©"Заметки по еврейской истории"
Июнь 2009 года

Хаим Соколин

AD VALOREM*


Иону Дегену

В суде одного из городов Баварии слушалось дело начальника еврейского отдела местного гестапо Вальтера Штаубе. Обвинением были представлены документы, доказывавшие активную роль подсудимого в депортации евреев. Картина дополнялась свидетельскими показаниями немногих уцелевших жертв, которые опознали Штаубе как офицера гестапо, руководившего погрузкой евреев в поезда. Несколько свидетелей видели его в транзитном лагере, где происходило дальнейшее формирование транспортов смерти. Один человек рассказал о посещении Штаубе в составе группы высокопоставленных чинов СС и гестапо Освенцима.

Все свидетели отмечали нескрываемое удовольствие, которое Штаубе получал от своей работы. В Освенциме он несколько раз подходил к смотровому глазку газовой камеры, наблюдая за умерщвлением людей и обмениваясь при этом замечаниями с другими офицерами. Перед уходом он сказал одному из них: «Получаешь настоящее удовлетворение, когда видишь результаты своей работы». Это слышали заключённые, обслуживавшие камеру. И вот теперь один из них, в качестве свидетеля обвинения, привёл эти слова в суде.

Адвокат Штаубе строил защиту по хорошо известному способу –подсудимый лишь выполнял приказы и, когда только мог, стремился облегчить участь арестованных. Перед началом допроса свидетелей защиты адвокат заявил, что намерен представить суду доказательства истинно гуманного отношения своего подзащитного к тем, кого он, по долгу службы, к сожалению, должен был преследовать.

Первыми свидетелями защиты были бывшие сослуживцы подсудимого. Все они характеризовали Штаубе как образцового офицера, добропорядочного бюргера и хорошего семьянина. Их показания, как и ожидалось, никак не повлияли на ход судебного разбирательства. И вот, когда казалось, что защита уже исчерпала свои скудные возможности представить подсудимого чуть ли не как жертву преступной системы, адвокат попросил вызвать в качестве свидетеля Якоба Бернштейна, доктора медицины.

В зал суда вошёл высокий красивый мужчина. На вид ему было не более сорока лет, хотя чувствовалось, что в действительности он намного старше. Лёгкой спортивной походкой Якоб Бернштейн направился к креслу свидетеля и сразу же привлёк внимание публики. Под элегантным светло –серым костюмом угадывалась атлетическая фигура. Особенно выразительным было лицо: высокий лоб, обрамлённый белокурыми волосами, красивый резко очерченный рот, голубые глаза. Если бы не имя свидетеля, отчётливо произнесённое адвокатом, его можно было бы принять за немца.

Свидетель назвал себя и поклялся на еврейской Библии говорить правду и только правду.

– Господин Бернштейн, какова ваша национальность? – задал адвокат свой первый вопрос.

– Я еврей.

– Знакомы ли вы с господином Штаубе?

– Да, я знаком с господином Штаубе.

– Не могли бы вы рассказать суду, когда и при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство?

– Я познакомился с господином Штаубе в мае 1943 года, – начал свой рассказ свидетель. – В то время мы с женой скрывались на заброшенной ферме наших друзей, уехавших из страны. Господин Штаубе занимал тогда высокий пост в городском гестапо.

– Какой пост вы имеете в виду?

– Он был начальником еврейского отдела.

– Итак, вы скрывались на ферме. Продолжайте, пожалуйста.

– Мы вели незаметный образ жизни, Почти не выходили днём, не топили камин. Одним словом, старались никак не обнаружить себя. Так продолжалось около двух месяцев, и уже стало казаться, что мы сможем переждать войну в этом убежище. Но не выходить из дома совсем было невозможно. Однажды вечером мне потребовалось что-то в сарае позади дома. Не успел я выйти во двор, как залаяла собака, и к забору подошёл человек в одежде охотника. За плечами у него было охотничье ружьё, на длинном поводке он держал собаку. Человек вежливо поздоровался и спросил, как пройти кратчайшим путём к дороге, ведущей в город. Я объяснил, и незнакомец, поблагодарив, пошёл в указанном направлении. Подождав, пока он скрылся из виду, я вернулся в дом и рассказал жене о случившемся. Мы были очень встревожены и долго не могли уснуть. Весь день прошёл под впечатлением этого события. На следующую ночь нас разбудил шум подъехавшего автомобиля. Через минуту раздался громкий стук в дверь, и властный голос произнёс: «Откройте! Я знаю, что вы дома». Это был вчерашний охотник. На нём была форма офицера гестапо.

