября 1965 года. Я заменял тогда Алика по курсу функционального анализа на инженерном потоке. Когда после лекции я пришел домой в десятом часу вечера, жена сказала, что мне следует проводить ее в родильный дом, появились «признаки». Наш общий друг и сосед по квартире Михаил Львович Лидов вызвался проводить нас до родильного дома. Это было недалеко, вскоре мы вернулись, сели за разговорами, и буквально через час с небольшим мне позвонили и сказали, что родилась дочка. И с тех пор я каждый раз 20 октября вспоминаю Мишу и Алика, их уже давно нет рядом, но оба они навсегда соединились в моем сознании со счастливым жизненным событием.

Через два года мы с женой вынуждены были искать дачу на лето. Мы обращались ко многим, в частности, к Алику, который снимал дачу где-то недалеко от Шереметьева. Дачу в Шереметьево нам снять не удалось, но в памяти остался эпизод, рассказанный Аликом в связи с дачными обсуждениями. Он весьма выразительно характеризует рассказчика. Дом, в котором комнату на летнее время снимал Алик, был многокомнатный и с большим участком. Какие-то помещения в том же доме снимал с семьей наш общий знакомый, тоже математик, но в ту пору много занимавшийся философскими проблемами и жаждавший их обсуждать. Пару раз Алик принимал участие в таких обсуждениях, но потом счел такие беседы несовместными со своими рабочими планами и принял решение от них отказаться. После нескольких часов упорных занятий Алик обычно выходил на длительную прогулку по окрестным местам. Однажды он из окна увидел, что его сосед вышел в сад и прогуливается, выжидая момента, как полагал Алик, перехватить его, чтобы продолжить с ним философские споры. Желая избежать этого Алик, надев что-то, чего не жаль, и проследив, когда сосед уйдет на другой конец сада, незаметно вышел из двери и пополз по участку к некоей дыре в сплошном заборе, выполз из нее и счастливый убежал. Алик рассказывал мне об этом с нескрываемым удовольствием.

Алик был сложным человеком, необычайно самобытным, своенравным, с непростым характером. В жизни его было много тяжкого и даже трагичного. Но я наиболее тесно знал его в сравнительно благополучную, можно сказать, счастливую пору его жизни, в пору надежд и цветения мехмата. Тогда Алик создавал свою школу, был одержим творчеством и перед ним раскрывались тайны им открываемого нового мира. Я вспоминаю его у туристского костра или при сборке байдарки, на мехмате или у Никиты, и когда бы мое воображение ни вызывало его образ, я вижу Алика радостным и улыбающимся.

В семидесятые годы жизнь несколько удалила нас друг от друга. Но несмотря на то, что наши научные интересы не пересекались, мне не раз доводилось слышать о том, что Алик открыл новое направление в математике, связанное с теоретической физикой. Оно получило название суперматематики.

В середине шестидесятых годов Алик много контактировал с физиками. Один из них, А.Т. Филиппов, рассказывал мне, что первые импульсы к созданию начал суперматематики Березин получил, изучая работы Ю. Швингера. В 1965 году Нобелевскую премию получили сразу три крупнейших физика – Томонага, Фейнман и Швингер; их идеи были с восхищением восприняты всеми математиками, кто в пятидесятые годы интересовался физикой, и желал придать точный математический смысл в значительной мере эвристическим концепциям этих крупнейших физиков. Основы «суперфизики» были заложены физиками, а начала математической теории, которая стала описывать суперфизический мир, и которая получила название суперматематики, суждено было в значительной мере заложить Ф.А. Березину.

Общая идея суперматематики была мне понятна. Дело в том, что на втором курсе я писал курсовую работу у Дынкина по исчислению грассмановых алгебр, а на лекциях физиков рассказывалось о статистиках Бозе-Эйнштейна и Ферми-Дирака, о бозонах и фермионах и формулах квантования, и поэтому саму изначальную идею математики с антикоммутирующими переменными мне удалось воспринять. Из разговоров с Аликом можно было осознать, что он приступил к построению алгебры и анализа с антикоммутирующими переменными. Потом на слуху оказался термин «березиниан» – аналог якобиана в антикоммутирующем анализе. Но вполне оценить значение совершенного Березиным сдвига в науке, я, разумеется, не мог.

Восьмидесятый год был одним из самых тяжелых в моей жизни: в этот год я лишился многих близких мне людей. В июне мы семьей выезжали в Крым, а к Олимпиаде вернулись. 15 июля я узнал, что где-то под Магаданом погиб Алик Березин и что Виктор Паламодов и Ляля Карпель полетели в Сеймчан к месту его гибели. Об этом трагическом путешествии можно прочитать в этом номере в потрясающем по силе и выразительности очерке Ляли Карпель. Прошли дни, и стало известно место прощания с Аликом – морг при Институте Склифосовского. Середина лета, никого не сыщешь. На прощание нас собралось совсем немного.

Ко мне подошел Виктор Паламодов и попросил меня вести траурную церемонию. По-видимому, после всего пережитого он не решился взять на себя эту роль. После секундной паузы я сделал шаг вперед.

Я начал свое слово с того, что с самой ранней студенческой поры Феликс Александрович Березин заявил о себе, как о яркой личности в науке, от которой можно было в будущем ожидать очень многого. «Эти ожидания», – произнес я, и наступила пауза. Я стоял перед выбором: сказать, что эти ожидания оправдались или, что им не суждено было полностью раскрыться в то неблагодарное время, в котором ему и всем нам довелось жить. Я выбрал первое и продолжил тем, что жизнь Алика была восхождением к вершинам, и это восхождение внезапно трагически оборвалось. Потом говорили Никита Введенская, Витя Паламодов, может быть кто-то еще, кого я не запомнил. Я называл всех по фамилии, а потом спросил, не хочет ли кто-нибудь еще сказать слово. Вышла вперед молодая женщина, которую я видел впервые и потому не назвал ее имени. Она с необыкновенной силой сказала, может быть, в других выражениях то, что не было сказано раньше, а именно, что мы хороним великого ученого, оставившего фундаментальный и глубокий след в науке. Чуть позже я услышал ее имя: Рената Каллош. По прошествии времени я убедился в том, что она была права в своей оценке.

Прошли годы. Уже минуло двадцать восемь лет с того момента, как Алик ушел от нас. Сейчас многое для меня стало яснее. Теперь отчетливо видно, что Алик, преодолевая все препоны, которые возникали на его пути, шел к сызмальства поставленной им перед собой цели. О масштабе его личности говорит то, что написано о нем в сборнике, посвященном его памяти, о значении его трудов и его замыслов можно составить впечатление по замечательным обзорам Р.А. Минлоса и А.С. Шварца.

Дружеское прозвище «Алик» растворится вместе с нашими судьбами, но в науке сохранится его полное имя. Наверное, в каждом поколении рождаются подвижники и пророки, одержимые жаждой объять необъятное и прикоснуться к непостижимым тайнам – рождения Земли, растительного мира, происхождения человека, языков, законов, управляющих явлениями во Вселенной. В этом ряду вершителей и пророков я числю и Феликса Александровича Березина.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:
Всего посещений:




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer12/Tihomirov1.php - to PDF file

Комментарии:

JK
New York, NY, USA - at 2009-07-29 09:23:03 EDT
Thanks for the memory of FAB
Нео
- at 2009-07-20 17:03:21 EDT
Очень интересная талантливая статья, ценная глава современной Истории Математики.
Математик
- at 2009-07-20 04:38:20 EDT
Два очерка - Тихомирова и Карпель - дают представление о гениальном человеке и математике. Но они много говорят и о времени. Столько деталей и примет времени не найдешь и в толстом историческом труде. И еще: авторы говорят о математике и вообще научной жизни в полном смысле слова со знанием дела. Бесподобные публикации!
Евгений Гаев
Киев, Украина - at 2009-07-20 03:15:29 EDT
Интересный текст! Я учился на мехмате Харьковского университета на 25 лет позднее, названные в воспоминаниях имена -- для меня авторы учебников. Как жаль, как виновата сама наша "засекреченная" в то время страна, что только теперь, когда жизнь почти прошла, узнаешь об "авторах" как о людях!