©"Заметки по еврейской истории"
Июль 2009 года

Семен Беленький

Арест

У каждого человека бывают дни, которые запоминаются навсегда – дни важнейших событий. Я уже настолько немолод, что многое успел забыть. В память врезалось то, что вызвало стресс и не то чтобы изменило мою жизнь, а попросту переломало ее. Для меня такими днями стали начало войны и арест.

27 июня 1949 года. Понедельник начался, как обычно, ничего неожиданного не предвещая. Я проснулся на квартире своего товарища Геннадия довольно поздно, часов в шесть утра, с сильной головной болью. Накануне вечером мы гуляли по городу. Потом отправились на танцы в Зимний сад гостиницы «Европейская», где выпили несколько рюмок «Старки». Придя к нему домой, уснули не сразу, еще поболтали лежа в постелях. Была пора белых ночей.

В училище следовало явиться не позднее семи утра, так что времени на бритье не оставалось. Я вскочил, надел форменку и брюки, натянул ботинки, схватил мичманку и выбежал на улицу. Мне повезло, я поймал такси и в семь был уже в роте.

Мичман Семён Беленький

В 1949 году для курсантов-дизелистов в училище впервые была введена преддипломная практика – двухмесячное плаванье на кораблях. В училищной швальне кипела работа – шили по индивидуальным меркам кителя, тужурки, шинели и другие предметы офицерского обмундирования.

До начала практики оставались считанные дни, а мне еще надо было закончить чертежи дипломного проекта. Не могу сказать, чтобы работа в этот день продвигалась успешно. Голова гудела, клонило в сон, особенно когда пригревало летнее солнышко.

Едва дождавшись сигнала, я встал и вместе с ротой отправился на обед, потом зашел в буфет и с удовольствием съел стакан сметаны.

Впереди был «мертвый», или по-флотски, «адмиральский час» – с незапамятных времен это время послеобеденного отдыха. В этот час прекращаются все работы, люди либо спят, либо лежат на койках, а кто не хочет, проводит его по собственному разумению.

Каждый уверен в том, что в течение этого часа его никто не побеспокоит, не даст никакой команды, не вызовет к себе.

Я пришел в ротное помещение, лег поверх одеяла, скинув только ботинки, на свою одинарную (не двухъярусную) железную койку, укрылся бушлатом и мгновенно уснул. Проспал я не более получаса, как меня вдруг разбудил дневальный по роте. Он сказал, что меня, живого или мертвого, требует начальник факультета. Я, почему-то сразу понял, это арест. Не торопясь, без паники, привел себя в порядок, надел фуражку. По дороге заглянул в гальюн второго этажа, достал хранившийся у меня конверт, разорвал его на мелкие клочки и спустил в унитаз.

Несмотря не то что мы знали об арестах (к тому времени «забрали» некоторых адмиралов и кое-кого из наших преподавателей), наша личная преданность «партии и правительству» ни у кого не вызывала сомнения. Все были готовы отдать жизнь «за Родину, за Сталина», хотя лично я ждал неприятностей.

Насчет Сталина – согласитесь, трудно быть совсем уж оголтелым почитателем вождя, под мудрым руководством которого еврея-ученого обвиняют в космополитизме только за то, что в его учебнике по дизелям якобы слишком часто встречаются такие имена, как Зульцер, Манн, Дизель, Круп, Нобель и другие хозяева фирм, первыми выпускавших такие моторы.

В 1948 году, приехав домой на каникулы, я с удивлением  увидел в кабинете отца большой портрет вождя в мундире генералиссимуса, висевший на стене позади рабочего кресла. Я, молча, забрался на стул, снял портрет и вынес его в туалет, поставив лицом к стене. Домашние замерли. Сам этот поступок уже «тянул» на десять лет!

В кабинете начальника факультета, капитана второго ранга Лобач-Жученко, кроме командира роты капитан-лейтенанта Григораша, были еще два офицера с погонами береговой службы – майор и подполковник. Когда я доложил о своем прибытии, Лобач-Жученко равнодушно и как-то неслужебно, отойдя в сторону и оперевшись о каменную доску, сказал:

– Я вас, собственно говоря, вызвал по просьбе подполковника.

Я c внезапной надеждой подумал, что незнакомцы привезли привет или посылочку от моего отца. Он иногда использовал командировки знакомых офицеров для передачи посылок. Уже волнуясь, я приблизился к ним. Подполковник протянул мне небольшой квадратный листок бумаги, а майор, подойдя сзади, прижал руки к моим карманам.

– Вы арестованы, – сказал подполковник.

Как-то машинально, старясь держать себя в руках и все-таки совершенно оглушенный, я взглянул на ордер. В глаза бросились резолюции на всех четырех углах листа: «Согласен». Среди них была и подпись генерала Николаева – отца моего приятеля Димы Николаева.

– Что у вас осталось в роте? – спросил майор.

– Ничего особенного.

– Пойдемте.

Мы вернулись в роту. Мою тумбочку перерыли, но ничего не взяли. Вышли. По дороге к выходу из училища я надел бушлат.

В сопровождении майора я прошел вестибюль к боковому выходу, что около арки адмиралтейства. Он подвел меня к двери комнаты находившейся на лестничной клетке второго этажа. Прожив в училище, пять лет, я так и не знал, что находится в этой комнате. Оказалось, это был кабинет офицера особого отдела МГБ.

Майор открыл дверь своим ключом, и мы вошли. Вскоре появился и подполковник, который успел обыскать мой письменный стол. Кроме писем отца, там ничего не было.

У меня с форменки сняли значок ГТО второй ступени. Офицеры составили акт изъятия вещей при обыске.

Забегая вперед, скажу, что с изъятием отцовских писем вышла вот такая история. На протяжении ряда допросов «добрый» следователь капитан-лейтенант Алов читал мне эти письма вслух и буквально каждую строчку пытался истолковать как антисоветскую пропаганду. Это делалось методично и тщательно, под аккомпанемент бесконечных однообразных вопросов: что ваш отец хотел сказать такой-то фразой? Кто подразумевается в таком абзаце? На что намекает здесь ваш отец? Он ведь знал, что вы собираетесь изменить Родине? И так далее…

Все это записывалось в протокол и сопровождалось словами: « Не запирайтесь. Следствию известны настроения вашего отца. Это прямое внушение вам сионистских взглядов и настроений! С тех пор я все письма по прочтении рву.

В первую же нашу встречу с отцом он рассказал мне, что однажды вечером в феврале 1951 года вдруг раздался телефонный звонок и неизвестный человек сказал ему:

– Вас должны арестовать. Уничтожьте все, что вас может скомпрометировать.

Нетрудно вообразить, как это было воспринято в нашей семье, особенно если учесть состояние матери, еще не оправившейся от перитонита. Однако ареста не последовало, хотя нависшая угроза до самой смерти Сталина отравляла и без того безрадостные дни моих родителей.

В 1966 году, будучи в отпуске в Николаеве, я случайно встретился на улице со своей школьной приятельницей Лилей Лупоносовой. Когда она училась в пятом классе, а я в седьмом, мы с ней «крутили роман», мы даже не целовались. Однако любовь была – куда денешься…

– Это мой муж звонил твоему отцу в пятьдесят первом, – открылась Лиля. – Он работает в КГБ. Я ему много о тебе рассказывала. Да и он тебя знал, потому учился со мной в одном классе. Это он тянул с арестом и дотянул до тех пор, пока актуальность этого дутого дела не лопнула.

Как тут не поверить во всесильный случай! А об отцовских письмах, уничтоженных уже в шестидесятых-семидесятых годах, я сегодня очень сожалею. Собака, побывавшая под колесами!

Тогда, в сорок девятом, мы вышли из училища, где у самого бордюра рядом с КПП стоял черный легковой автомобиль.

Только без глупостей, – предупредил майор.

Меня усадили на заднее сиденье между подполковником и майором. Машина выскочила на набережную Невы и помчалась в сторону Литейного моста. Я понял, что меня везут а «Большой дом».

Проехав фасад «Большого дома», мы завернули за угол и притормозили у ворот, миновав которые очутились в «шлюзе». Когда закрылись оставшиеся сзади ворота, распахнулись передние, и машина, проехав еще пару десятков метров по двору, остановилась у двери с надписью: «Комендатура тюрьмы». У меня чуть не подкосились ноги.

Поднялись на второй этаж, и провожатые ввели меня в длинную комнату, разделенную вдоль барьером, на котором лежала большая амбарная книга. За барьером сидел человек в форме сержанта службы МГБ. Один из офицеров расписался в книге, и оба провожатых ушли. Сержант подал мне лист бумаги и сказал:

– Напишите: «Прибыл в тюрьму 27 июня 1949 года». Распишитесь.

Когда я это выполнил, он встал, вышел из-за барьера, подошел ко мне и с силой сорвал с меня погоны. Страшное чувство – в нем есть что-то от гражданской казни.

Нарукавные нашивки я спорол сам по его команде. Затем около часа я сидел голый на скамье, а сержант хладнокровно рылся в моей одежде. Ощупав каждый шов, оглядев меня и заглянув во все мои отверстия. Я оделся, и сержант отвел меня в крохотную камеру без окна, ширина которой равнялась ширине нар, и запер там. На потолке горела сильная лампочка, забранная металлической сеткой. В камере было довольно чисто. Я лег на нары и – подумал, что меня отсюда не выпустят, и сразу уснул – так, видимо, среагировал на шок, мой организм. Сколько я спал, не знаю.

Проснувшись, я увидел на полу алюминиевую миску, покрытую ломтиком хлеба, но есть не стал, а снова заснул. Сон меня здорово подкрепил, и я почувствовал голод. Взяв миску, я попробовал холодное варево, но больше одной ложки проглотить не смог. Это был рыбный перловый суп. Пройдет совсем немного времени, и он станет для меня самым вкусным блюдом.

Через пару часов я принялся стучать в дверь.

– Что надо? – в камеру заглянул уже другой человек, с погонами старшины.

– За что меня здесь держат? Вы обязаны предъявить мне обвинение, – сказал я.

– Предъявят – а пока сиди тихо. – Дверь захлопнулась.

Сколько времени я провел в этой камере, не знаю. Еще несколько раз стучал, но каждый раз получал один и тот, же равнодушный ответ. Еду приносили и уносили дежурные, совершенно не интересуясь, ел я или нет. Никакой реакции на мое существование, никаких разговоров. Потом, уже в лагере, я узнал у бывалых людей, что такая тактика называется «ломкой воли». Тебе дают понять, что ты полный нуль – попал в машину, и дальнейшую твою судьбу решать будет она.

Наконец меня вывели из камеры и куда-то повели длинными коридорами.

Сам переход – целое действо. Начинается оно с того, что тебя обыскивают, обшаривают и ощупывают руками с ног до головы – на предмет чего-нибудь такого, спрятанного и утаенного, что может взорваться и убить. Все годы заключения меня обыскивали как минимум два раза в день: при выходе из зоны и при возвращении в нее. Привыкнуть к этому невозможно. Это всегда унижение.

После обыска тебе объясняют, как нужно идти и вести себя: руки заложить за спину, не вертеть головой, не оглядываться, на каждом углу останавливаться и поворачиваться лицом к стене. И так ты двигаешься по коридору, зажатый двумя пожилыми сержантами – один спереди, другой сзади; оба щелкают пальцами; вскоре слышится, где то впереди такое же щелканье, и тут же тебя поворачивают к стене. Ты чувствуешь, что мимо ведут другого арестанта, но тебе не положено видеть его – арестанты не должны встречаться глазами. Теперь ты понимаешь смысл этих щелчков: тюремщики оповещают друг друга о своем приближении. Я буду слышать эти звуки много месяцев, при каждом вызове к следователю, и каждый раз, стоя лицом к стене, буду думать: «Ведут и ведут, и ведут…» И каждый раз буду чувствовать себя брошенным в пучину бесправия, рабства и безысходности. Так и задумано.

Действительно, изоляция была полная. Находясь в одиночном заключении, я так и не встретился взглядом ни с одним человеком, ни по дороге на прогулку, ни в бане, ни при переходе из камеры на допрос и обратно.

Охранник подошел к двери кабинета, заглянул туда и, видимо, получив разрешение, пропустил меня вперед. В почти квадратной комнате было одно зарешеченное окно, письменный стол и напротив него, ближе к двери, – закрепленный наглухо табурет.

За столом сидел молодой коренастый капитан в форме общевойскового офицера.

– Садитесь, – сказал он, не поднимая головы от бумаг, которые перебирал, читая и что-то дописывая.

Я сел.

Капитан продолжал свои занятия.

Прошло около часа.

Наконец капитан встал, потянулся, закурил, прошелся по комнате и снова сел.

– Фамилия, имя, отчество?

– А что, вы не знаете, кого арестовали? – нахально спросил я.

Капитан даже внимания не обратил на мое замечание. Я понял, что дискуссии бесполезны.

Когда мы установили, что я – это я, хозяин кабинета сообщил, что он – мой следователь, капитан Прапорщиков.

– Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности, которая проводилась в среде военнослужащих, и была направлена на свержение существующего строя. Предлагаю чистосердечно рассказать следствию о своих связях и действиях.

Предъявленное мне обвинение звучало настолько нелепо и, было произнесено с такой серьезностью, что я чуть не рассмеялся.

Следователь невозмутимо повторил свое «предложение». Я понял, что машина заработала, и ответил.

– Ничего по этому поводу ответить не могу.

– Значит, вы не хотите помочь следствию?

– Все это ерунда! – храбрился я.

– Ерунда? – усмехнулся он. – Ну-ну. Только имейте в виду, что двадцатью пятью годами вы обеспечены. Можно сказать приговорены.

– Как приговорен? Ведь никакого суда не было! Я только подследственный.

– Суд будет, и очень скоро, хотя мы можем обойтись и без него. – Капитану явно не нравились мои «взбрыки». – Подследственные у нас те, кто ходят на свободе. А те, кого мы берем, – уже, считай, осужденные!

Он склонился над столом, придвинул к себе папку и снова замолчал, читая что-то. А я сидел у двери на привинченной к полу табуретке и напряженно всматривался в капитана.

– В иностранных армиях не собирались служить? – заглянув в какую-то бумажку и неожиданно подняв на меня взгляд, спросил Прапорщиков.

Все стало ясно.

…Шел 1948 год. Среди ленинградского еврейского студенчества начались разговоры о необходимости создания добровольческих бригад в помощь еврейскому государству, сражавшемуся с арабскими агрессорами – вчерашними пособниками нацистов. Складывалась ситуация, очень похожая на испанскую 1936 года, когда СССР оказывал активную помощь республиканскому правительству Испании. Однажды на вечере в Ленинградском университете ко мне подошли двое студентов-евреев. Мы разговорились. Они спросили, как я отношусь к тому, чтобы принять участие в освободительной борьбе Государства Израиль, которое добилось независимости при непосредственной поддержке Советского Союза. Я ответил, что понятно как. Тогда они сказали:

– Мы внесем тебя в список добровольцев сионистской бригады. Первый список мы уже направили в Еврейский антифашистский комитет в Москву. Сейчас формируем второй.

Позднее списки одной из рот этой так и не сформированной бригады попали ко мне, о чем я расскажу чуть позже. Теперь я убедился, что МГБ знает об этих списках и именно из-за них я арестован.

Что мне было сказать? Я молчал.

Капитан снял с руки часы, положил их на стол, взял тяжелое пресс-папье, подкинул его на руке, подошел ко мне и замахнулся… Испытанного в ту минуту чувства беспомощности и унижения я не забуду до самой смерти. Через много лет, уже в эпоху Горбачева, мне довелось прочесть воспоминания жены академика Алиханова – скрипачки Славы Рошаль. Когда Ландау выпустили из заключения, она его спросила:

– Тебя били?

– Нет, – ответил он, инстинктивно зажмурившись, – но замахивались.

Следователь меня не ударил. Он сдержался и только выругался так забористо, как я не слыхал ни до, ни после.

– Где эти списки? Где списки роты, которые тебе передал этот американский шпион Гельфанд? Где?

Я молчал. Действительно, Борис Семёнович Гельфанд, слушатель академии кораблестроения и вооружения, инженер-капитан третьего ранга, командир роты добровольцев Балтфлота, выразивших желание участвовать в войне за независимость Израиля, за неделю до ареста передал мне списки роты на 123 человека. Мы встретились с ним в саду «Эрмитаж» в воскресенье 19 июня 1949 года, и он сказал:

У меня появилось чувство, что за мной следят. Видимо, что-то изменилось в высших сферах, и списки становятся свидетельством неблагонадежности. Возьми их и при первой же опасности, даже при подозрении, что грозит опасность, – уничтожь.

Не вскрыв заклеенный конверт, я сложил его вдвое и сунул в мешочек, где по инструкции хранил комсомольский билет. Мешочек был пристегнут к тельняшке.

Откуда было знать нам с несчастным Гельфандом (да будет благословится его память), что Сталин поддержал создание еврейского государства, отнюдь не имея в виду помочь советским евреям обрести историческую родину? Касательно Ближнего Востока у Сталина были совсем другие планы. Еще в 1947 году заместители министра иностранных дел СССР Вышинский и Деканезов направили правительству докладную записку, в которой сообщали, что палестинский вопрос может быть решен и без участия СССР, а потому необходима политика «благоприятного отношения к созданию еврейского государства в Палестине». Однако вскоре советское руководство сообразило, что Израиль ориентируется совсем не на так называемый соцлагерь, а на западный мир. После этого отношение СССР к Израилю резко изменилось. Внутри страны антисемитизм стал частью партийной и государственной идеологии, а затем внедрился и в практику. Так мы, добровольцы сионистской морской бригады, превратились в государственных преступников…

Я продолжал молчать, просто не зная, как лучше ответить.

Капитан, видимо, истолковал мое молчание по-своему. Лицо его перекосилось от злости.

– Встать! Руки назад!

И он куда-то повел меня уже без всякого предварительного «щелканья».

Тускло освещенный коридор, устланный широкими красными дорожками, уперся в лестницу, пролеты которой были затянуты металлической сеткой (как я сообразил позже, во избежание самоубийств заключенных). Мы двинулись вверх: я впереди – он сзади.

Поднявшись на два этажа и повернув направо, мы оказались перед крашеной стеной. Следователь открыл неприметную дверь, скомандовал: «Кругом!» – и тут же втолкнул меня внутрь.

Это была уже не камера, а настоящий шкаф: спина моя оказалась прижата к стене, а лицо – к захлопнувшейся двери. Руки можно было держать только по швам. Непонятно откуда сочился мигающий свет. Мне пришлось закрыть глаза – их начало резать от сильного запаха хлорки. Голова кружилась, дышать становилось все труднее. Этот каменный мешок должен был научить меня, как следует разговаривать со следователями.

Сколь я так простоял, не знаю. Может быть, часа три, а может, и больше. Я терял сознание, приходил в себя, снова впадал в обморочное состояние. Время для меня перестало существовать.

Наконец дверь открылась. Огромного роста старший сержант за грудки выволок меня из шкафа, развернул спиной к себе, поддержал за шиворот, и мы двинулись в обратный путь к кабинету следователя.

Прапорщиков посмотрел на меня с деланным сочувствием и довольно миролюбиво сказал:

– Ты, надеюсь, понимаешь, что человек, который хочет служить в армии капиталистического, враждебного нам государства, представляет для нас опасность? Так что мы тебя упрячем надолго. Материала для этого – более чем достаточно. А пока посиди в камере и подумай…

Теперь я понимаю: они боялись НАМЕРЕНИЙ. Не зря основатель хасидизма Бааль Шем Тов еще в ХVШ веке говорил: «Намерения важнее исполнения». А может быть, не только важнее, но и страшнее – как мина замедленного действия, время взрыва которой невозможно предугадать.

Следователь подошел к столу, сложил папки, лежавшие на столе, в ящик и вызвал конвой.

Снова долгий переход по коридорам – и вот я в камере номер 193.

Она представляла собой продолговатую комнатушку в восемь шагов длиной и два шириной. Напротив двери в левом углу стоял фаянсовый унитаз со смывным бачком, рядом, на боковой стене – металлическая раковина умывальника. Ближе к двери – железный консольный столик и откидывающаяся скамья. В углу висела металлическая полочка. На ней стояли алюминиевые миска и кружка, лежала ложка. Ниже полочки – медная ручка механического звонка. В двери – маленькое окно-«кормушка» и глазок. На противоположной от столика стене располагалась откидная койка, которая днем была поднята. Пол – из мраморной крошки натерт воском. Окно закрыто «намордником», только виден кусочек неба.

Конвоир ушел, а зашедший в камеру надзиратель стал объяснять мне правила внутреннего распорядка.

– Подъем в семь ноль-ноль, отбой в двадцать два. Днем спать или сидеть на койке нельзя. Ночью спать только на спине с руками, вытянутыми поверх одеяла. Камеру убирать сразу после подъема.

Пол можно мыть или натирать воском – по желанию.

Он вышел, щелкнул замок. «Это бывшая следственная тюрьма на Шпалерной, – почему-то подумал я. – Здесь сидел Ленин перед ссылкой в Шушенское».

Потянулись дни одиночного заключения. Меня никто не вызывал. Распорядок дня выполнялся неукоснительно.

Стоит остановиться на некоторых особенностях быта во внутренней тюрьме того времени. Во-первых, ежедневная тридцатиминутная прогулка в так называемом «секторе». Наверху, на стене – конвой. Во-вторых, раз в десять дней баня и смена белья на койке. В-третьих, раз в неделю одна книга. Книги выдавались неизвестным библиотекарем по собственному выбору, но с толком. Если сегодня дают первый том, то через неделю – второй. В-четвертых, надзиратель – один на две камеры. В глазок смотрит почти постоянно. Отстояв смену, надзиратель на следующий день передвигается к двум соседним камерам. Таким образом, ты увидишь его нескоро. Если ночью спрячешь руки под одеяло – разбудят тут же. Свет на ночь не выключается. Очень голодно. Еды не хватает. Принесут утром пайку хлеба, и нет сил сдержаться. Вот и отламываешь по кусочку  этот плохо пропеченный хлеб и посасываешь его, меряя камеру шагами. С тех пор хлеб для меня – самое вкусное лакомство, иногда я ем его по ночам.

Папиросы, которые были у меня с собой, быстро кончились, и мне разрешили выписать, махорку, бумагу и спички на те одиннадцать рублей, что при аресте оказались у меня в кармане. Махорку я курил, а из спичек строил домики. Плохо было то, что книги приходилось читать медленно. Однажды, уже в ходе следствия, чтобы как-то унять волнение, я быстро перечитал уже читанного мною раньше том «Тихого Дона». Впереди замаячила перспектива недели без чтения. На мой звонок открыла окошко дежурившая в тот день очень миловидная надзирательница.

– Я прочел книгу. Не могли бы вы мне дать другую или обменять у кого-нибудь?

– Не могу, – улыбнулась она. – Не положено.

– Что же мне делать?

– А вы прочтите ее еще раз.

«Кормушка» захлопнулась.

«А ведь это идея!» – подумал я. С тех пор я, как правило, читал книги по два и даже по три раза. При повторном чтении открывается многое из того, что ранее оставалось незамеченным. Смею предположить, что именно такое чтение научило меня более или менее отчетливо излагать свои мысли. И надо сказать, что эта способность сыграла немалую роль в моей дальнейшей судьбе.

Я попросил бумагу с карандашом и написал заявление начальнику тюрьмы с просьбой выдавать мне сочинения Ленина. Вскоре я стал получать еженедельно по два тома его сочинений. Я их внимательно прочитывал и все пытался понять, как дошли до массовых репрессий, но так ничего и не понял. Позднее, в восьмидесятых годах, я прочитал записки и письма Ленина и увидел, как пламенная революционная теория обернулась жуткой практикой.

Там же, в одиночке, мне довелось прочесть флоберовское «Искушение святого Антония». Я был несказанно изумлен, узнав, что именно «Искушение» Флобер считал своей главной книгой, а все другие, по его словам, писал в расчете на коммерческий успех, чтобы иметь средства для работы над этим трудом своей жизни.

Я прочел также «Жан-Кристофа» Ромена Роллана, пьесы Герхарта Гауптмана и многое другое, до чего в нормальных условиях у меня вряд ли дошли бы руки. Если к этому добавить интереснейшие лекции по истории литературы Ильи Захаровича Сермана, с которым мне довелось сидеть в одной камере уже после трибунала, то я, безусловно, серьезно пополнил свои скудные знания в этой области. Не стоит  и говорить, что в училище мы больше читали специальную литературу и времени для другой почти не оставалось. Да это и не особенно поощрялось.

Вспоминается, как однажды на вечерней поверке наш воспитатель, командир роты, капитан третьего ранга Кузьмин произнес речь:

– Вчера, при проверке тумбочек, в одной из них нашли книгу, принадлежащую, как удалось установить, курсанту Ф. Вы знаете, что кроме туалетных принадлежностей, в прикроватных тумбочках ничего хранить нельзя. Однако курсант Ф. держит там книгу. И какую книгу? Вот она «Два философских взгляда Л.Н. Толстого на жизнь». Я вас спрашиваю, зачем курсанту Ф. знать два взгляда на жизнь какого-то Толстого, когда мы вам преподносим один правильный, коммунистический взгляд?

Кстати, я был очень удивлен тем, что следователь предъявил мне мой библиотечный абонемент.

– Вот, – обличал он меня. – Ни одного советского автора. Синклер Льюис, Лион Фейхтвангер, Колин…Чем это можно объяснить, как не преклонением перед иностранщиной!

Тюремные и лагерные библиотеки комплектовались, как известно, из книг, конфискованных у «врагов народа», многие из которых принадлежали к весьма образованной старой интеллигенции. Впоследствии, уже в лагере, мне посчастливилось прочесть множество интереснейших книг по истории. Особенно запомнилось впечатление, которое произвели на меня четыре тома «История Испании средних веков» Альтамиро и Кревиа.

Может быть, именно чтение спасло меня в тюремной камере. Благодаря ему, одиночное заключение не оказало на меня того удручающего и подавляющего действия, о каком мне многие говорили и на какое оно рассчитано. По утрам, даже если ночью был допрос, я делал зарядку, обливался холодной водой и приступал к уборке камеры. Затем завтрак (о нем лучше не вспоминать) и чтение весь день. Сон мой был глубоким и спокойным. Я знал, что обречен, что никакие мои усилия спастись ни к чему не приведут и что совесть моя чиста. А прочитав процитированный Толстым афоризм американского мыслителя Генри Торо о том, что в стране, где существует рабство, единственное достойное порядочного человека место – это тюрьма, я вообще успокоился.

Много лет спустя я обратил внимание на высказывание Махатмы Ганди: «Никто не может считать себя полноценным человеком, не отбыв какой-то срок в тюрьме. Кажется, у меня впервые будет возможность спокойно поразмышлять». Наверно, Ганди сидел в английской тюрьме, где по утрам вылощенный синемундирный надзиратель приглашал его на завтрак:

– Овсянка, сэр!

Тюрьма всегда ужасна, а бериевский ГУЛАГ – ужас в квадрате. И сегодня мне, признаться, досадно слышать, что находящиеся в израильских тюрьмах арабы-террористы бунтуют, требуя заменить им черно-белые телевизоры на цветные. У нас были другие заботы.

Дни тянулись за днями. Однажды, вернувшись с прогулки, я обнаружил в своей камере еще одного заключенного. Это был неряшливый старичок в форме железнодорожника, у которого при аресте отняли вставные челюсти. Он был чрезвычайно словоохотлив. Рассказывал о себе, предлагал и мне поделиться тем, что накопилось на душе. Но делиться, во всяком случае, с ним мне не хотелось. Я прекрасно понимал его роль. Старичок все спрашивал меня, не замечаю ли я, что, когда мы идем на прогулку, под ногами в коридоре качаются плиты пола. Там подвалы. Там – расстреливают, говорил он. Вскоре его забрали.

Мучила меня единственная мысль: «Как там родители? Ведь они стали "семьёй врага народа" со всеми вытекающими отсюда последствиями».


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1444




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer12/SBelenky1.php - to PDF file

Комментарии:

Соплеменник
- at 2013-02-14 02:25:39 EDT
Абрам Торпусман
Иерусалим, - Wed, 13 Feb 2013 21:38:11(CET)

Уважаемый Семён, краткость - Ваша сестра.
---------------------------------------------
Очень плохая сестра!
Такие личности, как С.Беленький, должны, обязаны оставить для следующего поколения ВСЁ, что они пережили.

Абрам Торпусман
Иерусалим, - at 2013-02-13 21:38:11 EDT
Уважаемый Семён, краткость - Ваша сестра.
Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2013-02-13 17:26:59 EDT
Очень яркие воспоминания достойного человека о своём времени и о себе.
Очень хорошая, не затянутая публикация.

Александр
Курск, Россия - at 2013-02-13 15:10:35 EDT
Здравствуйте, УВАЖАЕМЫЙ СЕМЕН ЕФИМОВИЧ!
Сегодня, 13 февраля совершенно случайно, после общения с работниками НИИАТа, я в поисковике набрал ВАШУ ФИО и после увиденной фотографии, как будто вернулся в 1978-79г.г. в г. Харьков. Вы тогда были у меня руководителем производственной практики и дипломного проекта. Мне кажется, что за то коротко время, Вы мне дали знаний и жизненного опыта больше, чем в институте за 5 лет. СПАСИБО ВАМ ОГРОМНОЕ за все. Извините, что не смог Вас отблагодарить сразу, т.к. Вы еще за 1-1.5 месяца до моей защиты уехали защищать докторскую в Москву, там и остались. И с этим тоже ВАС ПОЗДРАВЛЯЮ. Я по работе несколько раз бывал в НИИАТе, мне показывали где вы работаете, но Вас на тот момент на месте не было. Я передавал привет Вам через Мун Э.Э.
Теперь Вы открыли передо мной другую сторону своей непростой жизни. ВЫ в моем понимании ЧЕЛОВЕК С БОЛЬШОЙ БУКВЫ. ВЫ ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ МОЛОДЕЦ. Я всегда Вами гордился и буду все время помнить о Вас.
С уважением, бывший студент экономического факультета (1974-79) Конев Александр Дмитриевич,
8-910-740-91-73, konev@kursknet.ru, www.autoschool-kursk.ru

Давид М.
Израиль. - at 2009-07-27 05:00:12 EDT
По моему мнению, это - важное историч. свидетельство. Есть немало упоминаний о евреях в СССР, желавших принять участие в войне за независимось Израиля. Но, как правило, они основаны на свдениях из вторых рук, случайных упоминаниях, даже слухах без конкретных имён и обстоятельств дела. Здесь же Автор описывает события участником которых был он сам,сопровождая свой рассказ важными подробностями и деталями. И всё же, благодаря Автора за его рассказ, нельзя не пожалеть о неполноте информации. Будем надеяться, что последует продолжение, которое заполнит пробелы.
Отдельно следовало бы отметить имевшие широкое хождение слухи о пресловутых "списках Голды", якобы переданных ею Сталину. Утверждения эти не основаны ни на документах, ни на заслуживающих доверия свидетельствах.
В описании внутренней тюрьмы УКГБ Л-да Автор весьма точен. Мне довелось близко познакомиться с этим учреждением лет через двадцать после него. Единственное замечание. Быть может, г-н Беленький ошибся в номере камеры где он находился (№193). В моё время и позднее эта камера содержалась в музейной неприкосновенности как место где держали Ленина в 1898г.
Буду признателен Семёну Беленькому. если он сочтёт возможным сообщить № своего тел., либо свяжется со мной по тел. 08-8582240.
Ещё раз спасибо.

Элиэзер М. Рабинович
- at 2009-07-22 09:10:53 EDT
Очень яркие воспоминания. Я надеюсь, что мы прочитаем их продолжение. Голду Меир, первого посла Израиля в СССР, обвиняли в том, что она по наивности передала Сталину списки людей, желавших выехать в Израиль. Голда неуклюже оправдывалась: дескать, как я могла передать ему, когда я видела Сталина всего два раза на приемах - как будто для такой передачи была нужна личная встреча! Несомненно советские власти спровоцировали составление таких списков. Может быть, вначале они действительно думали разрешить эмиграцию, если Израиль окажется в советской сфере, но, скорее всего, это с самого начала была чистая провокация с целью последующих арестов.
Акива
Кармиэль, Израиль - at 2009-07-22 07:08:18 EDT
Неплохие воспоминания. Хотелось бы почитать еще этого автора. Интересно был ли суд. Какой срок получил автор, когда вышел на свободу, с кем встречался тюрьме, как избежал урановых родников?