В этом месте свидетель сделал паузу и прикрыл лицо руками, как бы собираясь с мыслями. Молчание несколько затянулось, и адвокат счёл нужным прервать его.

– Итак, господин Бернштейн, это был офицер гестапо. Что произошло дальше?

– Офицер вошёл в дом. Увидев выражение обречённости на наших лицах, он сказал: «Прошу вас – успокойтесь. Я хочу помочь вам. Я знаю, что вы евреи и знаю, что это место небезопасно для вас. Я отвезу вас в более надёжное убежище. Пожалуйста, соберите необходимые вещи. Я жду вас в машине через двадцать минут». Мы понимали, что это арест и что «надёжное место» означает гестапо, а затем лагерь. Несколько странному поведению офицера мы не придали значения. Мы знали, что вводить свои жертвы в заблуждение подчёркнутой корректностью – известный приём гестапо. Мы быстро собрались и вышли к машине с двумя небольшими чемоданами. Офицер открыл багажник и предложил положить в него вещи. Затем он распахнул заднюю дверь и помог жене войт в машину. Я сел рядом с ней. Машина тронулась, и мы медленно выехали на просёлочную дорогу. Воцарилось молчание. Казалось, оно продолжалось очень долго, хотя мы отъехали от дома всего метров на двести. Наконец, офицер заговорил: «Меня зовут Вальтер Штаубе. Я начальник еврейского отдела гестапо. Как я уже сказал, вам не следует бояться. Я действительно отвезу вас в безопасное место». Почувствовав по нашему молчанию, что мы не реагируем на его слова, Штаубе вдруг добавил: «В противном случае я приехал бы в сопровождении полиции, не так ли?». Мы не ответили. «Ну хорошо, – сказал Штаубе. – Я понимаю ваше состояние. Скоро вы убедитесь, что я говорю правду. А сейчас расслабьтесь и отнеситесь к этой поездке, как к приятной прогулке на автомобиле в компании доброго приятеля. Пока же я хотел бы узнать ваши имена». Мы назвали себя, и снова наступило молчание. Примерно через час мы подъехали к небольшому двухэтажному дому. Вышла женщина, открыла ворота, и машина въехала в закрытый гараж.

– Не могли бы вы сказать нам, господин Бернштейн, что это был за дом? Принадлежал ли он гестапо или другому государственному учреждению? И кто была женщина, открывшая ворота? – этими вопросами адвокат перебил свидетеля.

– В тот первый момент мы, естественно, этого ещё не знали. Но сейчас я могу ответить на ваши вопросы вполне определённо. Это был частный дом, принадлежавший господину Штаубе, а женщина была госпожа Гертруда Штаубе.

– Продолжайте, господин Бернштейн. Машина въехала в закрытый гараж. Что произошло дальше?

– Мы вышли из машины, и господин Штаубе провёл нас в дом через внутренний вход. В гостиной он представил нас своей жене. Оба они были очень любезны и вели себя как гостеприимные хозяева. Госпожа Штаубе проводила нас в заранее приготовленные две небольшие комнаты в подвальном этаже дома и сказала, что отныне мы будем жить там.

– Следует ли понимать вас таким образом, господин Берштейн, что супруги Штаубе предложили вам и вашей жене убежище в своём доме? – спросил адвокат.

– Да, именно это я имею в виду, – ответил свидетель.

– Могу ли я спросить вас, господин Бернштейн, как долго вы прожили в доме господина Штаубе? – задал следующий вопрос адвокат.

– До конца войны, – ответил свидетель.

В зале суда воцарилась напряжённая тишина. Наконец, судья взглянул на часы, ударил молотком и объявил, что заседание окончено, и продолжение допроса свидетеля переносится на следующий день.

Вечерние газеты вышли с сенсационными заголовками: «Офицер гестапо спас еврейскую семью», «Сотрудник гестапо рисковал жизнью ради спасения евреев». Утреннее заседание суда началось при переполненном зале. Адвокат продолжил допрос свидетеля.

– Таким образом, господин Бернштейн, вы находились в доме господина Штаубе до конца войны, то есть около двух лет. За столь долгое время между вами должны были сложиться определённые отношения. Каковы были эти отношения?

– Я бы определил их как весьма корректные. Супруги Штаубе относились с пониманием к нашему положению. Нам ни разу не дали понять, что мы нежеланные гости. В то же время по обоюдному молчаливому согласию наши отношения никогда не переходили определённую границу.

– Какую границу вы имеете в виду?

– Супруги Штаубе проявляли большой такт и понимание, но избегали какой-либо сердечности.

– Вносило ли это дискомфорт в вашу жизнь?

– Я бы этого не сказал. Правда, нам потребовалось некоторое время, чтобы отношения вошли в определённое русло. Но в итоге, отсутствие эмоциональной окраски придало им естественность и стабильность.

– Не могли бы вы, господин Бернштейн, дать нам общее представление о том, как проходила ваша жизнь в доме господина Штаубе?

– Наша жизнь проходила достаточно однообразно. В подвальном этаже была небольшая кухня, где моя жена готовила. Продуктами нас снабжала госпожа Штаубе. Мы имели возможность пользоваться довольно обширной домашней библиотекой. В ней было много книг по психологии и смежным областям, которые меня как врача, особенно интересовали. Моей жене было любезно разрешено играть на пианино, стоявшее в гостиной. Нередко она и госпожа Штаубе играли в четыре руки. Я и господин Штаубе иногда играли в шахматы. Когда в доме собирались гости, нас просили не выходить из наших комнат, Общая дверь в подвальное помещение закрывалась на ключ. Примерно раз в месяц супруги Штаубе приглашали нас на ужин. Это вносило разнообразие в нашу жизнь.

– Господин Бернштейн, о чём вы разговаривали во время этих ужинов? – задал вопрос адвокат.

– Темы были самые разные – литература, искусство, медицина.

– Обсуждали ли вы военное положение Германии и политику Гитлера в отношении евреев?

– Насколько я помню, военная тема почти не затрагивалась, если не считать, что господин Штаубе вплоть до середины 1944 года выражал твёрдую уверенность в победе Германии. Что касается преследования евреев, то этот вопрос был поднят господином Штаубе только однажды.

– Не могли бы вы вспомнить, что именно говорил Штаубе по этому вопросу?

– Да, я хорошо помню, что было сказано. Он говорил, что не разделяет политику Гитлера и глубоко сожалеет о том, что происходит. Он сказал, что когда принял назначение на должность, то был уверен, что речь идёт о переселении евреев за границу – в Палестину, на Мадагаскар или куда-либо ещё. Он добавил, что как начальник еврейского отдела делает всё, что в его силах, чтобы облегчить участь евреев. Но вынужден быть очень осторожным.

– Привёл ли господин Штаубе в качестве примера своего отношения к евреям тот факт, что он предоставил убежище вашей семье?

– Нет, этот факт не был упомянут.

– Благодарю вас, господин Бернштейн. У меня больше нет вопросов, – обратился адвокат к судье.

К допросу свидетеля приступил обвинитель.

– Господин Бернштейн, как вы можете объяснить тот факт, что подсудимый, который отправил в лагеря смерти тысячи евреев, спас именно вашу семью? – задал свой первый вопрос обвинитель.

– Возражение, Ваша честь, – вмешался адвокат, – вопрос не входит в область компетенции свидетеля.

– Возражение принимается, – сказал судья.

– Хорошо, В таком случае я хотел бы спросить уважаемого свидетеля – задавал ли он или его жена вопрос самим себе: почему подсудимый предоставил им убежище в своём доме? – спросил обвинитель.

– Да, мы с женой задавали себе такой вопрос.

– И каков был ваш ответ на него?

– Мы не смогли найти удовлетворительного ответа. Нам пришлось принять объяснение самого господина Штаубе, что он делает всё возможное для облегчения участи евреев. Очевидно, в нашем случае он смог пойти на такой шаг без риска для самого себя.

– Вы хотите сказать, что подсудимый не рисковал, пряча вас в своём доме?

– Я думаю, что дом господина Штаубе был вне подозрений. Рисковать он мог лишь, когда перевозил нас с фермы. Но, смею утверждать, при этом нас никто не видел. И, как я могу предполагать, именно это позволило господину Штаубе оставить нас в своём доме. Впрочем, это только моё предположение. Мне трудно ответить на ваш вопрос с большей определённостью.

– Господин Бернштейн, не допускаете ли вы возможность того, что подсудимый, пряча вас в своём доме, готовил себе алиби на будущее, когда неизбежно пришлось бы отвечать за совершённые преступления?

– Возражение, Ваша честь, – поднялся со своего места адвокат.

– Возражение не принимается. Свидетель может отвечать, – заявил судья.

– Насчёт алиби. В такую возможность трудно поверить. Господин и госпожа Штаубе должны были быть великими актёрами, чтобы играть роль около двух лет и ни разу не выдать себя. Смею заметить – я не только врач, но и неплохой психолог. И думаю, за это время мог бы заметить какие-либо корыстные мотивы в их поведении, если бы они были.

– Господин Бронштейн, не можете ли вы вспомнить, высказывал ли подсудимый в разговоре с вами сомнения в победе Германии? И если да, то к какому времени это относится?

– Да, такие сомнения мне запомнились. Я точно помню, что они относятся к середине 1944 года.

– Вы уверены, что это была середина 1944, а не 1943 года?

– Да, я в этом уверен.

– Следует ли понимать вас таким образом, господин Бернштейн, что вы уже находились в доме подсудимого около года, прежде чем впервые услышали от него сомнения в победе Германии?

– Да, именно так.

– Я бы хотел уточнить ещё раз – в то время, когда подсудимый предоставил вам убежище в своём доме, он был абсолютно уверен в победе Германии?

– Я могу лишь сказать, что в течение первого года нашего пребывания в доме господина Штаубе вопрос о ходе войны затрагивался мимоходом два или три раза, и господин Штаубе выражал твёрдую уверенность в конечной победе Германии.

– Это очень важный момент. В таком случае – каким же образом вы и подсудимый представляли себе ваше будущее после победы Германии? Полагаю, вы не могли не думать об этом и не обсуждать этот вопрос с подсудимым.

– Да, этот вопрос обсуждался. Господин Штаубе заверил меня, что после войны, когда обстановка в Европе нормализуется, он переправит нас в Швейцарию.

– По чьей инициативе был поднят вопрос о вашем будущем – вашей или подсудимого?

– Ни я, ни моя жена не считали возможным ставить этот вопрос прямо. Но господин Штаубе понимал, что нас не может не беспокоить наше будущее. Поэтому однажды он сам затронул этот вопрос и рассказал о своих планах насчёт Швейцарии.

– Возвращался ли подсудимый к швейцарскому варианту после середины 1944 года, когда, по вашим словам, он начал сомневаться в победе Германии?

– Нет, больше эта тема не затрагивалась.

– Господин Бернштейн, не могли бы вы рассказать, когда и при каких обстоятельствах вы покинули дом подсудимого?

– Это произошло на следующий день после окончания войны, Господин Штаубе сообщил нам, что в город вошли американские войска и что отныне нам ничто не угрожает. Он добавил, что по своему усмотрению мы можем оставаться в его доме ещё некоторое время или покинуть его – как нам будет угодно.

– И что вы предпочли?

– Мы покинули наше убежище в тот же день.

– Как проходило ваше прощание с подсудимым и его женой?

– Столь же корректно, как и наши отношения на протяжении двух минувших лет. Мы обменялись рукопожатиями и поблагодарили супругов Штаубе за то, что они сделали для нас.

– Не могли бы вы вспомнить, что было сказано подсудимым в момент прощания?

– Мне сейчас трудно вспомнить точные слова, но общий смысл сводился к тому, что господин и госпожа Штаубе были рады оказать нам гостеприимство и что они желают нам как можно быстрее и успешнее вернуться к нормальной жизни.

– Не говорил ли подсудимый, что ему может потребоваться какая-либо ответная услуга от вас в будущем.

– Нет, не было никаких разговоров об ответной услуге.

– Может быть, об этом было сказано не прямо, а косвенно? Возможно – намёком?

– Нет, ни косвенно, ни намёком.

– Господин Бернштейн, как сложилась ваша жизнь после войны?

– Вскоре мы уехали в Англию, где жила сестра моей жены. Я открыл там частную практику и до сегодняшнего дня работаю в своём кабинете.

– А чем занимается ваша жена?

– Моя жена умерла полгода назад.

– Примите мои соболезнования, господин Бернштейн. Я хотел бы спросить вас – встречались ли вы с подсудимым или его женой после войны?

– Нет, мы ни разу не проезжали в Германию.

– Возможно, вы переписывались?

– В 1946 году мы получили новогоднюю открытку от супругов Штаубе и с тех пор обмениваемся новогодними поздравлениями.

– Каким образом они узнали ваш адрес?

– Мы оставили им адрес наших родственников в Англии.

– Подсудимый попросил вас об этом или вы сами предложили его?

– Насколько я помню, моя жена предложила адрес госпоже Штаубе.

– Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

– Во время прощания госпожа Штаубе спросила, каковы наши планы на будущее. Мы сказали, что намерены переехать в Англию. Госпожа Штаубе заметила, что она бывала в Англии до войны и хотела бы опять съездить туда, когда позволят обстоятельства. Она добавила, что была бы рада снова увидеться с нами. Поэтому моя жена оставила ей адрес своей сестры.

– Приезжала ли госпожа Штаубе в Англию после войны?

– Я этого не знаю. Если госпожа Штаубе и бывала в Англии, то нам она об этом не сообщала.

– Благодарю вас, господин Бернштейн. У меня больше нет вопросов, Ваша честь, – обратился обвинитель к судье.

Тишина, царившая в зале, вдруг сменилась глухим шумом, который быстро нарастал и превратился в гул множества голосов. Судья ударил молотком и попросил тишины. Гул мгновенно прекратился. Судья ещё раз ударил молотком и объявил, что суд удаляется на совещание.

В этот момент из первого ряда поднялась интересная моложавая женщина лет сорока с небольшим и быстро подошла к барьеру, за которым находился подсудимый. Это была Гертруда Штаубе. Они обменялись долгим выразительным взглядом, который был понятен только им. Подсудимый наклонился вперёд и их лица сблизились.

– Кажется, всё идёт хорошо, – прошептала она одними губами.

– Как будто бы да. Это было бы невозможно без твоей самоотверженной помощи, дорогая – так же тихо промолвил Штаубе, сделав ударение на последних словах.

Гертруда Штаубе удивлённо посмотрела на мужа.

Каждый из них вспомнил в эту минуту ту бессонную ночь в феврале 1943 года, когда Штаубе вернулся с секретного совещания в Берлине. Из того, что он узнал, Штаубе вынес твёрдое убеждение, что война проиграна и поражение Германии – лишь вопрос времени. Он был удивлён, что его коллеги, включая высших руководителей, не замечают эту огненную надпись на стене. Впрочем, Штаубе всегда отличался способностью видеть дальше и больше других. Он умел анализировать факты, извлекать из них нужную информацию и делать правильные выводы.

По дороге домой Штаубе думал только об одном – как избежать ответственности после войны. Он перебрал и методично проанализировал несколько вариантов, но все они были либо банальными, либо слишком рискованными. Он знал, когда наступит время, многие его сослуживцы прибегнут именно к этим примитивным решениям. Они включали и бегство в Южную Америку, и уход в подполье в Германии, и даже пластическую операцию. Все эти варианты были отвергнуты один за другим. Штаубе был известен в кругах гестапо как человек с воображением, способный находить нестандартные и неожиданные решения. Именно это ценило в нём начальство и вызывало уважение и зависть коллег. И сейчас, сидя на заднем сиденье автомобиля, Штаубе лихорадочно искал решение.

Ясно было одно – его план должен отличаться от всего, что может придти в голову другим. И в этом – залог успеха. Штаубе не сомневался, что решение придёт. Надо только чётко сформулировать проблему и атаковать её с разных направлений, в том числе с самых неожиданных и невероятных. Он начал с проблемы. Попытался дать ей определение в терминах уголовного права, международных конвенций, христианской морали. Получалось громоздко и наукообразно. Внезапно его осенило – проблема проста и очевидна. Её можно назвать одним словом – «евреи». И нечего больше голову ломать. «Евреи» – это и суть проблемы и её определение. В тот же момент Штаубе интуитивно почувствовал, что это простое и чёткое определение укажет ему и путь решения.

По странной ассоциации он вдруг вспомнил свою дипломную работу, за которую удостоился похвалы профессора Бирнбаума. Называлась она «Психологический аспект поведения человека в экстремальных условиях». Профессор особо отметил его тезис о том, что только нестандартное поведение обеспечивает наилучшую адаптацию к таким условиям. «Вальтер, мне нравится ваш творческий подход. Вас ждёт блестящая научная карьера» – сказал он, вручая ему диплом магистра психологии. «Кто может знать, что его ждёт? – подумал Штаубе. – Знал ли профессор, что его собственная карьера закончится в Дахау?»

Докторская диссертация «Психология и раса» обратила на себя внимание, и Штаубе получил заманчивое предложение принять непосредственное участие в грандиозном национальном проекте, который должен был изменить судьбу не только Германии, но и всей Европы. Научную карьеру пришлось на время отложить – проект требовал не столько творческой, сколько рутинной работы. Суть её с предельной чёткостью сформулировал рейхсминистр Геббельс: «Настало время окончательно решить еврейский вопрос. У последующих поколений не будет для этого ни смелости, ни охранительного инстинкта. Поэтому мы поступим правильно, если будем действовать радикально, последовательно и беспощадно. То, что мы сегодня примем на себя как бремя, обернётся для наших потомков пользой и счастьем». Эти слова ещё раз показали Штаубе, насколько прав и дальновиден был его кумир Рихард Вагнер, которому немецкий язык обязан понятием «окончательное решение еврейского вопроса». Цитатой из письма этого великого композитора к баварскому парламенту Штаубе украсил свою диссертацию: «Евреи, как мухи и крысы: чем больше вы их уничтожаете, тем больше они плодятся. Против них не существует иного средства, кроме тотального уничтожения. Еврейская раса родилась как враг человечества и всего человеческого. И особенно враг всего немецкого… Их нужно уничтожать, как чуму, до последнего микроба, любыми способами, включая ядовитые газы». Только теперь, после слов рейхсминистра, Штаубе понял глубокий смысл фрагмента из арии Кундри, героини оперы Вагнера «Персифаль»: «Кто ты, неизвестный путник? Ты устал, и твои руки обагрены кровью. Но если они обагрены еврейской кровью, тогда ты желанный гость в моём доме». Впервые в истории Германии высокое искусство и государственная политика слились в единую национальную концепцию.

Политика вражеских стран в этом вопросе не вызывала у Штаубе беспокойства. Как начальник еврейского отдела, он регулярно получал информацию из министерства пропаганды об отношении правящих кругов США, Англии и Канады к «окончательному решению». Она убеждала его в том, что у них нет каких-либо претензий к Германии. Так, в 1939 году, после демонстративно-устрашающей Хрустальной ночи, американские власти не разрешили сойти на берег девятистам еврейским беженцам, прибывшим из Гамбурга на теплоходе «Сент-Луис», Все они вынуждены были вернуться в Германию. В том же году Конгресс отклонил законопроект, разрешавший въезд в США из рейха двадцати тысячам еврейских детей в возрасте до 14 лет. Во время его обсуждения федеральный комиссар по иммиграции Джон Хугелинг заявил: «Проблема с законопроектом в том, что двадцать тысяч детей очень скоро вырастут в двадцать тысяч омерзительных взрослых». Судя по тому, что Хугелинг не был уволен, эти слова отражали позицию Белого дома. Опрос, проведенный в разгар войны в 1942 году, показал, что на одного американца, считающего немцев главной угрозой для США, приходятся четверо, считающих таковой евреев. Когда Штаубе узнал об этом, у него даже мелькнула забавная мысль, что не объяви фюрер в декабре 1941 года войну Америке, она бы с готовностью включила своих евреев в германскую программу «окончательного решения». Попадались среди получаемой им информации и высказывания, забавлявшие его чисто американской наивностью, замешанной на дремучем невежестве. Так, например, один из руководителей влиятельного Американского Легиона полковник Джон Тейлор был убеждён, что «Еврейские беженцы – это пятая колонна. Они не имеют мужества и патриотизма, чтобы оставаться в Германии и вести там борьбу за свои права». Англия не отставала от Америки. Англичане безучастно наблюдали, как утлые суда, переполненные еврейскими беженцами, которым они запретили въезд в Палестину, тонут в море вместе с пассажирами на обратном пути в Европу. Знал Штаубе и о восторженных словах о фюрере и его еврейской политике премьер-министра Канады Маккензи Кинга: «Мистер Гитлер, этот очень искренний и обаятельный человек, может оказаться спасителем мира». Самые тёплые воспоминания остались у Штаубе от встречи в 1938 году с начальником федеральной полиции Швейцарии доктором Генрихом Ротмундом, скромным интеллигентным человеком озабоченным проникновением в его страну немецких и австрийских евреев, которых не всегда удавалось отличить от неевреев. Поэтому он попросил своих немецких коллег делать специальную отметку в паспортах, по которой швейцарские пограничники смогут распознавать этих людей и отправлять обратно. Так появились знаменитые «еврейские паспорта» с большой красной буквой «J» рядом с именем. Обладателям таких паспортов был наглухо закрыт въезд в Швейцарию. Проникших в страну нелегально вылавливали и передавали германским властям. Всё это не оставляло у Штаубе ни малейших сомнений, что работа, в которой он участвует, нужна не только Германии, но и всему цивилизованному миру.

Однако после первых впечатляющих успехов что-то пошло не так, как это всегда происходило в истории, когда дело касалось евреев. Он понимал, что после поражения Германии всё изменится, и союзники постараются представить «окончательное решение» как преступление против человечности. Они никогда не признают, что сами подталкивали Германию к выполнению этой грязной работы. Поэтому настало время думать не о счастье потомков, а о собственной шкуре… Штаубе ощутил знакомый азарт творчества. Так обычно бывало, когда он приближался к своим знаменитым нестандартным ответам на трудные вопросы. Решение проблемы было где-то совсем близко. Мозг Штаубе работал с быстротой аналитической машины. Наконец, он выдал ключевую формулу: проблема «евреи», решение – тоже «евреи». Только евреи могут спасти его. О, великий Парацельс! Подобное лечат подобным. Ещё не проработав технические детали, Штаубе почувствовал удовлетворение от того, с какой оригинальностью поставлена задача. Вскоре пришло и решение. Оно было простым и изящным, а главное нестандартным – он должен спрятать еврея в своём доме! Cнова вспомнился проницательный профессор Бирнбаум. «Браво, Вальтер, браво! – мысленно воскликнул он. – Вряд ли кто-нибудь из коллег додумается до этого». Штаубе начал говорить и думать о себе в третьем лице. Это был признак того, что он очень доволен собой. К дому подъезжал в приподнятом настроении. Он насвистывал мелодию из «Гибели богов» и сравнивал себя с шахматистом, который нашёл путь к победе в трудном, почти безнадёжном положении.

В ту же ночь он рассказал всё жене и убедил её принять его план. Затем они перешли к практическим вопросам. Прежде всего обсудили, какими должны быть те евреи, которые могли бы жить в их доме неопределённо долгое время. Они решили, что идеальным вариантом была бы интеллигентная семейная пара, желательно без детей. Супруги Штаубе наметили также наиболее рациональную линию поведения по отношению к будущим постояльцам. Они рассмотрели различные сценарии: сердечность, корректность, открытая критика Гитлера, чувство вины за его расовую политику. И в итоге остановились на корректных отношениях с проявлением определённого понимания и такта. Именно поэтому ребёнок был нежелательным – дети требуют проявления чувств. Сценарий предусматривал также снабжение «гостей» тщательно откорректированной информацией о событиях в Германии и в мире.

Штаубе приступил к поиску подходящих евреев. Но те, которые были ему нужны, никак не попадались. Тогда он решил попробовать что-нибудь другое. Через некоторое время подвернулся довольно спорный вариант – мать с 18-летней красавицей дочерью. После долгих обсуждений и колебаний Штаубе тайно привёз их в дом. Но несчастные женщины были так напуганы, что никому и ничему не верили. Девушка всё время молчала, а мать постоянно подозревала какой-то коварный замысел в отношении дочери. Это вносило напряжённость в жизнь супругов Штаубе. Через неделю они поняли, что этот вариант потребует от них нечеловеческих усилий.

Штаубе сказал женщинам, что появилась возможность переправить их в Швейцарию. Он лично посадил их в специальный «еврейский» автобус, который якобы направлялся к границе, а на самом деле – в транзитный лагерь по пути в Дахау. Штаубе предупредил женщин, чтобы они ни о чём не разговаривали с другими пассажирами. Его машина шла впереди автобуса.

Через двадцать километров он остановил автобус и предложил пассажирам выйти и устроить лёгкий завтрак, так как впереди ещё долгий путь. Когда люди располагались на открытой поляне, он сказал матери с дочерью, что хотел бы поговорить с ними наедине и попросил их отойти подальше. Он указал на укромное место, отделённое от поляны густым кустарником. Как только женщины перешли туда, Штаубе подозвал шарфюрера Курта. Это был двухметровый верзила, известный своей огромной силой и такой же жестокостью. Раньше он служил в личной охране Гиммлера, но был отчислен за какую-то провинность. Штаубе спросил Курта – не кажется ли ему, что те две еврейки собираются сбежать?

– Что имеет в виду господин штурмбанфюрер?

– Я считал тебя более сообразительным, Курт, – ответил Штаубе. – Ты забыл, что следует делать при попытке к бегству?

Шарфюрер понял. Он медленно подошёл к женщинам и выстрелил им в затылок. Вернулся и громко доложил, чтобы слышали все.

– Убиты при попытке к бегству, господин штурмбанфюрер.

Потом был старик, бывший учитель. С ним возникла другая проблема. Вся его семья находилась в лагере, и он постоянно твердил, что хочет быть с нею. Наконец, Штаубе не выдержал и повёз его в лагерь. Дорога проходила вдоль глубокого ущелья. В небе парили орлы. Их гнездо было на уступе отвесной скалы с другой стороны ущелья.

– У меня есть бинокль. Не хотите ли полюбоваться птенцами? – спросил Штаубе.

Старик, молча, пожал плечами. Штаубе остановил машину, и они подошли к обрыву. Он протянул старику бинокль и показал, в каком направлении смотреть. В окуляре, будто на расстоянии вытянутой руки, появилось гнездо с двумя птенцами и орёл с добычей в клюве.

– Ну как, красивое зрелище? – спросил Штаубе.

– Свободные птицы, летают, где хотят, – сказал старик, возвращая бинокль.

Он снова повернулся лицом к гнезду. Сильный удар в спину сорвал его со смотровой площадки. «А-а-а… » – разорвал тишину крик человека, летящего в пропасть. Штаубе проводил его взглядом.

– Полёт делает свободным, – философски заметил он и навёл бинокль на орлиное гнездо…

Через неделю, просматривая агентурные донесения, Штаубе обнаружил письмо крестьянина. В нём говорилось, что на некой заброшенной ферме вот уже два месяца живёт подозрительная пара. Хотя эти двое, мужчина и женщина, не похожи на евреев, автор письма всё же думает, что они евреи, скрывающиеся от властей. Так в доме Штаубе появились Якоб и Клара Бернштейн.

Госпожа Штаубе, уже наученная предыдущим опытом, придирчиво присматривалась к ним первые дни и каждый вечер сообщала мужу о своих впечатлениях. Итог первой недели был явно не в пользу гостей. Хозяйка дома обнаружила у них массу недостатков. Её особенно раздражали быстрые многозначительные взгляды, которыми Бернштейны обменивались между собой. Их ответы на любые вопросы, даже самые нейтральные, были какие-то уклончивые, всегда с недомолвками. Госпожа Штаубе чувствовала себя так, будто она чем-то виновата перед этими евреями. Наконец, она заявила мужу, что он должен убрать их из дома. На этот раз Штаубе воспротивился. Он настоял на том, чтобы дать евреям ещё неделю и уж тогда решать, что делать. «Скрывающихся евреев остаётся очень мало, – добавил он, – и вполне может оказаться, что мы вообще останемся без приемлемого варианта». С этим доводом госпожа Штаубе вынуждена была согласиться. Прошла ещё неделя, и она сделала уступку мужу, решив, что Бернштейнов, пожалуй, можно оставить. Первое время она предпринимала огромные усилия, чтобы держать себя в руках, но постепенно втянулась в эту игру и даже стала находить в ней своеобразное удовольствие. До замужества она закончила театральную школу и мечтала о карьере актрисы. Сейчас ей очень пригодились уроки сценического мастерства, и она без особого труда вошла в роль гостеприимной и доброжелательной хозяйки.

Один из самых трудных эпизодов за эти два года был связан с приездом их сына, офицера зондеркоманды. В конце 1944 года команду перебросили в Венгрию, где шла ликвидация евреев. Генрих получил недельный отпуск и навестил родителей. Бернштейнов снабдили всем необходимым и предупредили, что всё это время они не смогут покидать своё убежище.

Генрих был полон плохих предчувствий относительно исхода войны, но в то же время одержим заданием зондеркоманды в Венгрии и стремлением выполнить его как можно лучше. Дома он скучал. Все его сверстники были на фронте, и общаться было не с кем. В один из дней он решил покататься на лыжах и направился в подвал, где они хранились. Мысль о лыжах появилась у него неожиданно, когда отца не было дома. Он толкнул дверь и, увидев, что она заперта, попросил у матери ключ. Та ответила, что ключ у отца, и она не знает, где он хранит его. «Не беда, – сказал Генрих, – открою без ключа. У меня не так уж много времени, чтобы отказываться от лыж в такой прекрасный день». И он пошёл в гараж за инструментами.

Гертруда Штаубе позвонила мужу и попросила его срочно приехать. Сыну она сказала, что отец только что звонил и будет дома через тридцать минут, так как должен переодеться в форму для встречи начальства из Берлина. Генрих решил подождать и не ломать замок. Госпожа Штаубе встретила мужа у ворот и рассказала, в чём дело. Он сразу же прошёл с Генрихом в кабинет и приступил к разговору, который, как он надеялся, удастся избежать. Он знал Генриха и понимал, что разговор будет трудным. Гитлерюгенд, школа СС, фанатичная преданность фюреру – всё это не оставляло иллюзий, что сыну можно будет легко объяснить ситуацию и заручиться его лояльностью.

– Нам надо серьёзно поговорить, Генрих, а времени до твоего отъезда почти не остаётся, – начал Штаубе. – Ты ведь знаешь, в чём состоит моя работа. В сущности, мы с тобой делаем общее дело – я в тылу, ты на фронте. И я горжусь этим.

– Я тоже, отец, – ответил Генрих.

– