©"Заметки по еврейской истории"
Июль 2009 года

Елена Карпель

 

Последний путь

Москва – Красноярск – Магадан – Сеймчан – Магадан – Москва

Воспоминания о Ф.А. Березине

Не знаю, правильно ли было поддаться на уговоры и согласиться написать воспоминания о Ф.А. Березине – мемуары вдов всегда казались мне жанром неполноценным, провоцирующим читателя искать подтексты, умалчивания, сведение счётов и т. д. Прибавьте сюда, что речь идёт о человеке глубоко потаённом, душа которого представляла собой нечто необычайно чувствительное, ранимое, без кожи, и потому защищавшаяся бронёй скрытности. Я бы сравнила её с устрицей – нежное тело прячется за толстыми, снаружи шероховатыми, плотно закрытыми створками. Если створки открыты, значит, устрица мертва.

Феликс Александрович Березин

И здесь встаёт моральный вопрос – имею ли право разглашать то, что мне было доверено. Но люди хотят знать, какой человек скрывался за большим учёным. Наверное, История имеет на это право. И тут, чтобы не оскорблять память, полуправдой не отделаешься, потому что она была для него даже невыносимее, чем неприкрытая ложь.

Остаётся надеяться, что 25 лет – достаточный срок для воспоминаний, чтобы сделать их хоть немного отстранёнными, увести в то пространство, где они принадлежат не только мне.

Одно не изменилось за четверть века: любое воспоминание возвращается к тому зловещему дню 14 июля 1980 года.

Начало конца

Это был мой последний рабочий день перед отпуском. Сотрудники, как всегда (я работала в Институте хирургии им. А.В. Вишневского АМН СССР), соорудили отвальную. Медсестра Оля принесла свой коронный торт со взбитыми сливками, мы посидели, потрепались, попили чайку. В прекрасном настроении отправилась домой собирать чемоданы.

Помню свою мысль: «как хорошо в этом году всё спланировано и организовано лето проведём на Украине, где уже сняли дом в забытой Богом деревушке, послали задаток». Отпуск Алика (так звали Феликса Александровича Березина родные и друзья), работавшего в Московском Университете, был на месяц длинней моего, поэтому мы уговорили родителей поехать с Наташкой в июне на Рижское взморье, чтобы Алик мог на этот месяц отправиться на Дальний Восток, походить по тайге, как давно мечтал. И вот завтра, наконец, он прилетает, мы едем в Ригу за дочкой и прямо оттуда вместе с ней на юг.

А в дверях квартиры ждала записка: «Вам телеграмма, срочно придите на почту». Идти было поздно, да и попросту лень. Позвонила в отделение, стала просить дежурную зачитать телеграмму.

Уж и не знаю, как вам зачитывать, сказала дежурная. – Может, всё-таки лучше придёте?

Да чего там, зачитайте, и дело с концом. Это мой муж сообщает, что возвращается из отпуска. Даже удивительно, чего это он такой предупредительный на сей раз.

Да нет, милая, не возвращается он. Уж скорее тебе за ним лететь…

Да что там такое?

И она прочитала: «С прискорбием сообщаем… трагически погиб…»

И всё. Жизнь оборвалась…

В первый момент от удара боли не чувствуешь. Образуется какая-то странная пустота.

В этой пустоте у меня было дело. Позвонила подруге Галке Поляк:

Мне нужны деньги. Много.

Ты как раз вовремя попала, – засмеялась Галка. – У нас с Борькой ровно три рубля до получки.

Возьми у Деда, – так мы звали Бориного отца, они жили вместе.

Лялька, ты что, с печки свалилась? Ты же знаешь, я никогда ни копейки не беру у родителей. – И тут же, без перерыва – Что-то случилось?

Да.

Что?

Произнести было невозможно. Пока слово не вымолвлено, будто ничего и не произошло. Сказать – как предать. Я молчала.

С Аликом? – робко спросила Галка.

Да.

Он жив? – Галка знала, о чём спрашивала. Не первый раз в этих чёртовых походах гибли друзья.

Нет.

Не двигайся. Сейчас приеду. Всё привезу. А ты выпей водки.

У меня нет водки.

Я привезу. А пока что сделай себе чаю с лимоном и с сахаром.

Я не хочу чаю.

Ты для меня можешь заварить хорошего крепкого чаю? И собери вещи в дорогу.

Умница Галка. Самое страшное – это бездействие. Тогда наваливается что-то такое, от чего дух не можешь перевести, кажется, сейчас задохнёшься от боли. А любая деятельность отвлекает, уводит в сторону.

Галка приехала не одна, а с моим другом Лёней Невлером да ещё с его женой. Я спросила: «Зачем?». Они сказали что-то вроде, мол, в беде человек должен быть окружён людьми, и чем их больше, тем лучше. Какая разница? Вокруг меня была непробиваемая пустота.

Галка вывалила на стол гору денег. Вот именно гору. Поскольку Дед держал деньги на сберкнижке, а я предполагала лететь на рассвете первым рейсом, то она обежала всех соседей по подъезду и под залог дедовых денег стала собирать всё, что было в наличии. Помимо крупных купюр там были смятые десятки, пятёрки, трёшки, разве что рублёвок, кажется, не было.

Напоив водкой, чаем, снотворными, меня уложили спать. Лёнька остался сторожить, Галка на ночь уехала к малолетнему сыну. Наутро с присоединившейся Галкой мы поехали в Домодедово.

В аэропорту к нам отнеслись с искренним сочувствием, провели всюду без очереди, сказали, что отправят первым же самолётом, поместив в служебный отсек, потому что свободных мест нет. И лишь в последний момент, когда платила деньги за билет, кассирша вдруг говорит:

Давайте телеграмму.

Какую телеграмму?

Ну, из Магадана, о кончине вашего мужа.

Но у меня нет телеграммы, я не взяла её на почте.

Без подтверждающего документа билетов не продаём. Магадан закрытая зона. Нужна не только телеграмма, но она должна ещё быть официально заверена.

Как заверена? Почему?

Потому что сфабриковать ложную телеграмму ничего не стоит. Мало ли кто захочет туда поехать.

В эти места обычно добровольно не едут, – попробовал вмешаться Лёнька, – туда скорее отправляют против желания.

Товарищ, я сочувствую вашему горю, но поймите, действую в ваших же интересах. Если даже нарушу постановление и продам билет, то в Магадане вашу подругу не выпустят из аэропорта и в лучшем случае немедленно отправят обратно в Москву, а то ещё и подержат в КПЗ, пока будут проверять документы. Я уж не говорю, что за профессиональную ошибку могу схлопотать выговор.

«Закон есть закон», и мы поехали обратно в город.

Это теперь Домодедово международный аэропорт, роскошный электропоезд за 40 минут доставляет вас чуть ли не со взлётной полосы к отреставрированному элегантному Павелецкому вокзалу. А тогда надо было ещё тащиться до станции, потом замшелая электричка часа полтора добиралась до города. Той частью моего существа, где ещё была какая-то способность соображать, я жалела Галку с Лёней, что им приходится так долго со мной возиться, но сама длительности этих дурацких мотаний не ощутила. Время как будто… нет, в самом деле, остановилось. «Жизнь вечность, вечность – миг» в определённых ситуациях это не поэтическая метафора, а чистая реальность.

Всё как в бреду: почему-то мы поехали не в моё почтовое отделение, а куда-то к метро Аэропорт, где было некое учреждение, в котором вроде бы регистрировали все приходящие в Москву телеграммы; меня усадили в просторном холле; множество людей сновало туда-сюда; Галка с Лёней куда-то бегали, что-то доказывали, наконец, получили необходимую бумажку, и мы поехали обратно.

Вечерним рейсом я улетела.

Москва-Красноярск

Не знаю, как теперь, а тогда до Магадана самолёт летел 10 часов, с одним промежуточным приземлением. Салон был набит до отказа. За неимением мест какие-то ребята, весёлые молодые туристы, летевшие до Красноярска, побросали свои рюкзаки у входа, расположились на них и всю дорогу пели под гитару. «А я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги», пели ребята в салоне.

А я ехала за телом.

За телом Алика.

И вся наша совместная жизнь промелькнула в моей затуманенной транквилизаторами голове.

***

Мы познакомились за девять лет до этого дня, на встрече Нового года. Даже не верится, да, всего девять лет назад… Компания математиков по давно сложившейся традиции уезжала на зимние каникулы из Москвы, на этот раз в гостиницу под Калинином (ныне Тверь). Галка предложила поехать с ними. Я была смущена: они все такие умные, да и знают друг друга сто лет, буду там как пришей кобыле хвост. Но подруга не хотела отступать, и, чтобы как-то меня ободрить, стала подробно рассказывать о каждом. Характеризуя Алика, помню, добавила: «На этого замороженного профессора глаз не поднимай, даже такая кошка как ты его не прошибёт». Это я-то кошка! Но незлобивое подтрунивание было стилем нашего общения.

Когда мы прибыли в гостиницу, те из друзей, кто приехал раньше, высыпали навстречу. Шумной группой человек в десять столпились мы в коридоре. Сбоку оказался мужчина с красивой седой шевелюрой и бледным тонким лицом. Вначале я даже не поняла, что он тоже принадлежит к нашей компании. Мне показалось, что мы загородили ему дорогу, не даём пройти. Много позже узнала, что это очень характерная для Алика позиция – как бы со всеми и в то же время отдельно. Тут из толпы вынырнула Галка: «Познакомьтесь: Алик. А это моя подруга Ляля, она же Лена». Мы поприветствовали друг друга, и я с удивлением отметила, как зрачки его голубых глаз стали стремительно расширяться. Глаза сделались почти чёрными. Ещё подумала: «Какая живая реакция у этого замороженного профессора».

Наутро вся компания отправилась кататься на лыжах. Галка надо мной всегда подтрунивала: «Лялька на лыжах не ходит, она на лыжах стоит». К сожалению, в этой шутке доля правды приближалась к абсолюту. Чтобы не быть помехой, я не пошла со всеми, осталась походить вокруг гостиницы. Тут, откуда ни возьмись, появился Алик, предложил покататься вместе.

– Не получится, я хожу очень медленно.

– Ничего, я тоже сегодня не расположен побивать рекорды.

Дело кончилось тем, что он стал замерзать и, чтобы согреться, начал быстро-быстро отбегать от меня метров на пятьдесят, потом также быстро бежал навстречу, и так бегал взад-вперёд до возвращения с прогулки всей компании, совершенно изумлённой увиденным зрелищем. Когда выяснилось, в чём дело, от смеха лыжники разве что не повалились на снег.

Через несколько дней все вместе мы возвращались в Москву. Перед самым расставанием, уже в метро, Алик неожиданно сказал:

– Я дам Вам свой номер телефона. Позвоните как-нибудь.

Такая интонация (теперь я понимаю, что она была от смущения) меня никак не устраивала.

– Знаете, я, конечно, за равноправие полов, но всё же предпочитаю, чтобы инициатива исходила от мужчины. Будет настроение, позвоните сами.

– Мне нечем записать Ваш номер, боюсь забыть.

– Ну, при желании найдёте способ со мной связаться.

На том и расстались.

Прошло довольно много времени. Как-то в экспериментальную операционную заходит наша секретарша: «Елена Григорьевна, не могли бы вы прерваться? Кто-то добивается вас целый день». Бегу к телефону, на проводе Алик:

– У меня на сегодня два билета в консерваторию, не хотите пойти?

Я была и удивлена, и обрадована, и растеряна. Наша группа тогда отрабатывала методику пересадки сердца, операции длительные, иногда по их окончании, выхаживая собак, мы даже оставались на ночь.

– У меня долгий эксперимент, совершенно не знаю, когда освобожусь. Жаль, но боюсь Вас подвести.

Тогда я не знала, что невольно представилась Алику в наилучшем свете: человек, увлечённый своим делом – вот то, что он ценил!

– Ничего, Вы меня не подведёте. Я оставлю билет на контроле. Как Ваша фамилия?

– Карпель, – сказала я.

В трубке повисла странная тишина. Лишь позже узнала, что моя фамилия по своему звучанию как-то странно совпадала с другой – Карпова, фамилией бывшей жены Алика.

Собака быстро погибла. Я успела в консерваторию.

Мы стали встречаться. Происходило это примерно так. Раз в неделю он звонил, приглашал меня погулять за городом. По возвращении домой, в полном отчаянии и физическом изнеможении, я рыдала Галке в телефон:

Мы прошагали целый день, попали в трясину, потом продирались сквозь кусты, пыльная паутина забивалась мне в ноздри, слепила глаза, и при этом надо было ещё беседовать на умные темы! И я была такая дура, такая дура! Всё, больше он мне никогда не позвонит!

– Ну, конечно, бедному Алику не с кем поговорить, он тебя приглашает исключительно для философских дебатов! – смеялась Галка.

До тех пор с подобным я не сталкивалась. Если кто-то мной интересовался, это были, естественно, звонки каждый день, встречи как минимум два-три раза в неделю. А тут… Лишь позже, когда родилась Наташа, и я увидела, с каким трудом Алик выкраивает время для неё, поняла, что на самом деле он за мной бешено ухаживал. А тогда совершенно не знала, что и думать. Но было ощущение, что меня подхватил бурный поток, сопротивляться которому невозможно. Не было и речи, чтобы я отказалась или пропустила свидание. Так продолжалось довольно долго. Потом внезапно, как обвал, отношения перешли в другое качество. У меня стало немного меньше сомнений. Но никак нельзя сказать, что всё стало легко и просто. Во всяком случае, когда мне уже показалось, что наши отношения как-то стабилизировались, Алик вдруг заявил:

– Мы должны расстаться…

– Что? Почему?!

– Ты только теряешь со мной время. Я никогда не смогу на тебе жениться…

– Прости, какая женитьба?

– … потому что не смогу бросить маму, а жить с ней никто, кроме меня, не может.

– А ты спросил меня, хочу ли я замуж? Считаю ли время, проведённое вместе, потерянным? И чего жду, или не жду, от наших отношений? Так вот, меня, например, перспектива замужества никак не привлекает. Я хочу, чтобы всё оставалось как есть.

– Ну, решай сама. Я тебя предупредил…

***

…Да, мама Алика и её семья…

Эсфирь Абрамовна Рабинович (Э.А.) и в глубокой старости оставалась красивой, той выражено семитской красотой, что встречается на картинах Эль Греко и Гои. Она была родом из Кишинёва, в юности собиралась стать пианисткой, училась в венской консерватории. Когда я её узнала, Э.А. считала, что у неё пропала прежняя техника и стеснялась играть при посторонних. Она садилась за пианино, только когда была одна в квартире. Бывало, подхожу к двери, слышу – Э.А. играет. Нарочно громко вожусь с дверным ключом музыка прекращается, я медленно раздеваюсь в передней, вхожу – она сидит в кресле и читает. Единственное, что она себе разрешала при мне – это упражнения. У неё было совершенно необыкновенное туше. Впервые в её исполнении (вот именно – исполнении!) я услышала, что гаммы и ганоны могут быть музыкальными произведениями. Прекрасное пианино Стенвей было, по-моему, единственной роскошью, которую она разрешила себе за всю жизнь. Это пианино и сейчас стоит в нашей московской квартире.

Отец Э.А. был каким-то большим чином в некоем учебном заведении, Э.А. называла его кишинёвской гимназией. В семье хранились старые фотографии, на которых он, с бородой и в шляпе, позировал рядом с такими же, бородатыми и в шляпах, важными господами. При наших многочисленных переездах фотографии эти, к сожалению, пропали. Мать Э.А. работала акушеркой, металлическая наддверная табличка с надписью «Мария Рабинович, акушерка и оспопрививательница» и сейчас занимает почётное место в моём книжном шкафу. Оба они были вовлечены в революционное движение. Каменев, Зиновьев, Павел Юшкевич (Павлик, как звали его в семье) были друзьями дома. В некогда главной науке страны – истории Великой Октябрьской Революции отсутствовало существенное звено, – каким образом издаваемая за границей ленинская «Искра» попадала в Россию? Ответ хранился в семье Рабиновичей. Мария Рабинович вдруг заделалась невероятной модницей, стала выписывать себе наряды из Парижа. Вместе с мужем они регулярно, вызвав знакомого извозчика, с большой помпой отправлялись на вокзал за пребывающим из-за границы сундуком с новыми нарядами для мадам. Только извозчику и его сподручному доверялось со всеми предосторожностями торжественно перегрузить сундук с поезда в экипаж. Ещё бы! сундук-то был «взрывоопасным», так как был заполнен свежим номером «Искры»! А Мария Рабинович с подружкой тайно сами шили себе наряды и сооружали шляпки по выписанным таки из Парижа журналам.

Сундук этот ещё долго служил семейству и бесславно сгнил, засиженный мышами, на подмосковной даче.

Эсфирь Абрамовна Рабинович, мама Феликса Александровича Березина

– Ну что же Вы, Эсфирь Абрамовна, – подтрунивала я в хорошую минуту, - сдали бы сундук в музей Революции, вам бы и честь, и, возможно, даже деньги за него заплатили.

Пусть все они будут прокляты! – она никогда не могла спокойно говорить о существовавшем режиме. – Пусть никогда не узнают, что моя семья принимала участие в этом безобразии.

…Теперь уже нет советской власти, в бывшем музее Революции проводят выставки Дали, и я выдаю почти что семейный секрет…

После революции семья переехала в Москву. Родители к тому времени были уже немолоды, знамя борцов за светлое будущее подхватило молодое поколение. Брат Э.А., инженер по образованию, занимал высокую руководящую должность в наркомате то ли индустрии, то ли железнодорожного транспорта. За что и был расстрелян в 1937 году. Э.А., схватив малолетнего Алика, скрылась в российской глубинке. За ней, действительно, пришли. На вопрос гебешников: «Где скрывается ваша дочь?» бабушка Алика, старая революционерка, ответила:

– Вы можете разрезать меня на куски, всё равно не скажу.

– Оставь старуху, возьмём кого-нибудь другого, – сказал один гебешник другому, и они ушли.

Тогда было правило – на одного расстрелянного «врага народа» положено было посадить определённое число людей из его окружения. Что и было сделано.

Мать Э.А. имела неосторожность (или несчастье) пересказать фразу гебешника в семейном кругу. В хрущёвскую оттепель к Э.А. неожиданно пришла её троюродно-пятиюродная сестра, которую Э.А. вначале даже не узнала, и сказала:

– Если бы ты тогда не сбежала, я все эти годы не просидела бы в лагере.

Отношения между родственницами никогда не наладились.

…Мы много говорили с Аликом о том, что кроме бед, которые можно как-то обозначить и подсчитать – миллионы убитых, уничтожение не кулачества, а крестьянства, как класса, обескровливание интеллигенции – сталинский режим породил ещё и глубокое растление в народном сознании, искажены понятия моральных ценностей, чувства чести, достоинства, личной ответственности…

А в 1920 годы пламенная строительница новой жизни Эсфирь Рабинович решила, что народу, созидающему «коммунизм в одной отдельно взятой стране», не до классической музыки, что этому «великому почину» надо содействовать чем-то более конкретным. Тогда она окончила медицинский институт и стала врачом. Параллельно с медицинской практикой Э.А. занялась научной работой в области гистологии, за которую была удостоена Всесоюзной Премией Ленинского Комсомола. По тем временам это была очень почётная награда. На базе этой работы она блестяще защитила кандидатскую диссертацию. Но тут грянула трагедия с братом, пришлось «убегать в леса». Там, в глуши, она устроилась врачом в туберкулёзную больницу. Туберкулёз стал её специализацией на всю жизнь. Там же, отказавшись от лечебной работы, она стала патологоанатомом.

…Я думаю, что скованная манера Алика держаться в обществе, его молчаливость, скрытность и глубокий пессимизм были отражением этого «счастливого сталинского детства», когда они с матерью находились на полулегальном положении, и надо было «не высовываться», оставаясь по возможности незаметными. Алик расслаблялся только на природе, в походах с друзьями. Есть одна-единственная фотография, когда он смеётся взахлёб – они с Валеркой Никольским на Северном Урале, в каких-то чудовищных ветровках, бесконечно счастливые…

Алик Березин в школьные годы, 1940-е гг.

В 1940 году был некоторый просвет в гонениях, и Э.А. с Аликом вернулись в Москву. Но вскоре началась война, пришлось вместе с родителями эвакуироваться в Алма-Ату. Там на семью из четырёх человек работала одна Э.А. Лишь по нескольким обмолвкам могла я себе представить, как они там жили, чтоб не сказать выживали. Не в характере Алика было плакаться.

Как-то, когда мы все вместе жили на Винницкой, я поднималась в лифте с соседом. В руках у меня была огромная тыква. Сосед задумчиво констатировал:

– Тыкву едите…

– Да, знаете, Алик и его мать очень любят тыквенную кашу с пшёнкой. Я раньше и не знала, что существует такое блюдо, это они меня научили. Теперь я часто её готовлю.

– Сразу видно, не знают они, что такое голод. Этой тыквой мы питались всю войну, теперь просто смотреть на неё не могу.

Я пересказала этот диалог Алику, он усмехнулся:

– Когда в следующий раз поедешь с ним в лифте, скажи, что это он не знает, что такое голод. Для нас тыква была величайшим праздником

Из эвакуации они вернулись одними из первых.

Однажды я спросила Алика:

– Наверно, в Москве было очень трудно в конце войны?

– Труднее стало после её окончания.

Почему?

В метро перестали пускать босиком, приходилось увёртываться от милиционеров.

Он ходил дома босиком летом и в носках зимой, не признавая никаких там тапочек. И глядя на эти босые ноги, я всегда думала «Привет из его голодного и холодного детства»…

После войны жизнь понемногу наладилась. Э.А. защитила докторскую диссертацию. Материально стало существенно легче. Алик рос и успешно учился. Все его дипломы красного цвета, он всегда был отличником. Уже в школе Алик стал посещать математический кружок при Университете, которым руководил Дынкин. В эти годы и было куплено пианино. Тогда же стали пополнять семейную библиотеку.

Э.А. замужем никогда не была. У отца Алика, Березина Александра Николаевича, была другая семья, которую он не смог, или не захотел, оставить. По профессии он был экономистом. Как-то я спросила Алика, знают ли они с отцом друг друга, он ответил:

Когда мне было три с половиной года, он принёс мне в подарок деревянный грузовик, с этим грузовиком я потом ещё долго играл. Тогда он видел меня в последний раз.

Из чего я заключила, что Алик-то украдкой видел своего отца и позднее. Может быть, когда уже работал в Университете и должен был ехать на несколько месяцев в командировку в Монголию. По тогдашним порядкам для выезда за границу, пусть даже краткосрочного, взрослому и материально независимому человеку нужно было письменное разрешение родителей, или же свидетельство об их смерти. Не имело значения, если родитель в течение всей жизни ребёнком не занимался. Это Э.А. мне рассказала:

– Когда я позвонила Саше и, через четверть века после того, как его прогнала, обратилась с просьбой, чтобы он пришёл подписать разрешение на выезд Алика за границу, он ушам своим не поверил, что я о чём-то его прошу, потому что в течение всей жизни отказывалась от любой помощи.

А прогнала она его, когда была на четвёртом месяце беременности. На мой вопрос Алику «Почему?», ответом было «Мне больно об этом говорить». Когда мы познакомились, его отца уже не было в живых. Ира Карпова рассказывала, что как-то, придя из Университета, Алик сказал:

– Сегодня я принимал экзамен у моей сестры.

Когда Наташа подросла, ей очень не хватало семьи в широком смысле слова, с дядюшками, тётками, двоюродными и троюродными братьями и сёстрами. Она меня просила:

– У нас ведь должны быть родные со стороны дедушки Саши, давай их разыщем.

Но как их было искать, и нужны ли им родственники со стороны побочного сына Александра Николаевича Березина?..

Теперь я приступаю к самому трудному. Не всегда «правду говорить легко и приятно», как это утверждает Булгаков.

Начну издалека. Люди, с медициной не связанные, чаще всего не представляют себе, КТО такой патологоанатом в лечебном учреждении. А это – держатель истины в последней инстанции. У хирурга могут быть золотые руки, у терапевта – мудрейшая голова, но так как все мы смертны и можем ошибаться, то, в конечном счете, последнее слово остаётся за тем, кто вскрывает труп и выносит окончательное заключение. Патологоанатом судит, правильный ли диагноз был поставлен при жизни, адекватным ли было лечение, хорошо ли проведена операция. Эта профессия способствует авторитарности, что, по всей вероятности, выпятило некие личные свойства, заложенные в характере Э.А. А если присовокупить, что в семье родители стары и немощны, сын подросток и нет никого, кто мог бы прикрикнуть и стукнуть кулаком по столу, то легко себе представить, что Э.А. привыкла к тому, что слово её – закон, и к мнению окружающих была совершенно нетерпима. Я как-то спросила Алика, почему Э.А. отказалась от лечебной работы. «Потому что она не способна разговаривать с больными», ответил он. Но с коллегами по работе тоже надо уметь разговаривать, патологоанатому необходимы такт, снисходительность и дипломатия, а Э.А. могла на ровном месте, когда мы мирно сидели на кухне, поджидая Алика на обед, сказать мне:

– Сейчас, Лена, пока Наташа маленькая, вы нам необходимы, чтобы за ней ухаживать. Но когда Наташа подрастёт, и мы перестанем в вас нуждаться, нам будет очень хорошо втроём, без вас.

(Сейчас, когда пишу эти строки, у меня возникла горькая мысль, что Э.А. по-своему предвосхищала будущее, воспринимая меня как «суррогатную мать» – понятие, которое в то время ещё не родилось…)

Когда, после рождения Наташи, мы стали жить все вместе, я делала, как мне казалось, всё, что было в моих силах, чтобы выстроить новую архитектуру семьи и сделать совместную жизнь приятой. Но, к сожалению, успеха не добилась. Кончилось тем, что я «выбила» квартиру в кооперативе своего института, подхватила Наташу и ушла жить отдельно. Хуже от этого стало только Алику – ему приходилось теперь разрываться на три части: между математикой, своей матерью и нами. Посторонние же люди просто-напросто старались от Э.А. избавиться. Ей создавали невыносимые условия работы, сокращали число научных сотрудников в руководимой ею лаборатории, не давали лаборантов, устраивали обструкции, не приходили на организуемые ею конференции, замораживали статьи. Э.А. первая в Союзе, а, может быть, и в мире, ещё во время войны обнаружила, что бактерии вырабатывают устойчивость к пенициллину, тогда единственному известному антибиотику, если не соблюдать строгие правила его применения. Сейчас это стало банальностью, об этом знают все, а тогда было важным научным открытием. Но статью долго волынили, заставили выкинуть основное содержание, в результате никогда не признали приоритета Э.А.. У неё была удивительная способность вызывать к себе активное неприятие, от чего в первую очередь страдала она сама. И единственный человек, с которым она могла поделиться и кому пожаловаться, был сын. Всю жизнь, пока мать работала, Алик знал, что должен спешить домой, потому что его с нетерпением дожидается Э.А., чтобы вывалить на него очередную порцию полученных за день обид. Из Института Туберкулёза, где она работала, её отправили на пенсию при первой возможности, хотя она была ещё полна творческих сил и бросать работу не хотела. Обстановка в доме стала ещё тяжелее Алик оказался единственным светом в её опустошённой жизни. Вокруг никого не было. Когда-то в молодости были подруги, но с теми, кто не умер, она рассорилась. Была какая-то мифическая родственница Аня, Э.А. раз в две-три недели беседовала с ней по телефону, я эту Аню никогда не видела. И всё, и больше никого. Рождение Наташи тоже не украсило её жизнь. Не раз она говорила мне: «Наташа – это радость для Вас, Лена, для меня существует только сын».

Я спросила как-то Алика:

– Ведь Э.А. была красивой и интересной женщиной, она должна была  пользоваться успехом в молодости?

– Да успех был, но мама никого не хотела. Один человек добивался её пять лет, но потом и он отступил.

– А если бы Э.А. не была одна, ты бы ушёл из дому?

Никогда не забуду, как он на меня посмотрел:

Я бы не ушёл. Нет. Я бы убежал, – с совершенно обречённым видом прошептал Алик.

Думаю, интуиция подсказывала Э.А., что ничто не может так удержать возле неё сына, как её одиночество.

И последнее. Почему она лишила Алика отца? Ведь Александр Николаевич не отказывался от ребёнка, дал ему своё имя, приходил с ним играть и приносил игрушки, но Э.А. запретила эти посещения. Отец Алика был уже женат, когда начался их роман, и она как-то с этим мирилась, а прогнала, когда ожидала ребёнка. Довольно часто у женщин во время беременности пропадает сексуальное чувство. Иногда оно не возвращается, и тогда весь запас страстей переходит в материнство. Подозреваю, что это был тот самый случай. Ведь сказал же мне Алик однажды: «Мама должна была бы быть монахиней». Э.А. в Бога не верила, у неё в жизни была иной «думы власть, одна, но пламенная страсть» /Лермонтов/, имя которой – Алик. Что и обернулось для него пожизненной кабалой…

***

Как-то я сказала Алику:

– Я у тебя на 5-м месте.

– Это как же ты считала?

– Очень просто: на первом – математика, на втором – дочь, третье и четвёртое места делят между собой родина-мать и мать биологическая, мне достаётся «почётное» пятое.

– Ну, если тебе так нравится.

– Нет, мне совсем не нравится, но факт есть факт.

Факт? Это как смотреть.

– А как надо смотреть?

– Если расположить не на плоскости, а в трёхмерном пространстве.

Ну, на такую математику моих мозгов хватало. Я радостно подхватила:

– Значит, в некоем пространстве между нами никого нет? Мне это подходит.

Мне тоже, – улыбнулся Алик.

Когда родилась Наташа, он вернулся к вопросу о женитьбе:

Может, для ребёнка лучше, чтобы мы расписались? – надо признать, в голосе звучала явная неохота.

Зачем? – ответила я. – Мои родители не были расписаны. Вернее, они поженились, когда мне исполнилось 16 лет и я должна была получать паспорт. И то это было лишним. Мне для самоутверждения, чтобы формально не числиться старой девой, наша расписка не нужна, я уже один раз замужем побывала. Что до тебя, то, помимо общей тюрьмы народов, в которой все мы живём за железной занавеской, ты плюс к этому сидишь в личном карцере, созданном любовью твоей матери. Навешивать на себя ещё брачные цепи ты сам безумно боишься. Нет уж, пусть Э.А. живёт, сколько ей положено, а потом ты поживи один, надышись хотя бы относительной свободой, и, если после этого ты придёшь к нам с Наташей и скажешь, что хочешь расписаться, вот тогда и посмотрим, соглашусь ли я поставить новый штамп в свой паспорт.

Алик, молча, меня обнял. По-моему, он был мне благодарен. Но, я знаю, у него всегда было предчувствие, что мать его переживёт…

Что же касается официальных бумаг, касающихся Наташи, с момента её рождения Алик твёрдо вбил себе в голову, что они должны быть в идеальном порядке. Он сам ходил в ЗАГС, чтобы оформить удочерение. Там его многократно отсылали за какими-то дополнительными справками, потом затребовали моё письменное согласие на то, чтобы Березин Феликс Александрович был признан отцом моей дочери. Но затем и этого оказалось мало – потребовали, чтобы я пришла лично. И Алик железной рукой повёл меня в ЗАГС. Когда мы пришли, заведующая приветствовала его как старого знакомого:

Чем столько раз ходить за разными бумагами, легче было бы расписаться с женщиной. Ведь вам ничто не мешает оба вы в настоящий момент не состоите в браке.

Оказывается, она блюла мои интересы!

– Нам так лучше, – сказала я.

Вы в этом уверены? – с сомнением произнесла заведующая.

Да, уверена.

…Я никогда не была официальной женой Алика и стала его неофициальной вдовой…

***

В моих воспоминаниях наиболее часто встречающееся слово – местоимение «я », отдаю себе в этом отчёт. Но ведь я пишу не научный трактат о выдающемся учёном, математике-теоретике, погибшем, когда ему минуло всего лишь 49 лет, а пытаюсь передать моё субъективное восприятие человека, восстановить атмосферу, в которой он жил, и рассказать, что происходило в его «круге первом».

***

У Алика были свои, очень жёсткие, требования к быту. Ничто, ни в коем случае, не должно было мешать ему работать. Например, когда родилась Наташа, он мне сказал: «Устройся так, чтобы по ночам было тихо, иначе потом я плохо соображаю».

Со звуками вообще были сложности. У него был повышенный слух. Без всякого напряжения Алик слышал, о чём говорят между собой прохожие, находящиеся от него на расстоянии 1,5-2-х метров. «КГБ по тебе плакал, шутила я, если бы они знали, то нашли бы применение твоим талантам». В ответ Алик сердился – советская охранка была одной из редких тем, когда у него пропадало чувство юмора.

До знакомства с ним я думала, что иметь острый слух большое благо. Но оказалось, что продолжением такого достоинства являются ощутимые неудобства. В квартире на улице Винницкой Алик не мог спать в комнате, окно которой было со стороны бойлерной, потому что ему мешало её гудение, хотя они жили на 9-м этаже. Как-то соседи, жившие этажом ниже, повесили часы с боем на стену, вплотную к которой стоял диван, на котором мы спали. Это оказалось трагедией Алик потерял сон. Пришлось мне идти объясняться. Соседи, милые люди, ничего не могли понять, но вняли мольбам и перевесили часы на другую стенку.

Что же касается еды, одежды, комфорта, его требования (если это вообще можно назвать требованиями) были минимальными – сытно, не холодно, удобно, не более того. Единственную сложность представляли головные уборы. При том, что для мужчины у Алика были некрупные черты лица, мозговая часть его головы была существенно больше средней. «Ну, зачем надо было так далеко убегать от обезьяны?» досадовала я, когда в очередной раз выяснялось, что с трудом «добытая» зимняя шапка оказывалась тесной. А для лыж он десятилетиями хранил специально для него связанные шерстяные шапочки.

Вопросы моды для Алика не существовали. В 1970 годы, когда только стали появляться всякие нейлоны, капроны и прочие джерси, Алик отказывался носить изготовленную из них одежду. Теперь все мы знаем, что искусственные ткани не дышат и часто вызывают аллергию, а тогда это воспринималось скорее как очередная его причуда. Он носил хлопчатобумажные рубашки летом и шерстяные свитера зимой. Не имело значения, если это могли быть старые, потёртые и полинявшие от стирки вещи. Для зимних походов хранил пару нижнего шерстяного белья из тех, что по ленд-лизу союзники по время войны поставляли вместе с тушёнкой для Красной Армии. Не знаю, какими судьбами это бельё попало в семью, но Алик им очень дорожил, утверждая, что теперь такого «не достать». Мне было запрещено его стирать, потому что от ветхости бельё могло расползтись или потерять свои тёплые качества. Разрешалось только проветрить его на балконе, потом запихнуть в мешок и закинуть на антресоли, до следующего зимнего похода. На моё возмущение, что это «грязь в натуральную величину» Алик отвечал: «На третий день похода я становлюсь не чище, чем это бельё».

В походе

У него были свои понятия о том, что прилично, а что нет. Не помню, чтобы когда-то видела его при галстуке. Ворот его рубахи всегда был нараспашку: «Иначе мне трудно дышать». Но при этом никогда не разрешал себе ходить в расстёгнутом пиджаке или пальто. Как-то зимой мы ехали в метро. Поезд остановился между двумя станциями. Из-за отсутствия вентиляции в вагоне сделалось нестерпимо жарко. Я посоветовала:

– Расстегни пальто.

– Нет, это неприлично. Мало ли что жарко. Нужно потерпеть.

В этом был весь Алик – свободный дух и застёгнутая на все пуговицы душа…

Переехав на Винницкую, я познакомилась с их бытом. На кухне в ящике для столовых приборов среди весьма неказистых стальных ложек и вилок выделялась своей неприглядностью одна оловянная ложка. Я спросила, можно ли её выкинуть.

– Ну да, тебе бы есть на серебре, в крайнем случае, на мельхиоре, а то, что эта ложка лёгкая, на редкость удобных размеров и формы, на это, естественно, наплевать.

Действительно, она оказалась удивительно удобной, эта ложка. Наташа ею пользовалась всё своё детство, я вожу её с квартиры на квартиру, из страны в страну, теперь собираюсь отвезти внучке…

Алик не курил и не пил. Это не было специальным решением, просто он не испытывал такой потребности. Он не любил кофе, но целый день за работой пил крепкий свежезаваренный чай с сахаром вприкуску, что для меня было очередным напоминанием военных лет.

Когда я переехала к ним на Винницкую, он созвал друзей, чтобы отпраздновать это событие. Я побегала по магазинам, «достала» всяческие деликатесы и наготовила разнообразной еды. Гости собрались, как всегда, поздно. Наконец, мы сели за стол, и тут оказалось, что в доме нет ни капли спиртного, а магазины были уже закрыты. Все, по меньшей мере, недоумевали. Помню, как ругалась Никита. Она провела весь день за городом на лыжах и предвкушала, как вечером у Алика с удовольствием расслабится за рюмочкой водки. Но Алику и в голову не пришло об этом побеспокоиться, а я по первости не предполагала, что и о напитках тоже должно заботиться мне.

И ты его не убила после ухода гостей?! – спросила подруга Светка, когда я рассказала ей о провале моего первого приёма.

За что? Он же человек цельный и искренний, потому и не может предлагать друзьям то, в чём сам не находит никакого удовольствия.

(Наша дочь не курит и в рот не берёт ни вино, ни коньяк, ни кофе. Живя во Франции, это надо уметь. Но, видно, отцовские гены оказались сильнее традиций страны.)

Представить себе Алика в окружении роскоши было совершенно невозможно.

Как-то зимой он договорился с приятелем, что поработает недели две на его пустующей даче. У меня выдался свободный денёк, и я решила поехать его проведать. Дача была в посёлке старых большевиков, представлявшем собой одну бесконечную улицу, по обе стороны которой стояли совершенно одинаковые двухэтажные деревянные дома. По тем временам эти дачи казались верхом роскоши. Я шла по середине улицы и говорила себе: «Не может быть, чтобы Алик оказался в таких хоромах». Шла долго. И тут увидела дачу с покосившейся стеной и проваливающейся крышей. Мне не надо было сверять номер дома. Я знала, что пришла по нужному адресу.

Непредвзятость взгляда была у него во всём. В тот же приезд после обеда (я привезла домашней еды, потому что знала, что на своей зимовке он сидел на каше, макаронах и консервах), когда мы валялись на каком-то подобии дивана, смеялись, я рассказывала последние московские новости, потом заметила:

– Вообще-то являться вот так, без предупреждения, рискованно. А если бы ты был не один?

– А я, действительно, все ночи здесь не один. Только не знаю, это она или он.

– Как прикажешь понимать?

– Здесь щели в палец толщиной. Топи, не топи, к утру холод собачий. Так ночью ко мне приходит мышка, устраивается на груди, как раз там, где сейчас покоится твоя голова, и мы греемся друг о друга.

Я вскрикиваю и соскакиваю с дивана.

Ты предпочитаешь, чтобы это была женщина? – смеётся Алик.

Ну, что на это скажешь? Я возвратилась на прежнее место.

А, действительно, спят же люди с кошками и собаками, почему же нельзя с мышкой?

***

Насколько Алика не занимала бытовая сторона жизни, настолько же он был требователен ко всему, что связано с интеллектом. Выбор круга общения определялся широтой познаний, нестандартностью мышления той или иной личности. Здесь невозможны были никакие компромиссы. Чётко разграничивал, с кем готов общаться, а с кем – нет, и сдвинуть его с этих позиций было невозможно.

Но вместе с тем ему всегда был интересен Человек, разный. На отдыхе любил знакомиться с новыми людьми из других социальных групп. В нём не было ни капли снобизма. Бывало, летом, когда мы отдыхали в деревне, иду по улице, смотрю – вдали толкуют два мужика, подхожу ближе – один из них Алик.

Если он хотел с кем-то поговорить, мало что могло этому помешать.

Как-то через Москву проезжал мой бывший свёкор, Григорий Леонидович Лемперт, с которым у меня сохранились тёплые отношения. Алик заявил, что желает с ним познакомиться. Я была крайне удивлена и спросила, зачем ему это надо.

Судя по твоим рассказам, это выдающийся учёный и незаурядный человек (что было истинной правдой), а в жизни нечасто выпадает случай побеседовать с исключительной личностью, я не хочу упустить такую возможность.

И хотя был разгар лета, мы жили на даче под Софрино, годовалую Наташу не хотелось тащить в раскалённую Москву, а оставить было не на кого, мы таки поехали в город. Алик был доволен, а когда Григорий Леонидович вскоре умер, Алик горевал, что они встретились лишь один раз.

Никаких усилий не было жалко ради интересной беседы. Вообще эта форма общения была для него чрезвычайно важна.

Напротив, всё, что напоминало светское общество, Алик не терпел.

Так, например, в Москве был дом, где я любила бывать. Хозяйка была умной и радушной, но была у неё одна слабость она стремилась создать у себя нечто вроде салона. Уж не знаю, по каким моим обмолвкам уловил Алик этот нюанс, но никакими силами не удалось мне его туда затащить. А хозяйке так хотелось заполучить «гениального Березина»! Но Алик сказал: «Она меня не получит», и все мои просьбы были впустую.

***

Поддержание же физической формы было для Алика неотъемлемой частью личной гигиены. Утреннюю зарядку он не делал, но старался вечером перед сном хотя бы минут двадцать погулять. Он первым среди моих знакомых стал бегать трусцой, тогда это ещё не было так популярно, как сейчас. Провести один день в неделю за городом было такой же потребностью, как у всех у нас, когда в домах не было горячей воды, сходить в баню. При малейшей возможности он отправлялся бродить, ходить на лыжах, ездить на велосипеде, где только мог. Вокруг города и в дальних походах. Был способен на длительные переходы и длинные лыжные забеги. В молодости они ходили большой компанией, с возрастом многие стали постепенно отпадать, после смерти Валеры Никольского наиболее частыми спутниками Алика остались Никита Введенская и Виктор Паламодов.

К своему спортивному инвентарю он относился куда с большим вниманием, чем к одежде. Передняя была загружена лыжами разного назначения – горными, для прогулок ближних, дальних, для зимних походов. Он очень дорожил своим велосипедом, не решался оставлять его на лестничной площадке, а в квартире не было подсобного помещения. Тогда Алик выкинул спинку дивана, на котором мы спали, в образовавшемся пространстве сделал стойку для велосипеда и закамуфлировал всё вьетнамской соломкой. Получилось весело и забавно. Нашим гостям предлагалось найти в квартире велосипед. Это был практически беспроигрышный номер никто не мог его отыскать. (Когда Алик хотел и находил время, он мог что угодно сделать по дому, мы не знали, что такое обращаться к электрику или слесарю). А я «жаловалась», что сплю в обнимку не с Аликом, а с его велосипедом. И подтрунивала по поводу его заботы о физической форме:

Ну, конечно, в здоровом теле здоровый дух.

– В здоровом теле работоспособный мозг, – совершенно серьёзно парировал он.

Потом магаданский судмедэксперт, проводившая вскрытие, мне скажет: «Вот говорят, что сибиряки здоровяки, а я не помню, когда у мужчины за сорок встречала такие не тронутые возрастом сердце и сосуды, как у этого москвича».

Он говорил мне с удивлением:

– Ты считаешь себя культурным человеком, но ведь физическая культура является важной составной частью культуры общей, как же можешь так за собой не следить?

– Ну что ты хочешь, я росла болезненным ребёнком в еврейской семье, где не по медицинским показаниям, а по маминой просьбе в течение десяти школьных лет была освобождена от физкультуры.

Моя физическая несостоятельность приводила к тому, что в походы мы не могли ходить вместе.

А в основе бытовых разногласий была неодинаковость сформировавшей нас среды. В аликовой манере поведения были черты, которые меня коробили. Например, он не давал «на чай». Однажды я попыталась сказать, что голодное детство далеко позади, пора бы уже вести себя как человек, обеспечивающий своё материальное проживание. Он ответил: «Мне никто не даёт «на чай» за мою работу, почему я должен делать это в отношении других?».

При этом Алик отнюдь не был скупым. Легко давал деньги в долг, если они были, и не сердился, когда не возвращали. «Нет у него денег, это же видно», –сказал как-то в очередном подобном случае.

Что до меня, то я росла в материально благополучной семье, отрочество и юность мои прошли в Риге, где ещё не полностью стёрлись манеры галантного поведения. Когда перебралась в Москву, никак не могла привыкнуть к хамству, которым, казалось, был пропитан сам воздух столицы. Периодически доставалось и Алику. Однажды разразилась целой бурей из-за того, что он не подал мне руку при выходе из троллейбуса. Алик растерянно оправдывался:

– Если бы мы были в походе, и надо было бы преодолевать какое-то препятствие, или в городе ты была бы на костылях, тогда, конечно, я бы помог, но в данном-то случае зачем?

– Просто ты достойный представитель московского хамства. Если ты поедешь работать за границу, то там раньше, чем поймут, что ты гениальный учёный, увидят неотёсанного мужика, не унималась я.

Самое смешное, что и в этом своём поведении Алик оказался куда современнее меня. Когда во Франции Наташа училась в соседнем городе и жила в интернате, а я приехала забрать её домой на летние каникулы, Наташу пришёл проводить явно влюблённый в неё юноша. Все втроём мы пошли к машине, при этом мы с Наташей тащили тяжеленные сумки с её пожитками, а смущённый молодой человек шёл рядом с пустыми руками, не решаясь предложить свои услуги. Мне – из боязни подчеркнуть мой возраст, а Наташе – чтобы не посягнуть на равноправие женщин.

Мы пересекали студенческую спортивную площадку, на небе не было ни облачка, я шла и думала: «Алик, если ты сейчас видишь нас сверху, как же ты подтруниваешь над моими представлениями о заграничных правилах хорошего тона!».

***

Да, многое нас разделяло. Наверное, было больше факторов, которые нас разделяли, чем тех, что объединяли. Мы оба любили свою работу, были увлечены ею, а это уже как минимум полжизни. Но если я могла в общих чертах рассказать, чем занимаюсь, мне было совершенно недоступно, над чем размышляет он. Я любила шумные кампании, веселье, танцы. Алик полагал, что настоящее общение может быть только tête-à-tête и что на всякого рода посиделки у него нет времени. Внешне он казался неторопливым, движения его были скорее скованными, но внутри всё время бежал, как будто чувствовал, что у него остаётся мало времени, что не успевает… Он любил концерты, театр, кино, но почти всегда говорил: «Сходи сама, потом расскажешь». Когда возвращалась домой, они с Наташей, обычно, уже мирно спали. На следующий день за ужином я докладывала об увиденном. На октябрь приходились 5-6 дней рождения ближайших к нему людей его матери, Никиты Введенской, Валеры Никольского, мой, ещё нескольких друзей. Алик любил эти праздники, с удовольствием принимал в них участие, но каждый раз ворчал: «октябрь месяц ужасный, совершенно не остаётся времени работать».

Так что же нас объединяло? Думаю, если бы мы встретились в ранней молодости, наш союз не устоял бы. Но мы познакомились, когда за плечами был некоторый жизненный опыт и много печали. Мы уже научились быть терпимыми, делать акцент не на том, что разделяет, а ценить то, что объединяет. Мы были как две валентности, которые стремились соединиться, чтобы удержаться. Хотелось притулиться, обогреться.

Из всех человеческих качеств Алик больше всего ценил доброту, считал, что это дар, встречающийся реже, чем гениальность. Как-то сказал:

В своей жизни я встретил около десятка гениев, а добрых людей – только двоих, второй – ты.

На самом деле это было неверно. Если уж говорить всё, то права подруга Светка, сказавшая мне однажды: «Никто не умеет так поддержать, как ты, когда этого хочешь, но никто и не бросает так холодно и равнодушно, как ты»

В моём отношении к нему было что-то другое ещё тогда, в коридоре калининской гостиницы, в глубине расширившихся зрачков Алика мне почудился призыв о помощи, и захотелось протянуть руку, как утопающему. И потом, на протяжении всей нашей совместной жизни, никогда не покидало ощущение, что на всём белом свете одна я могу помочь ему жизнь пережить… Ну, ладно…

Когда мы решили объединить наши судьбы, нужно было объединить и наши библиотеки. В доме Алика почти вдоль всех стен трёхкомнатной квартиры стояли стеллажи, битком набитые книгами. Книги были не просто прочитаны, но продуманы, проанализированы. Я не переставала поражаться не только широте познаний Алика в различных областях науки, литературы и искусства, но и его непредвзятому взгляду по поводу любой, казалось бы, даже банальной информации. Такое впечатление он производил не только на меня. Например, недавно Вячеслав Всеволодович Иванов вспоминал, какие захватывающие беседы вели они с Аликом во время совместных прогулок и как однажды, оказавшись одновременно в Дубне, со взаимным удовольствием обсуждали значение числа два в разных описаниях мира, от мифологии до современной науки. Размышлять, анализировать было для Алика такой же жизненной функцией, как дышать. В результате у него было своё особое мнение по любому вопросу, и оно бралось не с воздуха, а базировалось на проведённой работе мысли.

Но вернусь к рассказу о библиотеке. Она состояла из нескольких разделов. Самым большим был раздел математики и физики, эти книги потом частично разобрали ученики Алика, остальные я подарила Университету. Был раздел по медицине и биологии, здесь у нас с Э.А. оказалось много одинаковых изданий. Алик любил и собирал сказки, и была одна забитая до отказа полка со сказками народов мира. А ещё были четыре глухие полки, запиравшиеся на ключ. Там хранилась довоенная и дореволюционная литература. Большинство книг было без обложек и титульных листов – следы сталинских времён, когда, опасаясь обысков, скрывали имена авторов, объявленных «врагами народа».

В разделе художественной литературы у нас тоже оказалось много двойников. Какие-то мы обменяли, другие продали. Споткнулись на Пушкине. У нас были одинаковые десятитомники, отличавшиеся только по цвету – у него коричневый, у меня синий. Каждый хотел сохранить своего. В результате оставили оба. Книги так и стояли на полках одни под другими, и каждый читал свои. Наташа знала историю двух изданий. Она меня спросила, когда подросла:

– Мама, а мне какого Пушкина читать – синего или коричневого?

Пожалуй, читай коричневого, – ответила я. – Может быть, ты найдёшь какие-то папины пометки, или книга раскроется на страницах, которые он чаще перечитывал и, если повезёт, тебе передастся, о чём он в этот момент думал, что чувствовал. А о моём восприятии Пушкина я и так тебе расскажу.

Да и сама я, когда выдаётся момент, заглядываю теперь в коричневого. Мой синенький Пушкин остался на полке бедным сиротой…

У нас было много художественных альбомов. Мы их и сами покупали, часто нам альбомы дарили. Ведь это было так давно, в ту пору не помышляли о рыночных отношениях. А были люди – ученики Алика, мои пациенты – которые хотели как-то нас отблагодарить. И художественный альбом был самым приемлемым выражением признательности. Для нас же не было большего удовольствия, чем забраться с ногами на диван и вместе рассматривать репродукции. Но была одна, особая книга. «Мы с тобой в адажио Вивальди встретимся опять», писала Ахматова, а мы с Аликом встречались над картинами Босха. Рассматривая их, Алик погружался в анализ исторических событий, говорил о творчестве, человеческом гении, размышлял над механизмами открытий, стремясь «дойти до самой сути в работе, в поисках пути, в сердечной смуте, до сущности прошедших дней, до их причины, до оснований, до корней, до сердцевины»/Пастернак/. В эти моменты мне дарилось понимание того, как он «всё время схватывая цепь судеб, событий, жил, думал, чувствовал, любил, свершал открытья» /там же/. Вместе с ним я проникала во тьму веков, уносилась во вселенную, добиралась до глубин человеческого разума. И если прав отец Александр Мень, проповедовавший не воздержание от физической любви, но приоритет любви платонической, то это были мгновения нашего наивысшего соития…

***

У Алика сохранились добрые отношения с Ирой Карповой, его «первой и единственной женой», как любит подчёркивать наша дочь.

С годами, уже после смерти Алика, мы с Ирой стали подругами, у них с Наташей очень нежные отношения. Когда Наташе было двенадцать лет, Ира написала её портрет, теперь он висит в Наташином доме во Франции. Ира была одной из первых, кому Наташа позвонила сообщить, что родила дочку…

А при жизни Алика пару раз в году, в какие-то их даты, Ира ему звонила, и они встречались. Вначале Алик остерегался говорить мне об этих свиданиях, потом, увидев, что воспринимаю их как нечто совершенно естественное, спросил:

– И ты относишься к этому спокойно?

А как я должна относиться? – удивилась я. – Ведь ты не вчера на свет народился, у тебя, также как у меня, есть прошлое, от которого никто из нас не собирается отрекаться. Вы с Ирой встретились и расстались задолго до того, как мы с тобой познакомились, это ваша история, я не имею к ней никакого отношения. Не претендую ни на Ирино, ни на чьё-то ещё место в твоей душе, так же как и моё место никто другой занять не сможет.

– Хорошо тебе, – вздохнул Алик, – ты не ревнивая.

А он-то ревнивым был чрезвычайно. Ревновать меня у него не было никаких оснований. Но ведь ревность – это черта характера, а не адекватная реакция на внешние обстоятельства.

Как-то, после очередного негласного повышения цен, я с возмущением сказала:

– Ну, какая женщина может позволить себе купить новые колготки, а не поднимать петли на старых чулках?! Только если она идёт на свидание к любовнику!

– Вот как, – с неожиданной заинтересованностью отреагировал Алик, – очень важная информация.

С тех пор, отдавая мне зарплату, Алик, который совершенно не вникал в то, как я распоряжаюсь семейным бюджетом, неизменно прибавлял: «Но учти, денег на новые колготки у нас нет».

У меня есть извечный, «подкожный» друг Лёня, у нас с ним свои, особые отношения, свои темы для бесед, при наших нечастых встречах третий – всегда лишний. Оба мы полуночники, можем проговорить до утра. Алик вроде бы всё понимал, но каждый раз дожидался моего возвращения от Лёни и не спал. Он никогда, никоим образом вслух не возражал, он просто меня ждал и не спал, а я знала, что после бессонной ночи он не сможет работать. Ну что, дело кончилось тем, что стала от Лёни уходить раньше.

Как-то Алик предложил, чтобы я пригласила к нам домой моего знакомого поэта N, стихи которого часто цитировала, и принял N с несвойственной ему светскостью. Я не сразу поняла, что кроется за этой сверхвежливой манерой поведения. В какой-то момент поэт обмолвился, что его дипломная работа посвящена Пушкину.

Это просто замечательно! – с энтузиазмом воскликнул Алик. – Я тоже много размышлял о Пушкине и давно хотел поговорить с профессионалом. Вот, например, как надо понимать его строчки…

В ответ поэт произнёс что-то весьма поверхностное.

– Да, да, конечно, но, если представить себе…– ещё любезнее продолжал Алик.

Опять что-то незначительное в ответ. И дальше, Алик: «А как Вы считаете, что думал Пушкин о…, как он относился к…» и так без конца, мягким, проникновенным, доброжелательным тоном. Поэт был совсем не дурак, но не выдерживал глубины анализа, на котором ему предлагалось вести беседу, и продолжал отвечать нечто беспомощное, вслед за чем вроде бы совершенно невинным вопросом или замечанием Алик сводил на нет высказывание «профессионала». У меня на глазах уничтожали человека. Уничтожали вежливо, интеллигентно и, я бы сказала, сладострастно. К великому сожалению, не могу восстановить дословно этот диалог, а придумывать не хочу. Могу передать лишь своё ощущение – это был не пулемётный обстрел и не танковая атака, но мягкий, почти что нежный наезд асфальтового катка, я просто видела, как от жизнерадостного поэта остаётся серая, плоская, безжизненная полоса.

Е.Г. Карпель и Ф.А. Березин, конец 1970-х гг.

Слушать Алика было чрезвычайно интересно, его игра ума приводила меня в восхищение. Я была настолько увлечена, что забывала о первейшем правиле гостеприимства – приглашённому должно быть уютно и приятно в доме. Если Алик хотел быть шармёром, то таковым становился, во всяком случае, для меня.

Когда, наконец, за поэтом закрылась входная дверь, весело потирая руки, как ни в чём не бывало, Алик заметил:

Хороший провели вечерок. Жаль только, что он сидел так долго.

Ну, как ты мог так себя вести?! – напустилась я на него. – Ведь ты совершенно уничтожил человека!

Ты так считаешь? – наигранно невинным тоном спросил Алик.

Да, считаю! И ты сам это прекрасно знаешь. Что он тебе такого сделал, чтобы так по-иезуитски издеваться?! Ты просто ревнивец. Как тебе не стыдно! Ты учёный мировой величины, а ревнуешь, как последний дворник!

А почему у учёного меньше прав на свою женщину, чем у дворника? – всё также, «на голубом глазу», продолжал Алик.

– Теперь ты принимаешься за меня! Тебе мало одной жертвы за вечер?

– Так ты, правда, считаешь, что я его переиграл? Ну, значит, всё в порядке, теперь я поехал на Винницкую, мама уже давно меня дожидается.

Надо ли добавлять, что встречаться с поэтом N мне больше не хотелось?

***

Будет неточным сказать, что Алик не терпел пошлости. Пошлость к нему просто не прилипала.

Как-то в молодости, после напряжённого рабочего дня, он вышел погулять и увидел афишу «Печальные гвоздики». Прочитав «гвóздики», он подумал, что это должна быть милая комедия и решил пойти развлечься. Каково же было его разочарование, когда пьеса оказалась мелодрамой «Печальные гвоздúки», он с трудом мог дождаться антракта, чтобы убежать (и в этом тоже Алик – встать и уйти в середине действия, топча ноги зрителям в проходе, было для него совершенно недопустимым)…

Однажды, уже после рождения Наташи, Алик раньше обычного вернулся с вечерней прогулки, и был при этом почти зелёного цвета. Я испугалась, что он заболел. Оказалось, за его спиной прогуливались две школьницы, и с его повышенным слухом Алик невольно слышал, о чём они говорили:

– Я взрослый человек и мы с тобой близкие люди, но не могу повторить даже тебе, что говорили эти 13-14-летние девицы между собой, по каким параметрам и сексуальным критериям оценивали они знакомых молодых людей…

При этом Алик отнюдь не был чистоплюем, любил острое слово, полагал, что можно сказать всё, важно – как.

В хорошую минуту я люблю позабавить друзей, рассказывая «случаи из жизни». Среди моих рассказов есть и пикантные. Друзья их любят и иногда просят повторить на «бис». Слушая, Алик всегда весело смеялся, будто слышал впервые (или от раза до раза забывал?), и бывал явно доволен…

В 1970 годы приоткрылся железный занавес, мы стали узнавать какие-то детали из жизни «там». Как-то, вернувшись с работы, я с удивлением рассказала:

– Одна наша сотрудница отдыхала в Болгарии. Представляешь, есть пляжи, где люди ходят совершенно голые, мужчины, женщины, дети, все вместе.

Ну и что? Иногда в походах нам тоже приходилось раздеваться догола.

В походах – другое дело. Вы делали это в экстремальной обстановке, по необходимости, а не просто так, на отдыхе, за здорово живёшь.

– Никогда не замечал, чтобы ты была ханжой.

– Да дело вовсе не в ханжестве. У себя в институте я постоянно вижу родственников, вынужденных, из-за отсутствия обслуживающего персонала, ухаживать за своими близкими, их мыть, подмывать, таскать за ними горшки. Они хочешь не хочешь видят обнажённое тело близкого человека во всех интимных подробностях. Это печальная необходимость, болезнь, смерть. Но в обычных условиях наготу не следует превращать в банальность, у неё своё назначение: в искусстве – вызывать восхищение, в реальной жизни – к тому же и вожделение.

Да? – в глазах Алика загорелись лукавые искорки и, после выразительной паузы, – пожалуй, в чём-то ты права.

***

При скрытности и внешней сдержанности Алика трудно было себе представить, какие там внутри кипят бешеные страсти. «Лёд и пламень» – это было единое целое. Свои поступки он не объяснял, а причина могла быть совершенно неожиданной.

Он очень рано поседел. (Это произошло в самый мрачный период его жизни – они расстались с Гельфандом, Алика не печатали, значения его работ не понимали.) Своей седины он стеснялся, считал, что она выдаёт пережитые страдания. Сколько я ни старалась, так и не смогла убедить, что седые волосы у мужчины – это красиво, что женщины это любят. Комплекс есть комплекс…

В конце семидесятых откуда-то пришла мода на голодание. Голодали по разным схемам – один день в неделю, несколько дней подряд раз в месяц, ещё по каким-то. Мы с Аликом дружно посмеивались над этим поветрием. И вдруг, придя однажды домой, Алик объявил, что начал голодать. Замечу, хоть я и проработала всю жизнь в непосредственном контакте с хирургами, убеждена – без специальных медицинских показаний подвергать человеческий организм стрессу не следует.

– Прежде, чем начать издевательство над самим собой, ты бы мог посоветоваться. Всё-таки, как-никак, твоя жена – дипломированный врач.

– А что советоваться, я и без того знал – ты будешь против, специально два дня отсиживался у мамы, сегодня третьи сутки, как голодаю, так что смирись.

Просто безобразие! Твоё здоровье принадлежит не только тебе! Должно же быть чувство ответственности перед семьёй. Ты не имеешь права поступать так легкомысленно!

Не волнуйся. Я делаю это под наблюдением врача-диетолога. Потом надо будет выходить из голодовки по специальному режиму питания, начиная со свежевыжатых соков. Вот, я для этого даже соковыжималку купил.

Он голодал десять дней. При этом работал и внешне вёл себя так, будто ничего не происходит.

Выход из голодовки – момент чрезвычайно ответственный и должен проводиться на продуктах, не загрязнённых химикатами. Я могла быть сколько угодно против того, что происходит, но бегала на рынок за биологически чистыми овощами и фруктами и старалась выжимать соки непосредственно перед тем, как дать их Алику. Как-то на кухне, когда я, молча, готовила очередную порцию сока, при этом всем своим видом выказывая негодование, он сказал:

Не сердись. Я не мог поступить иначе. В течение одного месяца умерли Валера Никольский и ещё мой близкий друг в Киеве, ты его не знала. Без внешнего отвлекающего воздействия мне было не вынести эти потери.

Я застыла с недочищенной морковкой в руке. Конечно, я знала, что Алик очень привязан к Валере и понимала, что его смерть для него чрезвычайно тяжела – при этом никогда ни слова! – но до такой степени! Рядом со мной человек страдал так, что сам чуть не умер, а я совершенно не представляла себе, что происходит на самом деле!..

Необычайная сдержанность Алика часто приводила к большим осложнениям в его взаимоотношениях с внешним миром.

Как-то он рассказал, что в юности был увлечён некой молодой особой. У них было назначено свидание на вечер, и он решил в первой половине дня погулять за городом. Гуляя, просчитался во времени и в последний момент обнаружил, что опаздывает на электричку, которая должна была привезти его в город к назначенному часу. Тогда он выскочил на железнодорожный путь и побежал по рельсам. Его нагнал поезд, машинист дико свистел, но Алик с рельс не сходил, понимая, что иначе электричка промчится дальше, и продолжал бежать впереди поезда по железнодорожному полотну. Машинисту удалось остановить состав, он выскочил на рельсы и покрыл Алика трёхэтажным матом, но, услышав объяснение, растрогался и забрал к себе в кабину. Прибыв в Москву, совершенно счастливый Алик замечтался по дороге к месту встречи и опоздал на 15 минут. Девушка была разгневана, сказала, что дожидалась его только для того, чтобы объявить, что такого неуважения не потерпит, и гордо ушла.

– И ты ей ничего не сказал? Ведь ради неё ты чуть не погиб под электричкой?!

– Зачем объяснять, если человек сам не понимает?..

Я была на целую жизнь старше той девицы, но нельзя сказать, что это всегда выручало.

Недоразумения могли быть от смешных до весьма тяжёлых.

Как-то, в первые месяцы нашего знакомства, Алик поспешно убежал со свидания, оставив меня, мягко говоря, в полной растерянности. А «события» разворачивались следующим образом. В предыдущую нашу встречу он спросил, почему я всегда хожу в брюках.

– Вы что-то имеете против?

– Нет, но юбки и платья женственнее.

Этого замечания было достаточно, чтобы я немедленно достала с антресолей свои старые сапоги на каблуках, т. к. под брюки носила полуспортивные ботинки, срочно отдала сапоги в починку и на следующее свидание помчалась на шпильках и в юбке до пупа, чувствуя себя в таком облачении верхом женственности. В тот раз мы договорились пойти в Пушкинский музей, на выставку портретной живописи. И вот, в торжественной тишине музея обнаруживаю, что мои свежепочиненные сапоги неимоверно скрипят. Тогда уже я знала, что некоторые звуки Алик просто физически не переносит. Мне стало совсем не до прелестей портретного искусства, только и думала, как бы поменьше шевелиться, но при малейшем движении проклятые сапоги просто вопили на весь музей. Совершенно несчастная, я остановилась перед картиной неизвестного художника, на которой была изображена в полный рост женщина на сносях, в чёрно-красном полосатом халате. У неё были полные слёз зелёные глаза на пол-лица, и от всей картины веяло такой тоской, такой печалью, что я, взвинченная и в расстроенных чувствах, как-то невольно подумала вслух:

– Такой была жена Андрея Болконского…

Маленькая княгиня? Почему? – спросил Алик.

– Она также боялась своего живота, чувствовала, что он несёт ей смерть.

Как только мы вышли из музея, Алик поспешно распрощался. «Это всё они, это проклятые сапоги» убивалась я, оставшись одна.

Он позвонил в тот же вечер:

– Вы были совершенно правы относительно картины с беременной женщиной. Только это не маленькая княгиня, а жена князя Юсупова, она умерла от родовой горячки, картина написана одним из дворовых князя. Я звоню, чтобы выразить своё восхищение тем, как тонко вы чувствуете искусство.

«Если бы знал Алик, "из какого сора" /Ахматова/ выскочила моя реплика!» усмехнулась я про себя, а вслух спросила:

А как вы узнали историю картины?

Я знал, что сегодня будет передача об этой выставке, и торопился домой, чтобы мама посмотрела её хотя бы по телевизору, так как сама в музей пойти не может. Передача оказалась интересной, я остался её смотреть, и там как раз говорили об этой картине.

Ну, что ж, всё хорошо, что хорошо кончается. Но ведь если бы я не обмолвилась о картине, если бы о ней не сказали в передаче, если бы…, если бы…, никогда бы не узнала, что бедные сапоги ни в чём не виноваты. Куда было бы легче, если бы он просто объяснил, в чём дело…

Как-то, когда мы все вместе жили на Винницкой, в совершенно благодушном настроении я сказала: «Ради тебя я стала поварихой». Реакция была неожиданно резкой:

– А ты считаешь, что именно повариха мне нужна, что большего я недостоин?

Ну, тут мне было что ответить: популярно объяснила, что всё зависит от мужчины если он чувствует себя состоявшимся, то и свою женщину держит за королеву, даже если в жизни она, действительно, повариха, а вот слабый король и к своей жене-королеве относится как к кухарке, или, того хуже, как к дворовой собаке. В общем, всерьёз мы разыграли старый анекдот «мама, он назвал меня сукой». Много лет спустя, когда Алика давно уже не было в живых, Луиза Кириллова мне рассказала, что когда-то, любя Алика и видя всю его неухоженность, действительно хотела женить его на своей приходящей домработнице, чем привела в негодование…

Если бы знать и понимать! И скольких недоразумений можно было бы избежать, а сколько их осталось нерасшифрованными...

Но иногда, на грани крушения, он изменял своим правилам.

Как-то, когда я с Наташей уже перебралась в собственную квартиру на улице Кедрова, возникла цепочка несуразностей, случайных совпадений, на которых не хочется останавливаться, потому что, действительно, это не имеет никакого значения. Но в тот момент я пришла в дикую ярость, схватила вещи Алика и свезла их на Винницкую. Алик был в Университете, я оставила записку из двух слов: «Верни ключи». На телефонные звонки не отвечала, письма, не распечатывая, отправляла обратно. Тогда он позвонил моей подруге Алке, с которой вообще-то был в весьма отдалённых отношениях, и добрых полчаса что-то страстно ей объяснял. Сам тот факт, что Алик, при его-то сдержанности! кому-то стал поверять, что у него на душе, был настолько огромен, что я тут же ему позвонила и только и сказала: «Возвращайся». Мы никогда не вернулись к этому инциденту, зачем? главное и без того было ясно.

***

Если Чехов был прав, считая, что краткость сестрой таланта, то это и про Алика. Помню такой случай. Это было в конце 1970 годов. Повеяло духом перемен. В печати стали появляться острые статьи. Кто-то притащил на работу свежую газету. Там было нечто сенсационное. Газета переходила из рук в руки. Но меня вызвали в операционную, потом надо было выхаживать больного в реанимации. Только и смогла, что позвонить Алику и сказать, чтобы он сходил в детсад забрать Наташу. Возвращаюсь поздно вечером, говорю:

– Знаешь, в «Известиях» интересная статья.

– Знаю, вот она, я тебе отложил.

– У меня совершенно нет времени читать. Надо срочно готовить вам еду назавтра, потом стирать. Ты просто перескажи, что там.

Он помолчал, потом произнёс пару фраз.

– И всё?

– Всё.

– Но, Алик, там целый подвал! Что там ещё?

Он призадумался, потом сказал: «Да вроде больше ничего».

Ну, тут я открыла рот:

– Конечно, если бы это была Никита, или кто-то другой из твоих заумных математиков, ты бы часами обсуждал, обсасывал каждый абзац, а со мной можно отделаться двумя предложениями!!

Как в Пушкинской сказке «Ничего не сказала Золотая Рыбка, только хвостом махнула и ушла в открытое море», так Алик посмотрел на меня молча, пожал плечами и удалился в комнату за письменный стол.

Переделав лишь то, что нельзя было отложить на завтра, и уложив Наташу спать, добираюсь, наконец, до злосчастной статьи. Сначала её просматриваю, потом внимательно читаю от корки до корки. Но не нахожу ничего, чего бы Алик не отметил!! Делать нечего, пошла извиняться. (Совершенно не могу припомнить, о чём конкретно шла речь. Видно, статья была однодневка).

Краткость оказалась наследственной чертой нашей дочери.

Как-то, в первые месяцы своей докторантуры, Наташа пожаловалась, что руководитель высказал ей своё «фэ». Второму докторанту и ей предложили написать промежуточный отчёт о проделанной работе. Они пришли вместе и руководитель, принимая бумаги, заметил:

– Сразу видно, как много сделал молодой человек – вместо затребованных трёх страниц он принёс отчёт в четыре с половиной листа, а что ж Вы, барышня, наработали всего на полторы странички?

Наташа с горечью рассказала:

– Второй докторант дал мне прочесть свой отчёт, там написано примерно следующее: он ознакомился с одной статьёй, решил повторить описанный в ней эксперимент, для этого взял спиртовку, прокалил над ней колбу, потом набрал в пипетку раствор, выпустил из неё несколько лишних капель, чтобы раствора было точно до нужной метки, затем выдул его в колбу, потом таким же образом поступил ещё с тремя жидкостями, стал образовавшуюся смесь подогревать и т. д., пока не добился описанного в статье результата. И всё. А я написала, что прочла 18 статей, выяснила, что сходные с поставленной передо мной задачей в лабораториях мира разрабатываются в основном в трёх направлениях, по каждому поставила несколько прикидочных опытов, выбрала то направление, которое показалось мне наиболее перспективным, особенно если попытаться его несколько видоизменить. (Впоследствии за «видоизменение» был получен сертификат на изобретение).

А в тот момент, когда Наташа это говорила, у меня в голове мелькнула ассоциация с Пушкинским «Памятником» – нет, весь Алик не умрёт, его душа в Наташе «прах переживёт и тленья убежит»…)

***

Алик считал, что у человека, наделённого талантом, должно быть чувство ответственности за него.

Он упрекал меня:

– У тебя же разнообразные и недюжинные способности. Как ты позволяешь себе ими пренебрегать?

– Ну, напишешь на моём надгробии «Братская могила загубленных талантов», – отмахивалась я.

В ответ Алик не на шутку сердился:

– Ты кичишься тем, что не честолюбива, а, между тем, это твой самый большой недостаток.

Он рассматривал талант как некое общественное достояние, которое Проведение вручило отдельному лицу, как если бы дало ему на сохранение драгоценное зерно, обязав тем самым это зерно растить и лелеять, не жалея на то ни сил, ни даже собственной жизни. И как садовник с гордостью демонстрирует выращенные им плоды, так Алик испытывал необходимость, чтобы его научные заслуги были оценены. Он был чрезвычайно честолюбив и страдал от вакуума, в котором пребывал почти всю свою творческую жизнь.

За прошедшие четверть века жизнь так изменилась, что даже мы, участники недавнего прошлого, забываем какие-то детали. Подготавливая эти записки, я открыла архивы Алика и натолкнулась на бумаги, которые просто вопиют о том, как гнусно поступали с ним «власть предержащие». Так, в одном заявлении в редакцию журнала «Известия АН, серия математическая» Алик пишет, что посланную им статью редакция предложила разделить на несколько частей, т. к. она слишком большая, и печатать каждую часть отдельно в следующих друг за другом выпусках. Когда он разделил статью на три части, то первая была напечатана через 8 месяцев после её подачи, вторая – не в следующем номере, как это было обусловлено, а через 9 (!) месяцев, что же касается третьей части, то он вообще не получил ответ, когда она выйдет в свет. Привожу дословно конец этого заявления: «Рассматриваемые в статье вопросы интенсивно изучаются в последнее время как в физической, так и в математической литературе. Я не сомневаюсь в том, что, если моя статья достаточно долгое время не будет опубликована, полученный там результат повторит кто-то другой у нас или за рубежом. Я являюсь рядовым математиком, однако не считаю, что это обстоятельство может служить основанием для некорректного ко мне отношения. Требование корректности в данном случае состоит, как мне кажется, в том, чтобы редколлегия определяла судьбу статьи в достаточно короткий срок, порядка 3-4 месяцев, а в случае положительного решения время от момента поступления статьи в редакцию до её публикации не превосходило среднего для журнала». И таких примеров, к сожалению, множество.

Как-то Алик сказал мне: «Я должен опережать своё время лет на пятнадцать, только в таком случае мне удаётся существовать в науке». Когда я спросила, почему у него сложности с публикацией своих работ, он ответил, что в стране существуют два математических журнала, один из которых антисемитский и потому не публикующий работ еврейских авторов, а другим журналом руководит Гельфанд, с которым они расстались.

Не знаю подробностей того, из-за чего они поссорились с Гельфандом. Алик отказывался говорить на эту тему. Думаю, об этом чрезвычайно печальном факте втайне сожалели оба. Мои предположения относительно Гельфанда базируются на том, что, когда Альберт и Люся Шварцы пригласили нас с Наташей, в ту пору ещё школьницей, в Бюр под Парижем, где в это же время находился Гельфанд, он выразил желание познакомиться с дочерью Березина, беседовал с ней около часа, после чего сказал: «У Вас манера мышления та же, что у Вашего отца. Вы можете заниматься математикой». Рассматриваю этот жест Гельфанда как поклон памяти Алика. (Но Наташа выбрала химию, «область науки, находящуюся на середине между математикой папы и медициной мамы», как полушутя она обосновывала своё решение. Я же с грустью думаю, что в Наташины школьные годы не было никого, кто помог бы ей почувствовать красоту математики).

Известность к Алику пришла через физиков, и то не сразу. Как-то я спросила, пытался ли он поговорить с Ландау. Ответом было: «Один раз, прошло неудачно, мне тяжело об этом говорить».

И здесь хочется помянуть добрым словом Игоря Кобзарева. Он был одним из первых физиков, понявших значение работ Алика, и много сделал для того, чтобы на них обратили внимание физики-теоретики.

Алик вёл семинар, который регулярно посещали не только физики московских институтов, но приезжало много народу из других физических центров, например, из Черноголовки. Семинар этот был для него чем-то святым. Ничто, как, например, такая «мелочь», как моя защита диссертации, не могло вынудить его семинар отменить.

Ему чрезвычайно не хватало личных контактов с ведущими учёными других стран. Один из ящиков его письменного стола был битком забит самыми разнообразными предложениями поработать за границей. Среди этих предложений были весьма престижные, делавшие честь не только ему, но и всей советской науке.

…Сейчас забывается, через сколько унижений надо было пройти при оформлении бумаг для поездки за границу – все эти профкомы, парткомы, райкомы, какую гору формуляров заполнить и невесть на какую галиматью ответить «не был», «не состоял», зато хорошо было бы написать «являюсь членом партии», на что Алик ни за какие блага не согласился пойти, он никогда членом партии не был. И вот после всех этих унижений и огромной пустой траты времени, документы сдавались в ОВИР, откуда приходил отказ, или просто не было никакого ответа.

В качестве примеров царившего беспредела приведу лишь два случая.

Поездку в Польшу Алику «зарубили» ещё в Университете под предлогом, что в тот момент он вёл трёх аспирантов, и их нельзя было, видите ли, оставить без руководителя, хотя Алик собирался пробыть во Вроцлаве с мая по декабрь, т. е. отсутствовать максимум один семестр. Когда его пригласили в ЦЕРН на полгода-год (предлагали самому выбрать длительность пребывания в Швейцарии), в столь почётном приглашении Университет официально отказать не мог, тогда после того, как документы отправили в ОВИР, Университет отозвал им же выданную характеристику(!). На это даже видавшие виды работники ОВИРа сказали Алику, что с подобным встречаются впервые!

Воссоздавая обстановку того времени следует помнить, что Интернета ещё не знали, и даже такого пути во внешний мир не существовало.

Алик задыхался в стране социализма с неизвестно каким лицом.

Для него было чрезвычайно важным, если кто-то проявлял интерес к его трудам. Расскажу об одном эпизоде.

Как-то, на ночь глядя, он сказал, что за следующий день ему необходимо завершить большую работу, поэтому он не станет подходить к телефону, чтобы я брала трубку и давала ему понять, кто звонит, а он потом будет решать, откликаться на звонок или нет. С утра позвонил Витя Маслов. Алик сделал знак, что трубку возьмёт, и… проговорил минут 40! Затем целый день, не поднимаясь, он сидел за письменным столом. Мне пришлось дважды разогревать обед. Когда мы, наконец, сели в кухне за стол, вновь позвонил Маслов. Схватив кусок хлеба, Алик убежал в комнату и проговорил ещё с добрый час. На все мои жесты, что обед остывает, он отмахивался и показывал, чтобы мы с Э.А. его не ждали. Мы поели, я оставила еду на столе и, разозлённая, пошла заниматься Наташей. Похлебав холодный обед, в дверях появился очень довольный Алик и в качестве извинения пояснил, что Витя заинтересовался его работой, решил посвятить её изучению весь день, что утром Алик как бы прочёл ему вводную лекцию, в середине дня Витя позвонил сказать, что дошёл до середины текста. «Вечером он мне опять позвонит, когда закончит», добавил Алик. Он не пошёл на вечернюю прогулку – ждал звонка. Маслов позвонил поздно, и они опять долго беседовали. В ту ночь Алик хорошо спал, удовлетворённо посапывая во сне. Видно, внимание Маслова вполне заменило свежий воздух.

…Ну, что ж, спасибо Вите, что ещё при жизни Алика заинтересовался его работой…

***

Одно время к нам стала часто приходить молодая красивая женщина. Она приветливо обменивалась со мной несколькими фразами в прихожей, дарила Наташе какую-нибудь игрушку, потом они с Аликом удалялись в комнату, плотно закрывали за собой дверь и там надолго пропадали. За мной оставалось право убирать, стирать, готовить, гулять с Наташей или укладывать её спать, никто не мешал мне тянуть на себе хозяйский воз. Наконец, дверь из комнаты открывалась, усталые, но довольные, они появлялись в коридоре, женщина быстро откланивалась и уходила, а Алик садился ужинать. Как-то, после очередного такого посещения, я сказала:

– Всё-таки у тебя идеальная жена.

– Главное, что ты сама так думаешь, – ухмыльнулся Алик.

– Да, идеальная, – настаивала я, – может быть, для нормального мужчины я вовсе не гожусь, но для тебя – идеальная!

– Повторяю, – главное, ты сама так думаешь.

– Но скажи, какая жена потерпит, чтобы её муж закрывался в комнате на долгие часы с другой женщиной?!

 На этот раз Алик снизошёл до пояснения:

– Мы трое, Рената Каллош, Огиевецкий и я, получили приглашение в Кембридж на международную конференцию (конгресс? – не помню). Огиевецкого и меня, как евреев, естественно, зарубили, а Рената – дочь венгерского профессора лингвистики, умершего, когда ей было четыре года. И единственным наследством, доставшимся ей от отца, была запись в 5-м пункте её паспорта – мадьярка. Вот ей и разрешили. Рената глубокий специалист в своей области, но ей не хватает общенаучного кругозора, она первый раз едет за границу, очень волнуется, и я как бы начитываю ей курс современного состояния науки.

–Из солидарности с вами она должна была бы отказаться от поездки.

– Нет, Рената вовсе не предательница. Она разобралась в наших работах и сделает все три доклада.

– Всё равно, это не одно и то же. Она не сможет доложить так, как это сделали бы авторы.

Ну, что касается меня, так она сделает это лучше, чем я. Рената предложила такой ход – вначале выступления она напишет на доске рядом две формулы – какое представление было раньше и что дало моё предложение. Я бы до такого никогда не додумался, – с явным недовольством в свой адрес прибавил Алик.

Я попыталась его утешить:

– Каждому своё: Рената – это артиллерийская атака, а ты – проникающая радиация.

***

Да уж, что-что, а «проникающей радиацией» он был. Это стало особенно очевидно со временем, когда его не стало.

Раз в год, 25 мая, в течение десяти лет, пока мы не уехали во Францию, я собирала всех, кто хотел вместе вспомнить Алика. И с каждым годом народу становилось всё больше.

Да и в «непрестольные» дни ко мне приходили совершенно незнакомые люди просто для того, чтобы сказать, как им не хватает Алика.

Приехал Володя Молчанов и попросил фотографию. «Знаете, – сказал он, – мы виделись редко, да и по телефону или по почте общались нечасто. Но вот его не стало, и я почувствовал потребность иногда хотя бы просто увидеть его лицо». Я дала Володе последнюю, лучшую, фотографию Алика. Он в Новосибирске, у доски, вдохновенно рассказывает об одной из своих работ, наконец-то заинтересовавшей научную общественность. Володя фотографию увеличил и сделал много копий, что в то время было совсем не так просто, как теперь. Я раздала их ближайшим друзьям, она на форзаце изданной уже после смерти Алика книги «Введение в алгебру и анализ с антикоммутирующими переменными».

Встреча с Аликом оставляла в памяти людей глубокий след на долги годы.

Наташе было двенадцать лет. Мы проводили лето в Михалёве на турбазе Дома Учёных. Как-то михалёвское общество пришло в большое волнение – на турбазе появился молодой физик-теоретик, доктор наук, недавно перебравшийся из Томска в Москву, холостой, в общем, жених хоть куда. Его усадили за директорский стол, где на правах приятельницы директрисы Эллы сидела и я с Наташей. Туда же посадили всех михалёвских красавиц на выданье. После обеда Элла мне сказала:

– Всё же у твоей дочери выдающаяся внешность. Столько красивых женщин сидело за столом, а этот молодой учёный в течение всего обеда глаз не сводил только с Наташи.

– Ну, – усомнилась я, – на героя Набоковской «Лолиты» он не похож, скорее всего где-то в математических кругах он пересекался с Аликом, а так как Наташа очень похожа на отца, то теперь в задней извилине молодого человека зашевелилась ассоциация.

– То, что ты можешь насочинять, просто ни в какие ворота не лезет, – пожала плечами Элла.

За ужином подчёркнуто безразличным тоном она спросила:

– Скажите, Дима, имя Феликса Александровича Березина вам что-либо говорит?

– Ну как же, я непрерывно использую результаты из его книги по вторичному квантованию и формализм его суперматематики в своих работах. Обсуждения, которые я изредка имел возможность с ним вести, всегда позволяли мне находить решения моих проблем. A кроме того, он был оппонентом по моей докторской диссертации, без него эта защита не была бы возможна. Для меня это человек и ученый недосягаемого уровня. Я, вообще-то, человек не завистливый, наверное потому, что не имею особых комплексов, но всегда завидовал моим московcким друзьям Тютину и Воронову, которые имели постоянную возможность посещать семинар Феликса Александровича и обсуждать с ним научные проблемы.

– В таком случае, познакомьтесь: его вдова и дочь.

– То-то я всё мучаюсь, откуда знаю эту девочку, – воскликнул Дима, – никак не мог понять, кого она мне напоминает. Кроме того, я видел ее совсем маленькой, когда приходил к Феликсу Александровичу домой для обсуждении моей диссертации.

Смеясь, я сказала Элле:

– Как видишь, положение Бора «теория верна при условии, если она достаточно сумасшедшая» справедливо не только для теоретической физики.

После ужина Дима подошёл ко мне:

– Можно я с вами погуляю? Мне так хочется поговорить о Феликсе Александровиче.

Так невольно в тот вечер мы с Наташей потеснили всех михалёвских красавиц.

Дима Гитман стал большим другом нашего дома. Он рассказал, что должен был защищать докторскую диссертацию в Новосибирском Институте Ядерной Физики. Эта защита долго не могла состояться по ряду «вненаучных» причин. Тогда Ефим Самойлович Фрадкин рассказал о ситуации Алику и попросил быть оппонентом на защите. Считалось, что против такой «тяжелой артиллерии», как Березин-оппонент, не выстоит ни один блюститель чистоты расы. Дима был потрясен и бесконечно признателен Алику за его согласие. Конечно, оно последовало после того, как Алик досконально вник в суть работы. Я помнила, что Алик летал в Новосибирск и был доволен результатом поездки, как всегда, не посвящая меня в подробности. Это Дима рассказал, что опасения не были напрасными, на защите один из самых влиятельных членов совета уже повел наступление на его работу по абстрактным проблемам квантовой теории поля вопросами типа «а какая от всего этого может быть практическая польза?» Однако выступление Алика в поддержку работы было так неформально, содержательно, интересно в научном плане, и в то же время дипломатично по отношению к «патриотам», что оно тут же резко изменило ситуацию в зале, и голосование было единогласным.

Дима подарил нам с Наташей кассету с записью этого выступления. Насколько мне известно, это единственная возможность услышать живой голос Алика, который, кстати, был очень красив – такой низкий баритон…

Примеров «эффекта последействия» от общения с Аликом множество.

В 1972 году проходила международная конференция в Москве. Алик сказал, что ему обязательно нужно встретиться с одним из приехавших зарубежных учёных. После окончания конференции я спросила:

– Ты поговорил, с кем хотел?

– Как сказать… – Алик неопределённо пожал плечами.

– Как есть, так и скажи.

– Ну, я задал вопрос во время его выступления…

–И что?

– Он начал было отвечать, потом остановился и замолчал, воцарилась длительная, весьма впечатляющая тишина, и затем сказал, что вопрос очень интересный, что сразу он ответить не может, но по приезде домой обязательно подумает. А когда он подумает, – с характерной для него лукавой усмешкой сказал Алик, – то поймёт, что всё его построение рассыпается…

Как-то зимой, когда я была «глубоко беременна», Алик решил вывезти меня за город, подышать свежим воздухом. Мы ехали в электричке и стояли в тамбуре. На каком-то полустанке в поезд заскочил лыжник. Они поздоровались и, даже не подумав представить нас друг другу, Алик с живостью к нему обратился: «Я тут как раз размышлял над твоей работой…» и дальше пошла обычная абракадабра.

…Когда Алик разговаривал с математиками, мне казалось, что, говори они о «нормальных вещах» на эсперанто, и то поняла бы больше, чем тот русский математический язык, на котором они изъяснялись. При этом у меня было ощущение, что улавливаю расстановку сил. Хоть Алик говорил тихо и никогда не повышал голоса, практически всегда он лидировал. Это было и понятно – по большей части я слышала его беседы с учениками. Но и в тех случаях, когда к нам приходили сотрудники по Университету, чаще всего лидерство оставалось за ним. Подтверждением моих слов является хотя бы тот факт, что письмо ректору об обстановке на мехмате (см. Приложение) обсуждалось у нас дома между коллегами, которых созвал к себе Алик, и вначале оно планировалось как коллективное, но потом решили, что его подпишет один Алик. За это письмо университетская администрация в очередной раз ему мстила…

Возвращаюсь к эпизоду в тамбуре пригородного поезда.

Я увидела, что слова Алика произвели на собеседника воздействие, как если бы ему нанесли удар в под дых. Он отшатнулся, начал отступать, а очень довольный произведённым эффектом Алик, не давая «противнику» опомниться, продолжал наступление. Но вот лыжник перевёл дух, сосредоточился и начал контратаку. Здесь уже настала очередь Алика сделать рекогносцировку… и состязание умов продолжалось. Передо мной была игра не в шашки и не в шахматы, это был не бокс и не фехтование, но неведомая мне марсианская борьба титанов. Алик встретил достойного противника, и я заворожёно наблюдала этот поединок, как заядлый болельщик не может оторвать глаз от ринга. Алик же, без всякого сомнения, ещё и красовался передо мной, за что пришла немедленная расплата – на какое-то возражение собеседника он ответил слишком быстро и потому недостаточно продуманно, и тут уж не было ему пощады. Я почувствовала, что мешаю Алику сосредоточиться, и ушла в вагон. Когда он пришёл за мной, на вопрос «Кто победил?» Алик ответил:

– Мы не договорили, он доехал до своей станции. Но это и не важно, главное – он ещё подумает.

– А кто это был?

– Арнольд.

***

Об отношениях Алика с учениками, безусловно, лучше меня могут рассказать они сами. Остановлюсь лишь на нескольких эпизодах.

С первым его учеником чуть было не произошёл большой конфуз. Это был молодой американец, впервые приехавший в Москву, весёлый, энергичный, с энтузиазмом набросившийся на работу. Но через некоторое время молодой человек стал как-то увядать, захирел, перестал проявлять интерес к предлагаемым задачам. Алик не сразу понял, что причина не в том, что американец разочаровался в математике, а в том, что он… погибал от истощения! Да, в центре Москвы, живя в Университетском общежитии, молодой человек голодал. И дело было вовсе не в отсутствии денег, он был из очень состоятельной семьи, просто каждый раз, приходя в студенческую столовую, он наталкивался на длинную очередь и решал зайти попозже, а народ до самого закрытия всё не убывал. Что же касается советских магазинов, то, помимо очередей, американца отпугивал неаппетитный вид предлагаемых продуктов. Потом, когда выяснилось, в чём дело, предприняли экстренные меры, (если не ошибаюсь, американца приписали к профессорской столовой), и всё завершилось блестящим окончанием его занятий.

Но этот урок Алик помнил всю жизнь, и к своим ученикам был крайне внимателен. Неоднократно он направлял их ко мне на предмет медицинской консультации. Как правило, у молодых людей не было никакого органического заболевания, они в большей или меньшей степени страдали тем, что французы так точно окрестили mal de vivre, т. е. неудовлетворённостью собой и потерей своего места в окружающем мире. Им нужен был не врач-лечебник, а психотерапевт. Но т. к. в те времена этой профессии в Союзе практически не существовало, то поневоле я играла роль «Фрейда-самоучки». Обычно, как только начинали появляться первые положительные результаты в их работе, мои псевдо-больные магически поправлялись. И в этом была заслуга их научного руководителя, а не моя.

Неоднократно Алик помогал своим ученикам не только в чисто научных поисках. Так, один из них бежал из Советского Союза, перейдя на лыжах финскую границу в районе Кольского полуострова. Алик знал об этом отчаянном решении и очень волновался, пока окольными путями не получил известие, что операция удалась. Когда молодой человек оказался за границей, ему понадобилось рекомендательное письмо. И Алик такое письмо с оказией передал. При царившей тогда в стране обстановке, с его стороны это было актом мужества.

Как-то к Алику пришёл аспирант-иностранец, египетский араб, и сказал, что хотел бы делать диссертацию под его руководством. Алик был озадачен, т. к. не был уверен, что араб знал, что выбирает себе научным руководителем еврея. Он попытался посоветовать ему обратиться к другим профессорам Университета под предлогом, что в его области у молодого человека слабая подготовка, и он не сможет уложиться в отпущенные по программе три года. Но аспирант ответил, что хочет работать именно под руководством Алика и готов посвятить этому столько времени, сколько потребуется, что он мог выбрать любое учебное заведение, но остановился на Московском Университете, потому что ознакомился с работами Березина, и именно эти проблемы ему интересны. Тогда Алик напрямую спросил, знает ли молодой человек, что руководителем его, в таком случае, будет еврей. «Я знаю о Вас всё, ответил аспирант,  даже то, что у Вас недавно родилась дочь». В течение первых двух лет они говорили только о математике, потом, постепенно, стали касаться общественных и политических тем. Египтянин рассказал, что в его стране нет тотального антисемитизма, что Садат подписал мирный договор с Израилем, выступая не как «один против всех», но опираясь на определённые слои египетской интеллигенции. Когда в конце второго года обучения аспирант уезжал на летние каникулы и, в отличие от своего «невыездного» руководителя, собирался путешествовать по Европе, он спросил, какой подарок, привезённый из-за рубежа, мог бы доставить ему удовольствие. Алик ответил, что хотел бы иметь современное издание Библии, т. к. в стране за время советской власти Библия практически не переиздавалась… И вот один из парадоксов нашей тогдашней жизни – мне было далеко за тридцать, и впервые в своих руках я держала Библию, которую египтянин-араб привёз из Англии!..

После защиты диссертации, молодой человек, который к тому времени уже сам стал отцом семейства, сказал, что, помимо общепринятого банкета, они с женой хотели бы придти к нам домой, отпраздновать событие в тесном кругу (они жили в Университетском общежитии и не могли пригласить к себе). При этом жена молодого кандидата наук настояла, что сама займётся приготовлением праздничного стола. Они принесли не только свои продукты, но пришли со своим казаном и прочей кухонной утварью. Когда я вернулась с работы, в квартире вкусно пахло пловом, стол был заставлен восточными закусками, а на буфете дожидались своего часа восточные сладости. Мы провели замечательный вечер!

Дима Лейтес сказал мне однажды:

– Я смотрю на Феликса Александровича снизу вверх, но всякий раз после беседы с ним начинаю к самому себе относиться лучше.

– Есть общее правило для учителя и врача – после общения с ними даже самый нерадивый ученик (это, естественно, не относится к Вам) или безнадёжный больной хотя бы какое-то время должны чувствовать себя лучше, – заметила я.

Алик никогда не разрешал себе высокомерного тона. У него была удивительная способность подталкивать собеседника к размышлению. (Я попыталась отразить эту черту в запомнившихся диалогах со мной, не знаю, удалось ли?).

Как правило, и после окончания совместной работы с учениками или молодыми коллегами, Алик оставался с ними в контакте, у них сохранялись добрые отношения.

Мне известен лишь один случай полного и абсолютного разрыва с молодым математиком, который зимой 1975-76 годов просиживал у нас на Винницкой часами, работая с Аликом, а при эмиграции в США решил опубликовать там совместную работу под своим именем, без соавтора, сообщив об этом уведомительным письмом, отправленным накануне того, как покидал СССР. Не могу передать, что творилось с Аликом, когда он получил это письмо! Я боялась инфаркта на нервной почве. Надо представить себе обстановку того времени: Алику отказывали в зарубежных поездках, работы его если и печатали, то с бесконечными задержками. Кроме существа дела, Алика возмутила ещё и манера, как это было сделано. Наверное, только рождение Наташи через неделю после этого события спасло Алика. Причём самому молодому человеку не было никакой необходимости так поступать, Алик считал его весьма одарённым математиком и предсказывал ему при удачных обстоятельствах блестящую карьеру, что и случилось.

Рассказ об учениках и молодых сотрудниках не хочется заканчивать на негативной ноте, и с удовольствием скажу ещё несколько слов.

С Мишей Шубиным и Гришей Литвиновым Алик познакомился на математической школе под Баку. Их втроём поместили в одной комнате и, после нескольких вечерних бесед перед сном, неожиданно для Миши и Гриши Алик предложил написать совместную книгу. Работа эта не была завершена, но их отношения, возникшие, можно сказать, совершенно случайно, навсегда остались чрезвычайно глубокими.

После гибели Алика к нам домой пришёл Гриша и предложил заниматься с Наташей математикой. Это продолжалось недолго, и было очевидно – почему: не та психологическая почва, подспудно Гриша и Наташа искали друг в друге Алика. Но эту Гришину боль я помню и теперь…

Миша сделал для Алика очень много. Уже после его смерти в издательстве Московского Университета вышла книга «Уравнение Шредингера» за их двумя именами, усилиями Шубина было подготовлено несколько сборников научных статей, посвящённых памяти Алика. (Без мягкого, но настойчивого давления Миши и Альберта Шварца никогда бы не написала эти воспоминания).

А когда в первый раз я была приглашена Аликом к нему домой – это был большой праздник, он созвал друзей, чтобы отметить принтерное издание своих «Лекций по статистической физике» на столе среди совершенно несъедобных яств, купленных в советской кулинарии, приятно выделялись очень вкусные винегрет и салат «оливье», сделанные, как было объявлено, Машей Шубиной. Самой Маши не было в то время кормящая мать, она всё приготовила и ещё до прихода гостей ушла заниматься ребёнком. Потом, когда родилась Наташа, нам перепадали от Шубиных детские коляски, одежда, игрушки. Мы с Аликом были старыми родителями, и дети его учеников оказывались ровесниками нашей дочери. Это Маша, как более опытная мать, давала мне мудрые советы по уходу за Наташей, а девочки наши, когда подросли, стали подружками. Теперь судьба разбросала их по разным странам и континентам, но они сохранили добрые отношения. А в «московский период» все дни рождения отмечались вместе.

Как-то, уже после смерти Алика, мы были приглашены на день рождения младшей дочери Шубиных, Гали. В разгар праздника в доме отключили свет. Маша ахнула, что не сможет накормить детей – были задуманы всевозможные блины, а плита была электрической. Зажгли свечи. Детям выдали сухое печенье и конфеты. Мы с Машей в полголоса беседовали на кухне. Миша в комнате что-то рассказывал детям, они тихо сидели, грызли печенье и перебирали фантики от конфет. Было уютно, тепло, спокойно. А мне казалось, что свет погас не случайно, что душа Алика здесь, с нами, витает по квартире, прячась в трепещущих сумерках от мерцающего света свечи…

***

Но это уже было потом, потом… А пока что самолёт шёл на посадку. Мы подлетали к Красноярску.

Красноярск-Магадан

Красноярск, Сибирь… В воображении возникает что-то огромное, мощное. А аэропорт оказался маленьким, уютным, этакое аэрофлотовское сельпо. Самолёт подкатил чуть ли не впритык к залу ожидания, куда нам предложили выйти, размяться после многочасового сидения. Сквозь бронированное стекло, отделявшее пассажиров от взлётного поля, мы видели, как к самолёту подъехала заправочная установка. Тут же стали выгружать багаж самым что ни на есть элементарным способом – открыли люк и покидали вещи на землю. Ребята-туристы со смехом и шутками из общей кучи вытаскивали свои байдарки. Я смотрела на них и мысленно провожала словами песни, которую они в дороге пели: «До свидания, мальчики, до свидания, мальчики, постарайтесь вернуться назад…»

Ребята уходили в поход, я летела дальше и думала, как сказать нашей девочке, что её папа уже никогда назад не вернётся…

***

С самого начала нашего сближения Алик хотел ребёнка, а я – нет. У меня не было никакого чувства материнства. Алик огорчался, обижался. Но я была непреклонна.

Ведь ты не изменишь своим жизненным приоритетам, – говорила я. – Будешь по-прежнему работать 36 часов в сутки, вся забота о ребёнке ляжет на меня. Конечно, я не такой большой учёный, как ты, но люблю свою работу и меня устраивает тот образ жизни, который веду. Кроме того, мы уже старые, где ты был раньше? Заводил бы детей с предшествовавшими мне женщинами.

Если бы я был женщиной, у меня были бы уже не только дети, но и внуки! – как-то на очередную мою тираду с несвойственным ему пылом возразил Алик.

Алик и Наташа, 1979 год

Действительно, наши молодые годы были далеко позади. Мне исполнилось 36 лет, Алику – 43 года. Не первый год мы были вместе… и я потеряла бдительность. А природа, как известно, не терпит пренебрежительного отношения к себе…

Первую половину августа 1975 года мы провели вместе в деревне под Дубной, потом Алик остался там работать, а я уехала по туристической путёвке в Болгарию. Когда вернулась, все отмечали, что никогда так хорошо не выглядела, а сама я пребывала в каком-то просветлённом состоянии. Как будто на меня снизошла благодать. Всё мне нравилось, всем была довольна. На какой-то сбой физиологических функций внимания не обратила, считая, что это вызвано изменением климатических условий. Первым, кто понял, что со мной происходит нечто необычное, был друг Лёня. Мы гуляли с ним в Коломенском, и Лёня недоумевал:

В чём дело? Где твой острый ум, где нестандартное мышление? Что за патокой ты сегодня меня потчуешь вместо содержательной беседы?!

– Ну, послушай, – отбивалась я, – ты вечно ругаешься, что всё критикую. Один раз в жизни меня всё устраивает, и опять плохо.

– Просто это не ты, – продолжал удивляться Лёня и, отступив шага на два, чтобы лучше меня разглядеть, с сомнением произнёс, – может, ты беременна?

– Беременность или климакс – вот в чём вопрос, – засмеялась я.

В тот раз на вечный вопрос ответом было однозначное «быть» – во мне зародилась новая жизнь. И по всему существу моему растеклось чувство абсолютной гармонии с окружающим миром. В ту пору я говорила, что открыла средство от любых распрей и войн – надо, чтобы планета была беременной. Вот только жаль, что любая беременность конечна.

С того момента, как узнал, что я жду ребёнка, Алик стал убеждать меня переехать к ним на Винницкую. Он беспокоился, как я, беременная, буду оставаться одна в своей квартире. Перебираться не хотелось, но поддалась на уговоры – и так, и эдак, всё мне было тогда хорошо. Я всех любила, даже Э.А. А у Алика появилась безумная надежда, что мы уживёмся. Действительно, в ту пору ничто меня не раздражало, было только одно стремление – чтобы для всех жизнь была также замечательна, как для меня. Лёнька провозглашал: «Запомни 1976 год! Это год твоей мудрости». Его послушать, так мудрость – это очень просто: чуть-чуть здравого смысла плюс много-много доброты и терпимости. Но только откуда её взять, терпимость, на целую жизнь?

Оглядываясь на тот период, думаю, он был не только самым счастливым, но и самым значительным в моей жизни. А если я была послана на эту землю, чтобы родить Алику ребёнка? И в душе моей спокойствие и удовлетворённость, потому что в подсознании чувство выполненного предназначения? Ведь, казалось, всё было против: мы с Аликом такие разные, немолодые, не собиравшиеся жить вместе, я, активно не желавшая иметь детей. А получилось всё наоборот. Как будто кто-то, где-то всё решил за нас и твёрдой рукой вёл по пути, который мы не выбирали…

С момента своего рождения Наташа необычайно похожа на отца. Ещё из роддома я писала (в то время отцы не присутствовали при родах, как теперь): «Если ты вздумал размножаться почкованием (тогда не знали клонирования), то почему я лежу здесь на послеродовой койке? Уж и рожал бы сам!». Это сходство с Аликом в Наташе сохранилось навсегда, как во внешности, так и в характере, в ней нет ничего от меня. Я грозилась: «Если бы рожали мужчины, точно бы знала, что ты мне изменил».

И с самого начала между ними существовал какой-то особенный контакт. Если Наташа плакала, Алик лучше меня понимал, почему: хочет ли она есть, надо ли её перепеленать, болит ли у неё живот. У него на руках она быстрее успокаивалась. Он знал, холодно ей или тепло, какие распашонки и ползунки надо ей надеть. Моя мама удивлялась:

– Ты женщина и врач, почему же постоянно советуешься с Аликом, как обращаться с ребёнком?

– Потому что он лучше меня чувствует, что ей нужно.

Как-то, когда Наташе было около года, войдя в комнату, застаю такую картину: Наташа стоит в своей детской кроватке, перед ней замер Алик. Отец и дочь «глаза в глаза» внимательно смотрят друг на друга.

Я сейчас нашёл решение вопроса, над которым давно размышляю, посмотрел на Наташу, и она меня поняла, – сказал Алик. – Ты – нет, а она меня поняла.

Его слова не вызвали у меня смех: Бог их знает, что они друг про друга понимали, у них было особое поле, мне туда доступа не было.

Алик по-своему готовился к рождению ребёнка, читал книжки по уходу и воспитанию маленьких детей. У него была идея научить Наташу плавать ещё в младенческом возрасте. И в четыре месяца Наташа с явным удовольствием не только барахталась в воде при купании, но «покрывала» вплавь всю длину ванны. (Впоследствии я боялась, как бы тот факт, что папа утонул, не спровоцировал у неё водобоязнь, но Наташа чувствует себя «как рыба в воде», это Алик успел).

Если они вместе играли, нельзя было понять, кто забавляется больше. За 10-15 минут, на которые отрывался от работы, он умел так её увлечь, что потом, когда уже садился за письменный стол, Наташа продолжала часами играть сама с собой. В отличие от нас с Э.А., ей разрешалось находиться в комнате, когда он работал, она не отвлекала и не раздражала.

Наташа помнит множество эпизодов их общения, которые ускользнули от меня, и, безусловно, может рассказать значительно лучше меня обо всём, что касается их двоих.

Рождение ребёнка во многом преобразило Алика. Он стал мягче, спокойнее, менее скованным. Наташа его «одомашнила».

Когда ей было три года, мы снимали дачу на берегу Москвы-реки. Как-то они с Аликом отправились на речку купаться. Закончив хозяйские дела, я пошла за ними. Подходя к реке, слышу громкий Наташин плач. Кубарем скатываюсь с обрыва – стоит зарёванная Наташа и рядом суетится совершенно растерянный Алик.

Что такое? Что случилось?

– Да и сам не пойму. Мы поиграли в воде, потом, как обычно, я оставил Наташу на берегу, а сам пошёл поплавать. Как всегда, входя в воду, нырнул, а когда выплыл, оказалось, что Наташа рыдает навзрыд.

Дочка наша была спокойным ребёнком, такое поведение было ей совершенно не свойственно.

– Крошечка (так Алик обращался к Наташе), что с тобой?

– Папа пропал, папы не стало, – не унималась Наташа.

…Через год Алик утонул…

Что это было? Случайное совпадение? Предчувствие?

 

И теперь мне предстояло сказать Наташе, что папа никогда не вернётся из похода.

Ведь ты не будешь говорить 4-х летнему ребёнку, что её отец умер?! – задала мне риторический вопрос мама.

Ну, как же можно обманывать? Ведь потом, когда узнает, она уже никогда не будет мне верить.

Одно дело – принять решение, другое – его осуществить. Я ломала голову, какие найти слова, чтобы подготовить Наташу к известию, что мы осиротели. Ничего не придумав, приказала себе: «Об этом ты подумаешь завтра. Задача на сегодня – вывезти Алика из Магадана».

Магадан-Сеймчан-Магадан

В Магадане меня встречал раздавленный случившимся Миша Гельман. Это был друг Алика ещё со школьной скамьи. После блестящего окончания московского геологоразведочного института для молодого геолога Гельмана не нашлось места ближе к Москве, чем Магадан. Миша там женился, осел, обжился. Он работал в научном подразделении Северо-Восточного геологического управления (СВГУ) Мингеологии. С ним и списался Алик, когда искал, с кем бы пойти в поход. В том году все обычные друзья-походники как-то разбрелись кто куда, группа не сколачивалась, кроме того, Алик давно хотел поехать на Дальний Восток. А тут подвернулась невероятная удача Миша узнал о группе геологов, которым требовался рабочий-помощник. Алик с радостью ухватился за такую возможность. И теперь помимо горя Миша испытывал ещё и чувство вины, что организовал участие Алика в этой треклятой геологической экспедиции. Мне пришлось утешать Мишу, что он ни в чём не виноват – Алик сам этого хотел и был очень доволен, что едет в такие дальние края.

Экспедиция базировалась не в Магадане, а в посёлке Сеймчан, расположенном, как выразился Миша, «здесь, недалеко, в 450-500 километрах». Ну да, по Сибирским масштабам, это рукой подать. Туда надо было добираться на местном небольшом самолётике. К счастью, он отлетал минут через двадцать, Миша ждал меня уже с билетом на руках. Ещё около часа в дороге, и я, наконец, добралась до конечной точки моего пути.

Предупрежденный Мишей по телефону, в Сеймчане меня встретил начальник базы. Я предполагала, мы сразу пойдём к Алику, но начальник базы сказал, что сначала отведёт меня к себе домой, чтобы я могла оставить вещи и умыться с дороги. Там он передал меня с рук на руки своей жене, а сам ушёл. Хозяйка дома в долгие разговоры не вступала, указала, куда поставить дорожную сумку, где помыться. Когда я вышла из ванной, на столе меня ждал свежезаваренный чай. Жена начальника сказала:

Я знаю, сейчас Вы есть не хотите, но брусничного чаю с сахаром Вам обязательно надо выпить, чтобы хоть немного подкрепиться.

Хозяйка плеснула чаю и себе, но почти не пила, просто сидела за столом, изредка окидывая меня ненавязчивым внимательным взглядом. Я спросила, знала ли она Алика, она ответила, что видела его пару раз и что на базе он всем полюбился. Она была неговорлива, и я была ей благодарна, что не пытается приличия ради поддерживать застольную беседу. Когда я покончила с чаем, хозяйка сказала следовать за ней в другую комнату, где на диване уже лежали приготовленные для меня одеяло и подушка.

Но я вовсе не хочу отдыхать. Отведите меня, пожалуйста, к мужу.

Вам надо набраться сил и быть в форме. Это последнее свидание с ним, потом гроб заколотят. Подождите хотя бы, пока пройдёт шум в ушах.

Да у меня нет никакого шума в ушах. У вас здесь, правда, что-то гудит как сирена, но это внешний звук. Шум в ушах совсем не такой.

Нет, уверяю Вас, здесь совершенно тихо. Это гудит у Вас в голове.

Как Вы можете знать, что у меня в голове?

Я знаю, – сказала она спокойно и твёрдо.

Она управлялась со мной, как хороший пекарь разделывает тесто – привычно, ловко, без лишних слов и жестов. И, как размякшее тесто, я ей подчинялась. Ещё подумала перед тем, как провалиться в тяжёлое забытьё «Откуда такое умение? У них тут что, люди мрут как мухи?».

Не знаю, сколько времени я проспала. Хозяйка вошла в комнату ровно в тот момент, когда я открыла глаза.

Вот теперь Вы готовы, – сказала она, – сейчас за Вами придёт муж. – Потом прибавила – Может, пока он подойдёт, Вы что-нибудь поедите?

Нет, нет, спасибо, я ничего не хочу. А вы, действительно, были правы – сирена больше не гудит.

Пошли пока что попьём чаю.

Вскоре появился начальник базы. В отличие от своей жены, он был явно нервозен. Оказалось, сначала мы должны встретиться с прокурором.

Да зачем мне прокурор? Какие у меня с ним дела? – во мне нарастало нетерпение, всё как-то бесконечно затягивалось.

Таков порядок. Ваш муж был оформлен в геологическую экспедицию как рабочий-помощник, его смерть идёт под рубрикой несчастного случая на производстве. Необходимо соблюсти формальности.

Прокурор оказался красивым молодым мужчиной «кавказской национальности» в синем форменном френче. Он был собран, подтянут, на скулах под кожей перекатывались желваки. Прокурор сказал, что было проведено расследование, оно установило, что смерть Алика произошла в результате несчастного случая, никто персонально не виноват. В кабинете сидела ещё женщина, прокурор представил её как судмедэксперта. Женщина подтвердила, что на теле не обнаружено никаких следов ранений или ушибов.

Да мне всё равно, от чего это случилось, важно только одно – его больше нет. Если бы даже Вы привели ко мне кого-то и сказали: «вот его убийца», мне тоже было бы всё равно. Это вы там – юстиция, милиция разбирайтесь и судите, как вам положено. А для меня уже ничто не имеет значения.

Лицо прокурора разгладилось, желваки пропали.

Так можно закрыть дело? Вы, действительно, не будете настаивать на дополнительном расследовании? – он не мог скрыть вздоха облегчения.

Зачем? Это что, может вернуть его к жизни?

Ну, в таком случае, подпишите вот здесь, что не имеете претензий.

Он так и сказал: «претензий»! Мне подсунули какой-то формуляр, не глядя, я его подписала.

Мы вашего мужа снарядим по всем правилам, база обеспечит и деревянный и цинковый гробы, вам придётся платить только за перевозку! – уже почти весело распорядился прокурор.

Наконец, с формальностями было покончено. Меня провели в помещение, где стоял гроб.

…Алик лежал загорелый, похудевший, выглядел моложе, чем когда уезжал из Москвы. Бронзовый цвет кожи оттенял седину его отросших волос, которые от этого казались ещё краше. Выражение лица было сосредоточенным, более жёстким, чем прежде. Пропала интеллигентская мягкость, выступила внутренняя твёрдость характера. Никогда не казался он мне таким красивым, как в тот последний раз.

Я села на заботливо оставленный для меня стул и долго-долго на него смотрела. Без мыслей, без чувств. А потом всё ему сказала. Всё, что не сказала при жизни – как любила, как собиралась жить с ним долго, как берегла какие-то секреты «на потом», на старость, чтобы было что рассказать «на печке».

Ну зачем же ты ушёл, – говорила я ему, – ведь ты даже не знаешь до конца, какая я женщина. Я так следила за тем, чтобы страсть не угасла, чтобы желание не пожухло, не превратилось в привычку, как почистить зубы перед сном. Что же мне теперь с этим делать, куда всё это девать?…

Я ни разу до него не дотронулась, не хотела ощутить холод тела, из которого ушла жизнь. В моей тактильной памяти хранится его тепло…

И ещё обещала, что буду растить Наташу по заложенным им принципам, сберегу рукописи и не брошу его мать…

Через какое-то время вошли люди и сказали, что пришло время закрывать гроб цинковыми листами, а я, если хочу, могу поговорить с геологами, которые были с Аликом в экспедиции.

Геологов оказалось двое. Это были мужчины лет под тридцать, такие же загорелые, как Алик, только живые. Они очень нервничали, просто дрожали. Я узнала, что группа состояла из 4-х человек – два геолога и два помощника. Одним помощником был Алик, вторым – школьник, только что окончивший 9-й класс. По вечерам, на отдыхе, Алик подкидывал ему всяческие задачки. Подросток открыл для себя математику, о которой раньше не думал всерьёз. Они привязались друг к другу, собирались продолжить контакты после похода и наметили, что, если всё пойдёт по намеченному плану, по окончании школы мальчик поедет поступать на мехмат.

Парнишка в очень подавленном состоянии, но если хотите, он придёт с Вами поговорить, – предложили геологи.

Ну, зачем травмировать ребёнка ещё больше? Что же касается математики, то, к сожалению, я не могу ему помочь.

А в голове мелькнуло: «Вот ещё один, для кого встреча с Аликом, возможно, была решающей, и его внезапный уход из жизни может оказаться невосполнимым».

Геологи рассказали о походе.

Сначала на вертолёте их забросили в глухую тайгу. Потом налегке они двигались пешком по заранее разработанному маршруту. Это были совершенно девственные места. За всё время (четыре недели!) они не встретили ни единой живой человеческой души, не увидели ни одного человеческого жилья. Зато однажды на рассвете к палатке, где они спали, подошёл медведь. Они слышали его сопение, натерпелись страху, хоть у них и было ружьё, но никто настоящим охотником не был. К счастью, медведь сам ушёл.

Поход протекал на редкость удачно. Они укладывались в график работ, выполняли задания и двигались дальше по тайге. Согласно плану экспедиции, с вертолёта им сбросили еду и снаряжение в нескольких, выбранных по карте, точках. Это не так легко и просто в глухом лесу найти сброшенные контейнеры, но удача им сопутствовала. Дважды за время похода вертолёт смог приземлиться, чтобы забрать наработанные образцы породы. (Об этом я знала по почте я получила две коротенькие записочки от Алика.) В последний день они должны были по реке Сеймчан спуститься до посёлка, (названного по названию реки), и в тот же вечер Алик собирался улететь домой.

Они без труда нашли резиновую надувную лодку, которую им тоже сбросили с вертолёта, надули её и начали сплав. Река оказалась бурной, порожистой, с извилистым руслом, во многих местах заваленной древесными стволами и ветками. То и дело приходилось вылезать из лодки и перетаскивать её на руках.

На очередном повороте лодка уткнулась носом в завал и перевернулась. Трое из них выскочили на берег и, не увидев Алика, даже не сразу поняли, что случилась беда. Они начали его окликать, но никто им не ответил. Тогда они стали его искать, но поблизости никого не было. Они нашли Алика минут через сорок на следующем перекате, куда его вынесло течением реки. Но было уже поздно… Всё случилось очень быстро. Когда лодка перевернулась, Алик оказался в воде, и его затянуло под завал. Там, под плотным настилом из деревьев, он, видимо, потерял ориентир и не смог выплыть…

Так, во всяком случае, очевидцы объяснили мне, как он погиб…

Мне отдали его полупустой вещевой рюкзак и наручные часы. В рюкзаке оказалась ещё и маленькая книжечка Анатоля Франса на французском языке, это был один из любимейших его авторов.

(…У Алика был талант обходиться минимумом вещей, что не мешало ему часто таскать на себе вещи других. При этом ничто полезное, как, например, электрический фонарик или иголка с нитками, никогда не было забыто. Есть одна очень смешная фотография – они с Никитой Введенской в походе, идут друг за другом – рюкзак Никиты в два раза больше Аликова. Это качество унаследовала от него Наташа – когда мы с ней куда-то едем, у неё вещей вполовину меньше, чем у меня).

Потом мы с Аликом полетели обратно. До Магадана нас отправили на грузовом самолёте. Вместе с нами летело ещё человек десять. В принципе не предназначенный для перевозки людей, самолёт был экипирован откидными сидениями, привинченными к боковым стенкам его брюха, и мы сидели двумя рядами напротив друг друга. Так снимают в кино парашютистов перед прыжком. А посередине, у нас в ногах, стоял гроб. Пассажирами были работники геологической базы. Они летели на «Большую Землю» в отпуск, радовались предстоящему отдыху, и этот гроб с сопровождавшей его женщиной был весьма некстати…

Когда в Магадане я вышла из самолёта и прошла в зал ожидания, вместе с Мишей ко мне навстречу бросился Виктор Паламодов, Паламодыч, как прозвал его Алик. Мы были шапочно знакомы. От неожиданности в первый момент даже не узнала Витю.

Меня прислал Университет. Все совершенно в шоке от случившегося, и я хотел бы лично от себя выразить Вам…

Я на него посмотрела, взгляд мой однозначно выражал: «Заткнитесь». Только без жалостных слов, пожалуйста, иначе от меня останется одно мокрое место! Паламодыч понял и замолк на полуслове. Они мне сказали, что гроб перегрузят в московский самолёт, отлетающий через час, и что, таким образом, мы без промедления полетим дальше. Миша побежал утрясать какие-то детали, а мы остались ждать у выхода на посадку. Прерванный мною на полуслове, Паламодыч не решался открыть рот. У него был какой-то странный вид – в его красивой каштановой шевелюре с намечающейся проседью пучками торчали красновато-рыжие патлы. Чтобы как-то развеять тягостное молчание, я спросила:

Что у Вас с головой?

Знаете, сейчас ведь летние каникулы, и мы с детьми играли в театр. Мне позвонили из Университета и сказали о случившемся как раз в тот момент, когда дочь красила мне волосы хной. Я ополоснул голову, схватил паспорт и рюкзак, бросился в Университет и прямо оттуда в аэропорт. Только в самолёте обнаружил, что краска частично не смылась, – сказал Витя и невероятно смутился, потому что невольно коснулся запрещённой темы.

…Я и сейчас вижу его посреди магаданского аэропорта – рыжий клоун с трагическим лицом…

Тут подошёл Миша вместе со служащим аэропорта. Они сказали, что гроб не смогли внести в самолёт, так как багажное отделение переполнено, и что нас отправят утренним рейсом. Ничего не поделаешь, приходилось задержаться на ночь. Миша предложил поехать к нему, но я попросила оставить меня одну в гостинице, на что они со скрытым облегчением согласились. Для людей, непривычных к смерти, человек в несчастье что инвалид среди здоровяков, они чувствуют себя неловко. Непонятно, как себя вести – ложно подбадривать или безудержно сокрушаться, о чём можно говорить, о чём нельзя. Конечно, лучше всего до одури напиться, но удобно ли это перед новоиспечённой вдовой, которая им, в общем-то, совершенно незнакомый человек.

И было ещё одно – я чувствовала, что они хотят обсудить, что же произошло на самом деле, в этой истории не всё было ясно. Алик был опытным и осторожным байдарочником, что случилось, почему из четырёх человек погиб он один, сидевший на корме, то есть дальше всех от завала? Я же ни в чём подобном разбираться не желала. На фоне ужаса и необратимости случившегося, не хотела теребить душу Алика мелким дотошным расследованием, которое, в конечном счёте, не могло изменить трагического конца. Мне легче было думать, что это рок судьбы, а не чья-то злая воля…

Миша с Витей уехали в город, я осталась коротать ночь в гостинице. Сна не было. Меня не покидало странное возбуждение, всё пыталась представить себе, как это было под завалом. Казалось, ещё небольшое усилие, и мне откроется, что пережил Алик в последний момент.

Понимал ли, что погибает?

Что он завещал?

Какой была его последняя мысль?..

Ответов на эти вопросы у меня нет и по сей день…

И ещё были какие-то смутные полувидения-полувопросы, которые гнала от себя. Почему так нервничал начальник базы, почему не мог скрыть своего волнения прокурор, почему просто дрожали от страха геологи? И эта мудрость и опыт смерти у жены начальника базы…

Много-много лет спустя я внимательнее рассмотрела наручные часы Алика, которые мне отдали вместе с его рюкзаком. Они остановились 12-го числа. А мне сказали, что лодка перевернулась 14-го. Почему? Алик был очень чуток ко времени. Эти, для нас достаточно дорогие, часы он недавно купил, очень им радовался, они безукоризненно работали. Разница в два дня не могла быть случайной. Что же произошло на самом деле? Если продолжить размышления в этом направлении, по-другому читается и последняя его записка, полученная мною из Сеймчана. В первой он писал, что доволен походом, и было несколько обычных нежных слов ко всем членам семьи. Во второй, совсем коротенькой, он писал только об Э.А., очень о ней волновался, просил меня о ней позаботиться, будто предчувствовал, что не вернётся, и знал, что Наташу-то я не брошу, а вот о матери – просил…

Как-то, живя уже во Франции, я включила телевизор, который смотрю вообще-то нечасто, и попала на передачу о России. Был репортаж не больше–не меньше как о Сеймчанской геологической станции! В репортаже показали вымерший посёлок, когда-то процветающая геологическая станция прекратила своё существование. Что это – случайное совпадение, обычная сейчас, к несчастью, разруха во всей стране, или же посланный мне знак Божьей кары?..

Но хочется верить, что всё было так, как рассказали геологи, что в последний месяц своей жизни Алик был счастлив. Как я сказала тогда сеймчанцам: «Если это должно было случиться, то хорошо, что произошло в конце похода, а не в его начале»…

…За время отдыха у Алика всегда вызревали новые идеи, после похода он бросался к чистому листу бумаги как голодный к корке хлеба.

О чём ты задумался, Алик, сидя на корме резиновой лодки, что  придумал, что открыл?..

Магадан-Москва

Наутро мы с Паламодычем были первыми у выхода на посадку. Первыми вошли в самолёт. Следовавшие за нами пассажиры быстро заполнили салон, что называется, под завязку. Потом все мы долго сидели, ожидая взлёта, но что-то задерживало отправление. Наконец, в салоне появились две стюардессы. Они прошли непосредственно к нам с Паламодычем и очень вежливо пригласили проследовать с ними к кабине самолёта, потом также вежливо предложили спуститься из самолёта на землю. Там на поле нас дожидались два служащих аэропорта, которые объяснили, что гроб не вошёл в багажное отделение, потому что его загружали последним, а вещи других пассажиров разместили таким образом, что не предусмотрели для него адекватного пространства. Когда мы поняли, в чём дело, возражать и возмущаться было поздно – наш самолёт уже бежал по взлётной полосе. Перед нами извинились, сказали, что в следующий раз, т. е. на ночной рейс, загрузку багажа начнут с гроба, и предложили перекантоваться несколько часов в гостинице, до прилёта московского самолёта, т. к. для его пассажиров были зарезервированы все места.

Меня слегка покачивало. Между Москвой и Магаданом восемь часовых поясов, сбился мой биологический ритм. Я не могла бы сказать, сколько суток не спала, сколько не ела. Паламодыч ориентировался лучше меня и решительно сказал, что мы должны пойти поесть. Ни ресторана, ни столовой в аэропорту не существовало, но был буфет, где торговали в основном водкой, а из съестного предлагали варёные куриные ножки. Ни о чём меня не спрашивая, Паламодыч взял две порции. И тут я почувствовала, что очень голодна. С жадностью набросилась на эти ножки, и было ужасно стыдно своего зверского аппетита – ну как же могу испытывать какое-то удовольствие, когда Алик умер?! И как бы самой себе выдавала индульгенцию необходимо подкрепиться, иначе не хватит сил добраться до Москвы. «Но в память об этой слабости уже никогда в жизни курицу в рот не возьму!», заклинала свою совесть.

…Как бы не так ем как миленькая!… Всё проходит, и не проходит ничто…

Потом в гостиничном номере мы спали как убитые, вставали, шли в буфет, ели всё те же куриные ножки и опять заваливались спать. Пару раз в дверь стучала дежурный администратор и спрашивала, не готовы ли мы освободить номер, т. к. прибыли пассажиры московского рейса, и гостиница была переполнена. В конце концов, мы покинули номер, на радость дожидавшихся под дверью следующих постояльцев.

Когда в аэропорту мы предъявили свои билеты для регистрации, выяснилось, что нас давно дожидаются, и сразу же, до объявления на посадку, провели на взлётное поле. Там возле самолёта стоял транспортёр с гробом Алика. Смущённые служащие аэропорта сказали, что специально привели нас показать, что пытались сделать всё от них зависящее загрузку багажа на этот раз, действительно, начали с гроба, но размеры его не соответствуют стандартам, и он не входит в самолёт – гроб невозможно было внести и развернуть, чтобы поставить вдоль пространства багажного отделения, потому что он оказался слишком длинным, по этой же причине оставить его в поперечном положении тоже не получалось – тогда не закрывались двери люка… Да, не пожалели сеймчанцы материала для Алика, просторное цинковое ложе ему соорудили!.. Нас заверили, что это можно будет исправить на следующее утро, когда откроются мастерские, и тогда цинковую оболочку укоротят и уменьшат с боков.

В гостиницу возвращаться было бессмысленно – мы знали, что там нет свободных мест, и на транспортёре вместе с гробом поехали на склад.

Склад представлял собой отгороженную часть взлётного поля, внутри которой под навесной крышей был деревянный настил размером примерно в 200 х15 метров, заставленный прибывавшим на самолётах грузом, и метрах в 20-ти от этого сооружения стояла будка для сторожей.

Сторожей было трое. Они играли в карты и грызли яблоки. Предложили яблоки и нам, сказав, что они всё равно сгниют на складе. А вот остаться в дежурке не разрешили, сославшись на то, что это запрещено регламентом. На самом же деле было очевидно на чёрта нужны им, в их тёплой компании, эти два похоронщика. Что ж, их можно было понять. Они и так уже проявили чрезвычайную любезность, найдя для гроба место под крышей. Мы поплелись туда же и устроились рядом с Аликом.

Было темно, тихо и сыро. Накрапывал мелкий тёплый дождик. Мы сидели посреди картонных коробов с холодильниками, телевизорами и какими-то другими приборами. Почти вся техника была сгруппирована под навесом, лишь несколько коробов там и сям стояли во дворе склада под открытым небом. Там же стояли ничем не прикрытые деревянные ящики с яблоками. Под дождём яблоки начали гнить, от них шёл сладковатый удушливый запах. Я представила себе, как эти яблоки везли на поезде из Молдавии или Крыма до Хабаровска, потом на самолёте доставили сюда. И теперь они гнили. «Ну, какая экономика может такое выдержать? – думала я. И какой болью это зрелище отозвалось бы в душе Алика».

***

Не знаю, предвидел ли Алик, что СССР рухнет уже при жизни нашего поколения, но что экономика выдыхается, что страна неотвратимо движется в тупик, представлял себе очень хорошо. И воспринимал происходящее, как личную смертельную болезнь. Еврей по паспорту, он ощущал Россию своей единственной Родиной, и был привязан к ней со всей страстностью своей души.

С невыразимой болью он говорил о том, как хищнически вырубаются леса и мелеют реки, как природа не выдерживает разбоя, который учиняет ей ничем не дорожащее и ни за что не несущее ответственности советское чиновничество.

Как-то он пришёл домой в большом возбуждении:

Мне предлагают уйти из Университета и полностью переключиться на экологию. Обещают кучу денег и оплачиваемые поездки, куда и сколько захочу. Что думаешь?

Куча денег нам бы очень пригодилась и, при формальной обязанности ездить по стране, тебе морально легче было бы удирать от родной мамочки. Но вся эта забота правительства об экологии – чистая показуха. Последнее слово всегда будет за кем-то «сверху». Сейчас ты сталкиваешься только с Университетской администрацией, и то, сколько нервов на это тратишь. Но хоть за письменным столом ты человек свободный и ни от кого не зависишь. Работая в экологии, ты будешь связан по рукам и ногам, будешь биться, переживать, а сделать всё равно ничего не сможешь.

Как всегда, молчание было мне ответом. Алик удалился размышлять в другую комнату.

…Из Университета он не ушёл…

***

Не только беды России воспринимал Алик как личное горе. Он будто держал руку на пульсе планеты, и каждый его срыв воспринимал как удар, нанесённый непосредственно ему.

Расскажу об одном из многочисленных случаев, которым была свидетельницей.

Как-то мы с ним гуляли в лесу и пребывали, как мне казалось, в прекрасном расположении духа. Я упивалась видом всяких там цветочков, листочков и бабочек. Мельком взглянув на пребывавшего, по своему обыкновению, в глубокой задумчивости Алика, неожиданно обнаруживаю, что у него совершенно несчастное лицо.

– Что случилось? В чём дело?

Ну, как можно радоваться, да и просто жить спокойно, когда в это же время Пол-Пот уничтожает миллионы людей. Мир «не замечал», когда совершался геноцид армян в 1915 году, потом уничтожение евреев во Второй мировой войне, сейчас то же самое происходит в Камбодже, а мировая общественность, как и тогда, только руками разводит…

…Его касалось всё, всё пропускал через себя…

***

Когда люди из нашего окружения стали покидать страну, относительно себя Алик говорил: «Я поеду в последнем вагоне последнего поезда, и только в случае, если будут насильно высылать. Чем Америку или Израиль, выбираю Биробиджан». А я считала – нужно уезжать, и потихоньку «давила». Следует сказать, мне очень помогала в этом советская власть – обстановка в стране и, в частности, в университете, становилась всё гнуснее. И ещё у меня был сильный аргумент – я говорила, что мы должны сделать это для Наташи. Алик вздыхал, молчал, но какие-то шаги предпринимал. Его приглашали на постоянную работу в Польшу, и, после долгих обсуждений, мы решили, что это может быть промежуточным вариантом – уехать на длительный срок в страну Варшавского Договора, а там, судя по обстоятельствам, ехать дальше на запад, или же вернуться в Союз. Вставал, как всегда, вопрос о его матери, с которой, в случае отъезда, мы должны были бы жить вместе. Я брала на себя обязанность с ней ужиться, в чём Алик сильно сомневался. Он попросил, чтобы я его не дёргала и дала возможность спокойно закончить работу над книгой под предположительным названием «Введение в суперматематику», которую планировал завершить к весне 1981 года.

…Не успел…

***

Алик вполне мог бы записаться русским. Когда в свои 16 лет он пришёл оформлять документы на паспорт, его вызвал к себе начальник отделения милиции и спросил:

– У Вас отец – русский, почему же в своём заявлении Вы выбираете еврейскую национальность?

Меня вырастила мать-еврейка.

Но Вы отдаёте себе отчёт, что, записываясь евреем, обрекаете себя на большие осложнения в жизни, которые имеете все правовые основания избежать? – не унимался представитель власти. (Не от доброты сердечной и не из-за особого расположения к Алику вёл он эти переговоры – тогда была государственная политика – всеми возможными способами снизить официальную численность евреев в СССР).

– Живут же как-то евреи в этой стране, проживу и я, – ответил Алик.

…Всю жизнь он платил за это решение, и никогда не усомнился в своём выборе…

…Если бы меня попросили назвать главные черты его характера, я бы сказала – благородство и мужество…

***

Однажды я спросила Алика:

– Ты за доброту прощаешь Валерке Никольскому пьянство?

Его ответ меня ошарашил:

– Валерка пьёт, чтобы забыться, потому что погряз в диссидентском движении.

Что значит «погряз»? Ты ведь тоже участвуешь в этом движении.

Я? Нет, никогда, – необычайно живо возразил Алик. – Я только один раз подписал письмо в защиту своего товарища и коллеги (имелось в виду письмо в защиту Есенина-Вольпина).

А почему? Ты ведь тоже ненавидишь существующий режим.

– Потому что не нахожу у диссидентов созидательной программы. Все борцы за счастье народное несли этому самому народу только горе и потоки крови. Нет большой разницы между Пугачёвым и Ульяновым, все они преступники.

– А как же декабристы?

– Ну, это святые идеалисты. Им повезло, восстание было задушено на корню, они ничего не успели натворить.

– Значит, своей невинностью они обязаны царю?

Да. Не будь жёсткости Николая I, не было бы святости декабристов.

–Т. е. нет исключений, всегда «русский бунт бессмысленный и беспощадный»?

– Да, и Пушкин это прекрасно понимал. Не только по дружбе сердечной навестил его в Михайловском Пущин. Он приехал ещё и по заданию Тайного Общества, чтобы рассказать о готовящемся восстании, а Пушкин отказался в нём участвовать. И Николай I об этом знал, поэтому приблизил и обласкал. Известно, что во время следствия по делу декабристов он вызвал Пушкина к себе, и они долго беседовали наедине. Мы не знаем, что сказал Пушкин царю, как представлял себе создание для народа достойных условий жизни, и для всех нас это большая потеря.

– Но ты же умный, придумай конструктивную программу.

– Я много размышлял, но ничего не получается, при любом раскладе, всегда народ страдает.

– А если бы ты смог предложить созидательную программу, ты бы ушёл в политику?

Безусловно. Без всякого сомнения.

– Значит, ты убегаешь в математику, как в пьянство?

Несколько поколебавшись, Алик ответил: «В какой-то степени – да».

***

Ночь отмеряла часы своего царствования на складском дворе. Мы с Паламодычем всё также тихо сидели возле гроба.

Знаете, – нарушила я молчание, – это не случайно, что мы никак не можем улететь. Ведь подумать только – нас трижды снимали с самолёта! Да ещё в Домодедове меня пытались отфутболить. Просто Алик не хочет отсюда уезжать. Что ему делать там, в этой душной Москве, откуда он всегда стремился сбежать, где его не ценили, всячески мешали жить и работать. Он, учёный мирового уровня,  выпустивший множество кандидатов и докторов наук, создавший свою школу, наметивший новое направление в науке, формально не был даже профессором, так и ушёл из жизни старшим научным сотрудником! И вот теперь в университете оплакивают его смерть, Вас прислали, деньги выделили. Что, я должна быть за это благодарна?! А я хочу  всех их послать к чёрту! И предупреждаю, не допущу никакого присутствия официальных лиц на похоронах, просто выставлю. Вы уж лучше заранее им скажите, чтобы не смели являться. Алик жил среди них как в тюрьме, и, по иронии судьбы, здесь, в краю ГУЛАГа, чувствовал себя свободным человеком. Представляете, – продолжала я, – как было бы  хорошо похоронить его здесь, на высоком морском берегу,  поставить пирамидку, какие ставят на могиле неизвестного солдата, потому что он, действительно, всю жизнь воевал. Тихо, неброско, но от этого не менее самоотверженно и мужественно. А на верхушке пирамидки установить не пятиконечную звезду, не крест и не могендовид, а что-то вроде лампочки, да и саму пирамидку покрыть фосфоресцирующей краской, чтобы она светилась, как маяк, и её видели идущие в Магадан корабли…

– И вы так поступите? Решитесь? – спросил Паламодыч.

Нет, не решусь, – честно призналась я. – Мне не выдержать напора общественного мнения, кишка тонка. А для извинения собственной слабости у меня есть предлог – я должна привезти Алика его матери, чтобы она попрощалась с сыном…

И мы снова надолго замолчали…

Весна 1980 года, Новосибирск, последняя фотография

Дождик всё накрапывал, было влажно и душно. Казалось, каждая капля, как маленький молоточек, прибивает воздух к земле. И вместе со сгущающимся воздухом всё сильнее становился запах гнили. Яблоки разлагались с удивительной быстротой. И мы, на этом аэрофлотовском складе, были участниками Божественной Комедии, той её части, когда «всё» превращается в «ничто»…

С тех пор я знаю запах смерти – смерть пахнет гниющими яблоками…

Сладковатый запах вызывал дурман, в голове всё начинало путаться. Наверно, подобное испытывают курильщики кальяна… Я встала с деревянного настила, на котором мы сидели, сказав: «Пойду немного пройдусь».

Между складом и собственно взлётным полем было промежуточное пространство, заросшее какой-то низкорослой растительностью. Я пошла по этой «нейтральной полосе», споткнулась и упала. Было не больно, но очень обидно. И тут меня прорвало. Завыла в голос. Каталась по земле, билась в истерике, кричала и голосила. Потом забылась. Не знаю, сколько времени это продолжалось. Очнувшись, обнаружила, что лежу на животе, зарывшись лицом в землю. Нос щекотал какой-то необычайный запах. Это был терпкий, острый, будоражащий и свежий запах, его хотелось вдыхать до бесконечности. Вокруг была кромешная тьма, но почему-то я знала, что запах этот зелёный, как хлорофилл. Так вот он запах тайги, за которым уезжали ребята-туристы! За этим запахом убегал Алик! Для меня он стал запахом жизни, я жадно вбирала его в себя. И, будто на экране сверхсовершенного медицинского прибора, видела, как очищаются мои мозги, как спадает обволакивающая их пелена. Вот мозги уже полностью ожили, запульсировали от притекающей к ним свежей крови, а я всё вдыхала и вдыхала этот животворный запах, и не хотела остановиться. Я запасалась на будущее, на всю оставшуюся жизнь…

Наконец я поднялась, разорвала на себе нижнюю рубашку и вытерла лицо, на котором смешались слезы, сопли, слюни, как-то автоматически отметив, что могу так хорошо обтереться, потому что рубашка из чистого хлопка, и что ещё раз прав Алик, отучивший меня от нижнего белья из искусственных тканей – что бы я сейчас делала, в нейлоновых-то кружевах?! – и пошла к складу.

Где вы пропадали так долго? – в голосе Паламодыча cлышалась тревога.

Училась жить дальше, – ответила я, потом сказала – Мы с вами понапрасну теряем время. Ведь, когда начнут работать мастерские, пока там будут уменьшать объём гроба, мы не успеем на утренний рейс и потеряем ещё 12 часов.

Так что же делать? Я мог бы исправить всё сам, меня и выбрали, потому что в университете знали, что способен что-то делать своими руками, а в непредвиденных обстоятельствах это могло оказаться полезным, но ведь у нас нет инструментов.

Значит, их надо достать.

Я пошла к сторожам. Они сказали, что у них инструментов нет, но, возможно, мне могут помочь пожарники. Их ангар находился метрах в трехстах от склада. Пошла туда. Пришлось долго стучать – пожарники «спали как пожарники». Но, наконец проснувшись и выслушав просьбу, они тут же снабдили меня всяческими молотками, кувалдами, зубилами и ещё Бог знает чем. Они искренне сожалели, что сами не могут помочь, потому что во время дежурства не имеют права ни на шаг отойти от своего ангара. Со всем этим инструментом я вернулась под навес, и мы принялись за работу.

Паламодыч бил кувалдой по цинковому гробу, чтобы уменьшить его объём за счёт пустот между ним и гробом деревянным. Под ударами цинковые листы прогибались, и скреплявшие их гвозди вылетали, от чего нарушалась целостность гроба. Надо было заново цинковые листы «сшивать». Мы с пожарниками не предусмотрели, что, помимо инструментов, понадобятся ещё и гвозди. Снова их будить не хотелось, и на лежащем во дворе валуне, как могла, я выпрямляла вылетевшие гвозди. Паламодыч и вправду оказался умельцем, этими кривыми гвоздями он сумел заколотить образовавшиеся щели. К утру ладони у него были в волдырях, но гроб соответствовал нормативным стандартам.

Ничто больше не помешало нам покинуть Магадан. Утренним рейсом мы улетели.

Конец и начало

В Домодедово нас ждали 3-4 молодых математика (или физика?), сопровождавшие похоронный автобус. Наверное, я должна была бы их знать, но в тот момент никого не узнавала. Алика повезли в морг при Институте Склифосовского.

Был июль 1980 года. Москва готовилась к Олимпийским играм. Повсюду стояли милицейские посты, москвичам предложили по возможности уехать из города, въезд в столицу строго ограничили, на пустынных улицах редки были автомобили, т. к. движение транспорта лимитировали. Наш автобус многократно останавливали и проверяли документы.

…Да, неудобным человеком был Алик в жизни, неудобным остался и в смерти…

Позже я узнала, что была организована специальная «Комиссия по похоронам Березина», и задним числом оценила любовь, внимание и заботу, которые были проявлены.

Всем, кого в тот момент не заметила и не поблагодарила – низкий поклон…

На следующий день были похороны. Со дня смерти Алика прошло много времени, и прощание возможно было только перед закрытым гробом. Но Э.А. сказала, что хочет увидеть сына, и попросила, чтобы для неё гроб открыли. Мы с ней вдвоём прошли в помещение морга. На лице Алика уже проступили сине-лиловые пятна. Э.А. подошла к гробу и начала ласкать это изменившееся лицо. Кожа под её пальцами стала отваливаться. Она перемещала руку на другое место, и новые куски лица отпадали.

Господи, как же ей не страшно? – прошептал стоявший возле меня рабочий морга.

Ей не страшно, – также шёпотом ответила я, – она патологоанатом.

Потом гроб закрыли, и началось прощание. Оно было теплым, искренним и невыразимо горьким. Присутствовали только близкие Алику и мне люди. Первым говорил Володя Тихомиров, и он сказал всё, что я, как член семьи и не математик, сказать не могла – что Алик был на подъёме, на взлёте, что годы придали ему мудрости, не притупив творческого потенциала, что среди сверстников он сохранился лучше многих и в работе своей оставался молодым, а научная общественность только начала понимать истинную ценность его работ, и он был на пороге славы… Потом говорили Никита Введенская, Виктор Паламодов, Рената Каллош, кто-то ещё, но, погружённая в свои мысли, больше никого не слышала…

…Не дожил, не долюбил, не увидел взрослой свою дочь, не успел сделать всё, на что был способен, не дождался заслуженного признания…

А потом надо было жить дальше. Я перебралась на Винницкую, так как нельзя было оставить Э.А. одну. Мы не ужились с ней при жизни Алика, теперь нам предстояло жить вместе, когда его не стало.

Попытались навести порядок в его бумагах, разобраться в рукописях. Приходили друзья-математики и ученики Алика, стал вопрос о посмертном издании его незаконченных трудов.

…Уже после смерти Алика заботами Кириллова, Паламодова, Шубина, Шварца, Огиевецкого, Фрадкина, Лейтеса были изданы «Introduction to Superanalysis», «Введение в алгебру и анализ с антикоммутирующими переменными», «Уравнение Шредингера», «Лекции по статистической физике»…

Прояснив для себя, что предстоит сделать в память об Алике, математики разъехались догуливать летние каникулы.

Мы с Э.А. остались вдвоём.

Видеть никого не хотелось, телевизионная трескотня раздражала, мы не включали даже радио. Разложили, как могли, не понадобившиеся на первых порах бумаги Алика, прибрали в квартире. Стало светло, пусто и никак. У меня было впечатление, что даже пыль не собирается. Казалось, мы находимся внутри стеклянной призмы с толстыми прозрачными стенками, не пропускающими никаких проявлений земной жизни. Да они были и не нужны. Будто мы уже переместились в Чистилище, и только не заметили перехода в другой мир…

В прежней жизни большую часть своего времени Э.А. проводила за чтением. Но теперь читать не могла – не способна была сосредоточиться ни на чём, кроме своего горя. Я понимала, что нельзя её оставлять наедине с собственными мыслями, и предложила читать ей вслух. Э.А. любила Чехова. Его сдержанность, интеллигентность, скрытый юмор, пальпируемые за банальными словами слои глубоких противоречивых чувств были ей близки. Мы остановились на чеховских рассказах. Э.А. особенно любила «Ионыча», его мы перечли несколько раз. И ещё нам обеим был созвучен Мандельштам:

...Твердь умолкла, умерла,

С колокольни отуманенной

Кто-то снял колокола.

И стоит осиротелая

И пустая вышина,

Как простая башня белая,

Где туман и тишина…

А потом мы шли на кухню, пили вечерний чай, нагружались прописанными обеим транквилизаторами и расходились по своим комнатам. Тогда я не знала, что совсем другие лекарства нужно было давать Э.А.

…Советская психиатрия запятнана делами диссидентов, когда их сажали в психушки за невозможностью отправить в тюрьму. Но есть менее громкое, но весьма пагубное для широких слоёв населения влияние государственной политики на эту область медицины. Согласно официальной морали, строитель коммунизма по определению не мог не являться оптимистом, и понятие депрессивного состояния практически исключили из медицинского обихода. Только во Франции я узнала, что депрессия у пожилых людей часто ведёт к сенильному склерозу. Э.А. надо было лечить не транквилизаторами, а антидепрессивными средствами…

В конце лета я уехала на несколько дней в Ригу, чтобы забрать Наташу. В моё отсутствие Э.А. вышла на улицу и не смогла найти дорогу домой. Она забыла свой адрес и фамилию, помнила только, что у неё есть сын Алик и просила его позвать. По возвращении в Москву я отыскала её в больнице им. Кащенко.

…Э.А. часто цитировала: «Не дай мне Бог сойти с ума, нет, легче посох и сума»… Молитва её не была услышана…

Она пережила Алика на три с половиной года…

Как известно, необычайные встречи случаются в жизни. Мне суждено было узнать, что не менее странные совпадения бывают и в смерти.

Недели через две после похорон позвонила Светка:

Что ты сидишь как в небытии. Нельзя же так. Жизнь продолжается.

Ну, и как же продолжается жизнь?

Да вот, Высоцкий умер, – сказала Светка, и сама смутилась от прозвучавшего неудачного каламбура.

На меня же напал безудержный истерический смех. И это известие, как контршок, вернуло меня к реальной жизни.

Через несколько месяцев, по делам, связанным с изданием «Введения в суперанализ», понадобилась выписка из наследственного дела Алика.

…В те времена считалось, что у советского человека не должно быть никакой частной (тогда говорили «личной») собственности. Поэтому единственным учреждением, занимавшимся наследственными делами граждан Москвы и Московской области, была Нотариальная контора N1, вернее, один из 4-х её отделов. Контора располагалась на Кировской в доме постройки начала ХХ века. Наследственный отдел занимал последний, четвёртый этаж. А если учесть, что потолки в этом здании были под 5 метров, то добраться туда при отсутствии лифта было, как подняться пешком, по меньшей мере, на 7-й этаж. И тут оказывалось, что на этом этаже, в отличие от остальных, нижерасположенных, темно от народу. На столицу и её предместья всё-таки набиралось достаточно людей, обладавших каким-то материальным или интеллектуальным достоянием, чтобы их наследники так заполонили просторные коридоры старого здания, что яблоку негде было упасть.

Мои посещения нотариуса протекали по следующей схеме. После работы, как правило с тяжёлыми продуктовыми авоськами, тащилась я на этот 4-й, а практически 7-8-й этаж и записывалась на приём. Затем на назначенный день брала отгул и часами просиживала в очереди, после чего принимавшая посетителей нотариус в две минуты под идиотским предлогом меня отфутболивала. В конце концов я устроила скандал. На пике нашей стычки нотариус схватила меня за плечо и приказала идти вместе с ней куда-то в глубь коридора, за табличку с надписью «Посторонним вход запрещён». Мы вошли в помещение размером примерно в 16 квадратных метров. Две трети его от пола до потолка занимала гора из сваленных в кучу папок, в каждой из которых находилось по индивидуальному наследственному делу. Мебель была представлена единственным венским стулом со сломанной спинкой.

Вот, – сказала мне блюстительница права, – среди этих папок находится нужное вам дело. У нас нет архивариуса. Хотите – ищите сами.

Она ушла, а я принялась перебирать и перетаскивать папки. Так сгибалась и разгибалась часа четыре. В какой-то момент с горы свалилось одно из дел, я чуть на него не наступила! На папке было написано: «Владимир Семёнович Высоцкий». Бережно её подняла и положила на венский стул. В конце концов, нашла дело Алика. Тогда села на этот полусломанный стул, положила обе папки себе на колени и стала их тихонько покачивать, как убаюкивают детей. Я сидела и думала о них, таких разных. Один – народный поэт-певец огромной страны, другой – известный во всём мире учёный, оба евреи-полукровки, до последнего вздоха преданные своей Родине – России, страдавшие вместе с ней её бедами, и прожившие свои недолгие жизни под гнётом государственной власти, которая относилась к ним, как мачеха к неугодным ей пасынкам…

…А вокруг валялись другие папки, с другими судьбами, и передо мной было материализованное воплощение постулата «перед смертью все равны»…

Потом я встала, оставила Володю Высоцкого на стуле и пошла оформлять наследственные бумаги…

И была ещё одна несостоявшаяся встреча с Высоцким, когда захоранивала урну.

Согласно семейной традиции, Алика кремировали. У нас была могила на Востряковском кладбище. Но мне казалось, что будет правильным, если хотя бы после смерти Алик полежит один и отдохнёт от всех. Официально на Востряково новые захоронения были запрещены. Тут снова помог Университет. Всё тот же Паламодыч принёс мне соответствующую бумагу, отпечатанную на официальном бланке, с гербовыми печатями и за подписью ректора. После неизбежной беготни между кладбищенской администрацией и московскими властями разрешение было получено.

Я выбрала место для могилы на пересечении двух неглавных дорожек. Мне представлялось, оно больше всего подходит Алику – один, но не одинокий, там время от времени проходят люди, слышны их голоса, он как бы будет продолжать участвовать в жизни.

Ставить традиционное железное ограждение по периметру участка не хотелось – Алик и так всю жизнь был за решёткой, пусть хоть в смерти полежит на свободе. А сама могила мне виделась как реплика русской природы, которую Алик нежно любил, среди которой много бродил...

Всю площадь участка преобразовали в высокий, покрытый зелёным дёрном холм, сохранив как бы прорастающие из него берёзу и липу. В качестве надгробного камня хотелось положить простой необработанный валун, какие встречаются на среднерусских просторах. Но тут оказалось, что приобрести его чрезвычайно трудно. Кто-то сказал, что для могилы Владимира Высоцкого геологи притащили на себе из тайги метеорит. Марина Влади, жена Высоцкого, хотела его установить, но родители поэта воспротивились и предпочли нечто безумное, с гитарой и вздыбленными конями. «Попроси Марину уступить тебе метеорит», – посоветовали друзья. Вначале я загорелась, но потом подумала: «Метеорит этот уже пропитан любовью геологов к Высоцкому. Алик достоин своего, личного камня, пусть он и не будет вестником с неба». В конце концов договорилась с рабочими кладбища, и они нашли валун, какой искала. Его уложили на правой стороне холма, наискосок от деревьев.

В таком виде могила простояла больше десяти лет. Но земляной холм надо было много раз подправлять, т. к. он оседал. Зелёный газон требовал регулярного ухода. Стало очевидным, что без постоянного присмотра могила быстро разрушится. А я не вечная, что до Наташи, то она далеко, в другой стране. Правы были наши предки, признававшие на местах захоронения только камень.

Поразмыслив, решила насыпной холм закрыть мрамором. Всезнающие рабочие кладбища сказали, что могилу взрослого человека следует облицовывать мрамором чёрного цвета. Но у Алика была светлая душа ребёнка, и я предпочла мрамор белый.

И. Тютин, Д. Гитман и Б. Воронов на могиле Ф. А. Березина. Снимает С. Конштейн

Получился светлый цоколь высотой в полметра, со скошенными, несимметричными, но гармоничными с окружающим ландшафтом боковыми стенками. Цоколь как бы естественно поднимается из земли. Валун положили на прежнее место, с правой стороны цоколя. Во всю протяжённость его верхней поверхности выложили полосы из того же белого мрамора, но разбитого на небольшие, неодинаковые по размеру куски, – как бы абстрактный образ поверженных берёз на могиле Березина.

А на левой стороне белого цоколя, будто вырываясь из земли и прорывая мраморную облицовку, взмываются высоко в небо два живых стройных дерева. В их основании выбита надпись

Березин

Феликс

Александрович

математик

1931-1980

Ну, вот и всё… Земной путь Алика завершился…

…Однажды на кладбище, по дороге к могиле, меня обгоняла группа женщин. Одна из них, обращаясь к своим спутницам, сказала:

Сейчас мы идём к Березину…

Я невольно включилась:

Тоже иду к Березину. Вы какое отношение к нему имеете?

Женщина смутилась:

Да нет, мы его не знаем, это ориентир…

А я подумала: «Таково предназначение Алика – указывать направление».

И приходя на могилу, не покоя ему желаю, а успокоения, и кричу ему:

У тебя всё больше последователей! К тебе пришло признание! Тебя поняли и оценили!

Приложение

Материалы из архива Ф.А. Березина

Письмо ректору Московского Государственного Университета академику Р.В. Хохлову

Глубокоуважаемый Рэм Викторович!

Я считаю своим долгом поделиться с Вами некоторыми соображениями относительно математического отделения механико-математического факультета. Его нынешнее состояние, по моему мнению, не удовлетворительно, а будущее тревожно.

На механико-математическом факультете существует группа профессоров, являющихся крупными математиками, деятельность которых определяет научное лицо факультета, во всяком случае, его математической части. Кажется естественным, чтобы эти люди принимали активное участие в решении жизненно важных для факультета вопросов: приёме новых студентов и аспирантов, конкурсных делах, определении научной политики. Нынешняя администрация факультета, однако, практически полностью устранила наиболее авторитетных математиков от решения всех этих вопросов. Решения принимаются узким кругом лиц, часто оказываются неквалифицированными, никакого способа влиять на них сотрудники факультета, не входящие в эту узкую группу, не имеют. В результате факультету наносится большой вред. По моему мнению, если нынешнее положение вещей не изменится решительным образом, то существует опасность деградации факультета как всесоюзного центра по подготовке высококвалифицированных математиков и как научного центра.

Я хочу привести несколько фактов из различных областей жизни факультета, подтверждающих это мнение.

1. Приём новых студентов.

Это основной вопрос жизни факультета. В настоящий момент происходит перемещение центра тяжести общественных интересов в сторону от точных наук к гуманитарным, что сказывается, в частности, в уменьшении конкурса на наш факультет. С другой стороны, широко развитая система репетиторов маскирует разницу между людьми, натасканными на решение типовых задач, и людьми, имеющими подлинные математические способности. В таких условиях ответственное отношение к приёму приобретает особое значение.

С момента к приходу к власти нынешней администрации факультета приёмом новых студентов руководит заместитель декана М.К. Потапов. В течение этого времени в приёмную комиссию на наш факультет ни разу не входили крупные математики, прекрасно знакомые, к тому же, со школьной программой. К их числу относятся, например, профессора В.Н. Алексеев, В.И. Арнольд, А.А. Кириллов, В.П. Паламодов, доценты А.М. Степин, М.А. Шубин. Этот список далеко не полон. Приёмная комиссия работает неквалифицированно, в результате чего резко снизился средний уровень студентов, а также заметно уменьшилось среди них число талантливых математиков.

Снижение среднего уровня отмечается многими преподавателями, работающими на факультете достаточно долго для того, чтобы иметь возможность сравнивать. Это снижение не отражается в цифрах успеваемости, так как при приёме экзаменов всегда происходит адаптация к среднему уровню студентов. Однако сама эта адаптация иногда принимает чёткие и характерные формы.

Так, например, на кафедре дифференциальных уравнений в целях повышения успеваемости были радикально упрощены экзамены: если раньше на экзаменах студенту предлагались теоретический вопрос и задача, то теперь задача отменена.

Уменьшение числа талантливых математиков среди студентов факультета сказывается на качестве аспирантов. Оно не поддаётся формальному контролю, однако ощущается многими сотрудниками факультета. По-видимому, уменьшение талантливых математиков среди студентов не является секретом и для администрации. Об этом говорит характерный эпизод, произошедший в истекшем году на студенческой математической олимпиаде, проводимой нашим факультетом. По условиям олимпиады все ВУЗы делятся на три группы, причём механико-математический факультет входит в первую группу, а МИИТ (Московский институт инженеров транспорта) наряду с некоторыми другими техническими ВУЗами – во вторую. В прошлом году команда МИИТа в своей группе заняла первое место, далеко опередив всех соперников. На этом основании МИИТ просил о переводе своей команды в этом году в первую группу, в чём ему, однако, было отказано. Тем не менее студенты – члены команды МИИТа попросили у дежурных по аудитории тексты задач первой группы и приступили к их решению. Когда это обстоятельство выяснилось, команда  МИИТа была дисквалифицирована.

Единственное рациональное объяснение, которое, как мне кажется, имеет этот эпизод, состоит в следующем. Администрации прекрасно известно, что в МИИТ поступило некоторое количество очень способных математиков, не принятых на механико-математический факультет. Их участие в команде, конкурирующей с нашей, могло бы лишить нашу команду победы, или, во всяком случае, сделать эту победу менее убедительной.

О характере работы приёмной комиссии можно до некоторой степени судить по следующему факту. Мне известны фамилии одиннадцати человек, победителей московской и всесоюзной школьных математических олимпиад, не принятых в 1975 г. на наш факультет. Этот список заведомо неполон.

В течение многих лет на нашем факультете существовали традиции активного привлечения студентов. Эта работа проводилась на разных уровнях: через школьные математические кружки, организацию олимпиад в Москве и на периферии и, наконец, путём перевода на второй и третий курсы студентов периферийных университетов, прошедших первоначальное обучение на родине. Сотрудники нашего факультета специально командировались в эти университеты для отбора кандидатов на перевод. В настоящее время существует поколение значительных математиков, судьба которых складывалась таким образом. Из них я хочу упомянуть Д. Хаджиева, моего ученика, недавно защитившего докторскую диссертацию, декана математического факультета Ташкентского университета.

Сейчас вся эта работа находится в заброшенном состоянии. Впрочем, надо отметить, что в самое последнее время в связи с указанием ректората была реорганизована вечерняя математическая школа. Однако, в новом виде она существует пока ещё слишком недолго, чтобы можно было судить о её роли в приёме новых студентов.

Полностью прекращены командировки сотрудников факультета в периферийные университеты для отбора среди студентов младших курсов кандидатов на перевод на наш факультет. Это обстоятельство резко снижает роль нашего факультета как всесоюзного центра по подготовке высококвалифицированных математиков.

В истекшем году уже никто не командировался для проведения областных олимпиад.

2. Приём в аспирантуру.

Во время деятельности нынешней администрации произошёл ряд случаев, когда по разного рода странным причинам до вступительных экзаменов в аспирантуру не допускались лица, рекомендованные их научными руководителями. Некоторые из этих лиц – Хованский, Блехер, Зархни, Койтман – вскоре защитили диссертации вне аспирантуры и в настоящее время являются значительными математиками. Подобные происшествия особенно участились в самое последнее время на кафедре алгебры. Не были допущены до аспирантских экзаменов Скорняков, Кифер (рекомендованы Ю.И. Маниным), Лейтес (рекомендован А.Л. Онищиком). Относительно Лейтеса мне известно, что к моменту окончания Университета он имел несколько работ, из которых одна была опубликована, остальные сданы в печать. Кроме того, он был весьма активным комсомольцем. Причиной отказа послужило наличие тройки, полученной им на втором курсе. При таких условиях эта причина кажется чисто формальной.

3. Отношение администрации к сотрудникам. Приём новых сотрудников.

Я считаю, что администрация факультета подходит без должной ответственности к приёму новых сотрудников. По причинам, не имеющим делового характера, не был принят на работу на факультет блестящий математик Габриэлов, несколько лет назад окончивший аспирантуру по кафедре теории функций и функционального анализа (руководитель – профессор В.П. Паламодов). В то же время на факультет принят ряд лиц, не обладающих необходимой квалификацией. В последнее время появилась тенденция зачислять на постоянную работу лиц чисто административным образом, без какого бы то ни было обсуждения их кандидатуры сотрудниками кафедр, на которые эти лица поступают. (Например, в 1976 г. на кафедру теории функций и функционального анализа был зачислен по окончании аспирантуры А.А. Шкаликов, причём сотрудники кафедры никак не были с ним ознакомлены). Такая практика таит в себе очень большую опасность засорения факультета неподходящими кадрами.

Вызывает недоумение политика администрации в отношении совместителей. Кажется очевидным, что для этой цели должны приглашаться лишь крупнейшие математики Советского Союза, либо специалисты в тех областях математики, которые на факультете представлены недостаточно. Однако, фактически дело обстоит так не всегда. Например, на кафедре теории функций в качестве совместителей на факультете работают: И.Н. Гельфанд, А.В. Витушкин, А.А. Гончар, С.Б. Стечкин, А.К. Гущин. Я считаю, что приглашение Стечкина и Гущина ничем не оправдано. С.Б. Стечкин является известным математиком и хорошим лектором. Однако, он является специалистом по теории функций, очень сильно представленной на нашем факультете основными сотрудниками кафедры и по своему научному уровню он над ними существенным образом не возвышается. Что же касается А.К. Гущина, то он является весьма второстепенным специалистом по дифференциальным уравнениям. Другими словами, не только его научный уровень недостаточен, с моей точки зрения, для приглашения на наш факультет в качестве совместителя, но даже его математическая специальность не имеет никакого отношения к той кафедре, на которую он приглашён.

Администрация факультета пренебрежительно относится ко многим сотрудникам. Одним из примеров такого отношения является невключение ряда крупных математиков, работающих на факультете, например, профессоров А.А. Кириллова и В.П. Паламодова с состав учёных советов факультета.

Другим примером служит укоренившаяся в последнее время практика, когда конкурсная комиссия не выносит никакого решения по поводу того или иного сотрудника, откладывая своё решение на год или более. Среди сотрудников, оказавшихся в таком положении, находится, например, талантливый математик, доцент А.М. Виноградов. Его переизбрание откладывается уже в течение двух лет. Однако, особенно возмутительной является история с профессором Г.Е. Шиловым, который не был переизбран на очередной срок и вскоре после этого умер. Г.Е. Шилов был не только крупным математиком, безраздельно связавшим свою судьбу с механико-математическим факультетом, но и блестящим педагогом, автором очень популярных учебников, одним из создателей курса функционального анализа на нашем факультете (так наз. «Анализ III»). Заслуги Г.Е. Шилова перед нашим факультетом очень велики и его отсутствие будет сказываться ещё длительное время.

Не желая дольше терпеть пренебрежительное отношение к себе со стороны администрации, с факультета уже уволился ряд сотрудников, среди них – крупный математик, ведший очень активную педагогическую работу на факультете, доктор физико-математических наук А.Л. Онищик.

В случае, если обстановка на факультете не будет оздоровлена, его примеру могут последовать другие сотрудники, составляющие в настоящее время научное ядро факультета.

4. Научная политика.

В условиях математического отделения нашего факультета администрация не имеет возможности предписывать сотрудникам темы их научной деятельности. Поэтому научная политика может состоять лишь в том, чтобы приглашать учёных со стороны для усиления того или иного направления и в установлении контактов с различными научными центрами.

По моему мнению, научная политика нынешней администрации факультета неудовлетворительна. Прежде всего сошлюсь на уже приведённый пример. Несмотря на то, что теория функций очень сильно представлена на нашем факультете, на работу в качестве совместителя привлечён специалист в этой области С.Б. Стечкин. С другой стороны, хотя математическая физика находится отнюдь не в таком хорошем положении, с факультета уволены физики-теоретики, привлечённые И.Г. Петровским для её усиления.

Более того, одному из виднейших советских специалистов в области математических вопросов квантовой теории поля профессору А.С. Шварцу было запрещено читать спецкурс по квантовой теории поля. Этот спецкурс читался на общественных началах и был прерван в середине года. Аналогичным образом администрация прервала работу на нашем факультете видных математиков, специалистов по математической экономике, сотрудников ЦЭМИ, Б.С. Митягина и А.Б. Катка, хотя математическая экономика не относится к числу дисциплин, представленных на факультете сколько-нибудь удовлетворительным образом. Тем самым были ликвидированы в зародыше намечавшиеся научные контакты между нашим факультетом и ЦЭМИ.

Вообще в традициях нашего факультета всегда было очень свободное представление активно работающим математикам, не являющимся сотрудниками факультета, возможности вести семинары или спецкурсы на общественных началах или же за почасовую оплату. Это всегда сильно повышало тонус работы со студентами и служило гибким средством для усиления тех научных направлений, которые в этом нуждались. Нынешняя администрация впервые стала регламентировать такую деятельность, причём способом никак не скоординированным ни с научной ценностью, ни с популярностью у студентов тех или иных спецкурсов или спецсеминаров.

Наконец, я хочу отметить, что в последние годы крупные научные международные центры: Принстонский институт перспективных исследований (США), Оксфордский университет (Англия), ЦЕРН (Швейцария) проявили большую заинтересованность в установлении контактов в нашим факультетом, пригласив некоторых сотрудников[1]. Однако, администрация факультета под различными надуманными предлогами сорвала эти контакты. Я считаю, что этим был нанесён ущерб развитию математики в нашей стране.

Я хочу воспользоваться случаем и высказать также своё мнение о мерах, необходимых для улучшения работы факультета.

1. Во главе факультета должна стоять администрация, состоящая из крупных учёных, пользующихся большим профессиональным авторитетом. В первую очередь это относится к декану факультета. В настоящее время, как мне кажется, на существует лица, которое могло бы с одинаковой компетентностью руководить как механическим, так и математическим отделением факультета. Может быть следует в связи с этим предусмотреть должность заместителя декана по механическому отделению, на случай, если деканом является математик, и заместителя декана по математическому отделению, на случай, если деканом является механик.

2. Я считаю, что одной из причин неудовлетворительного положения на факультете является непроницаемый покров таинственности, которым нынешняя администрация окружает все свои действия. Этот вопрос мне кажется очень важным. Деятельность администрации должна быть гласной. Для достижения этой цели представляется полезным следующее:

а) Ежегодные отчёты администрации должны перестать быть формальностью.

Для этого сотрудникам факультета следует заблаговременно, не позже, чем за две недели, рассылать повестки, в которых должен быть приведён текст отчётного доклада или хотя бы его краткое изложение.

б) О каждом заседании деканата должен вывешиваться бюллетень с перечнем рассмотренных вопросов, решениями, списком присутствовавших лиц.

Этот бюллетень должен храниться, сотрудники факультета должны иметь возможность при желании ознакомиться с любым из этих бюллетеней, администрация в своей деятельности не должна руководствоваться никакими решениями, не зафиксированными в них.

в) В случае приёма на работу нового сотрудника, необходимо предварительно проводить заседание кафедры, на которую этот сотрудник принимается. На заседании должен быть заслушан доклад заведующего кафедрой или представителя администрации о научных достижениях рекомендуемого лица.

На это заседание следует приглашать сотрудников других кафедр, имеющих с ним общие научные интересы.

г) Учёные советы должны обсуждать кандидатуры всех лиц, рекомендуемых в аспирантуру сотрудниками факультета. В случае, если чья-либо кандидатура вызывает возражения, возражения эти должны быть высказаны открыто.

3. Следует улучшить состав учёных советов. Как я уже писал, в них в настоящее время не входит ряд очень авторитетных учёных, являющихся основными сотрудниками факультета.

В то же время членами учёных советов являются странные лица, систематически опускающие недействительные бюллетени при голосовании по поводу диссертаций или же голосующие «за» или «против» независимо от качества диссертации. В результате дважды в течение весны этого года возникали позорные ситуации, когда, при наличии лишь положительных устных и письменных отзывов учёные советы провалили диссертации. (Одним из членов учёного совета была даже сделана попытка морально оправдать такое поведение совета ссылкой на тайну голосования). В обоих случаях, во избежание более крупного скандала, учёные советы признавали «недействительными» протоколы счётной комиссии, с тем, чтобы получить возможность голосовать вторично.

4. Мне кажется, что следует восстановить давнюю традицию, согласно которой каждый активно работающий математик, не являющийся сотрудником факультета, мог при желании вести спецсеминар для студентов или читать спецкурс на общественных началах или за почасовую оплату. Никаких формальностей, кроме разрешения заинтересованной кафедры, для этого требовать не нужно.

5. Я считаю, что для полнокровной жизни математического отделения нашего факультета на нём должны развиваться не только традиционные направления, имеющие внутриматематическое значение, но и математические основы других наук.

Наиболее существенными здесь мне представляются:

а) Математическая физика в широком смысле слова, включающая в себя математические основы квантовой механики, статистическую физику и квантовую теорию поля.

б) Математическая биология.

в) Математическая экономика.

Наиболее благополучно в настоящее время обстоит дело с математической физикой. Что же касается математической биологии и математической экономики, то они представлены на факультете крайне слабо. Однако в Москве существуют серьёзные математический коллективы, занимающиеся математической биологией и математической экономикой. Я думаю, что следует поощрять их сотрудничество с нашим факультетом.

В перспективе мне кажется целесообразным создание кафедр математической физики, математической биологии и математический экономики.

Приведённые в этом письме оценки деятельности администрации, а также оценки некоторых математиков, являются моими личными и поэтому, возможно, субъективными. Однако, я знаю, что они разделяются рядом сотрудников факультета.

Что касается приводящихся здесь фактов, то они также могут быть подтверждены рядом сотрудников факультета.

Ф.А. Березин

Механико-математический факультет,

кафедра теории функций и функционального анализа.

Москва, 1977 г.

Правлению Московского математического общества

В последние годы участились конфликты при защите докторских диссертаций. Их причиной частично является разнобой в требованиях к уровню диссертаций, а частично, к сожалению, соображения, лежащие вне математики.

Я думаю, что Московское Математическое Общество не должно оставаться в стороне от этих конфликтов, во всяком случае, когда речь идёт о диссертациях членов Общества.

По моему мнению, всякий раз, когда член Общества готовится к подаче докторской диссертации, у правления Общества должно быть чёткое мнение о качестве работы. В случае если правление считает предлагаемую диссертацию удовлетворяющей необходимым требованиям, оно должно поддержать диссертанта, в противном случае рекомендовать ему воздержаться от подачи диссертации. Поддержка диссертации может, по усмотрению правления Общества, принимать разнообразные формы, но обязательно должна включать в себя создание определённого общественного мнения. (Кроме этого возможны, например, выступление на защите, или, при необходимости, официальный запрос в ВАК).

В случае возникновения до защиты диссертации конфликта, мне кажется разумным просить лиц, авторитетных в той области математики, которой принадлежит диссертация, и выбранных по согласованию с диссертантом и его противниками, разобраться в существе спора. После этого должна состояться встреча всех заинтересованных лиц для детального обсуждения. В некоторых случаях отчёт о такой встрече, может быть, будет целесообразно публиковать в УМН в разделе «математическая жизнь в СССР».

Целью такого обсуждения является создание чёткого и обоснованного общественного мнения о качестве предлагаемой диссертации и существе возражений против неё.

Я думаю, что предлагаемая мной инициатива Московского Математического Общества содействовала бы установлению общепризнанных критериев уровня работ, которые могут защищаться в качестве докторских диссертаций и имела бы большое моральное значение. Она содействовала бы также увеличению престижа Московского Математического Общества.

Ф.А. Березин.

Я сказал и тем спас свою душу[2]. 17.02.70 г.

Примечания

[1] Ф.А. Березин не указывает, что эти три приглашения были получены лично им, но, скорее всего, и не только им (прим. Е.Г. Карпель) 

[2] Латинское выражение Dixi et animam levavi – сказал и облегчил душу – здесь намеренно перефразировано и усилено (прим. Е.Г.Карпель)

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:
Всего посещений:




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer12/Karpel1.php - to PDF file

Комментарии:

Артур Ким
Москва, Россия - at 2010-10-27 19:46:14 EDT
Спасибо большое вам,Елена.Я сам учился на мехмате у Смолянова.И на его семинарах часто всплывала фамилия вашего мужа в самом благожелательном контексте.Я восхитился гражданским мужеством вашего мужа,прочитав его послание Хохлову.Светлая ему память
Борис Дынин
- at 2009-07-24 11:25:31 EDT
Ф.А. Березин погиб в 1980 г. Тогда еще: Эмиграция - трагическое приключение (в том числе и удачная., как сказал Бормашенко. Разве не так? А этом суть замечания, а обаяние (если не зэк, то и это бывало) и кастрация (у кого - как) - это вокруг сути.
Эдмонд
Хайфа, - at 2009-07-24 11:15:05 EDT
Бормашенко
Ариэль, Израиль - at 2009-07-24 10:02:58 EDT
Тонкий, честный текст. Какое море еврейского таланта выплеснулось в России. Прокурорский тон, взятый авторами "Гостевой" - неуместен. С высоты нашей сегодняшней правоты обвинять оставшихся в России - безнравственно, они испили свою чашу. Россия - страшная, чудовищная но обаятельная страна; уехать из нее по-настоящему, без самокастрации невозможно. Эмиграция - трагическое приключение (в том числе и удачная).
////////////////////////////////////////////////////////
Я человек не очень эмоциональный, мне непонятно, какая такая "самокастрация" возможна при выезде из "страшной, чудовищной страны"? Это что - форма мазохизма? Ну да, и у меня есть "ностальжи" по ряду позиций - ну там экллеры из ресторана "Прага" в 60-70 годах, их же рулетам, по армейской тушёнке, на которую я готов сегодня променять ужин в ресторане, по паре букинистических магазинов на Арбате, сейчас снесённых, которые обеспечивали меня в моих потребностях. Вот, пожалуй и всё!
Ностальжи типа "самокастрации", это действительно уже мазохизм.

Бормашенко
Ариэль, Израиль - at 2009-07-24 10:02:58 EDT
Тонкий, честный текст. Какое море еврейского таланта выплеснулось в России. Прокурорский тон, взятый авторами "Гостевой" - неуместен. С высоты нашей сегодняшней правоты обвинять оставшихся в России - безнравственно, они испили свою чашу. Россия - страшная, чудовищная но обаятельная страна; уехать из нее по-настоящему, без самокастрации невозможно. Эмиграция - трагическое приключение (в том числе и удачная). Очень трудно видеть страну, в которой вырос, ведь не видим же мы воздух. Единицы в 70-е вроде А.Воронеля, рава Зильбера - видели, - на то они и единицы.
Arthur SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2009-07-23 00:57:39 EDT
Елена Карпель написала замечательно талантливое эссе пямяти своего мужа - выдающегося математика и учёного. Ах, как прав Городинский! Как жаль, что Березин не нашёл в себе сил покинуть Богом проклятую страну! Мама...Кому это не понятно...Но можно было уговорить и маму, и не таких мам уговаривали.А могло быть и так - как произошло с одним музыкантом из Большого театра - как только произошла какая-то утечка информации о возможном отъезде,даже просто ещё в стадии разговоров, так Березина и просто убрали.Разве это невероятно? Хочется пожелать автору сделать выбор, которого не смог сделать её муж - навсегда повернуться спиной к той стране и не рваться из Ла-Рошели. Всё-таки это место упрямых - оплот гугенотов!
А на тебе пока что крови нет.
- at 2009-07-22 21:12:13 EDT
Александр Моисеевич Городницкий
Беги от кумачёвых их полотен...
Posted May 5th, 2009 by gandalf
Беги от кумачёвых их полотен,
От храмов их, стоящих на костях.
Дурацкий спор заведомо бесплоден:
Они здесь дома - это ты в гостях.
Ледок недолгий синеват и тонок
Над омутами чёрных этих рек.
Перед тобой здесь прав любой подонок
Лишь потому, что местный человек.
Не ввязывайся в варварские игры,
Не обольщайся, землю их любя, -
Татарское немеряное иго
Сломало их, - сломает и тебя.
Беги, покуда не увязнул в рабстве.
Пусть голову не кружит ерунда
О равенстве всеобщем и о братстве:
Не будешь ты им равен никогда,
Хрипящим, низколобым, бесноватым.
Отнявшие и родину, и дом,
Они одни пусть будут виноваты
В холопстве и палачестве своём.
Не проживёшь со стадом этим вровень,
Не для тебя их сумеречный бред, -
Здесь все они родня по общей крови,
А на тебе пока что крови нет.

Борис Дынин
- at 2009-07-22 14:15:10 EDT
Уважаемая Елена Григорьевна! Ваши воспоминания - как встреча не только с Вашим мужем, но и с Вами самими, с двумя замечательными людьми. И в конце встречи мне хочется пожелать: "Всего Вам доброго!"
Элла
- at 2009-07-22 11:13:24 EDT
Господи, сколько всколыхнулось!

Прекрасно нарисованный портрет самого, что ни на есть, типичного ШЕСТИДЕСЯТНИКА. В математике я ничего не смыслю, имени этого не слыхала никогда, но до чего же УЗНАВАЕМО, и как дорого мне.

Больно читать.
Израиль - at 2009-07-22 01:25:47 EDT
Больно читать. Не потому что погиб - 10 лет прошло, и немало хороших людей погибало. Ужасает бессмысленная еврейская жертвенность, собачья преданность жестокому и подлому хозяину. «Еврей по паспорту, он ощущал Россию своей единственной Родиной». Эта «родина» давила и топтала его своими сапогами с дикой жестокостью, а он хотел только только эти сапоги лизать и приукрашивать своим талантом, от Бога полученным. И если бы он один такой – тысячи таких идиотов...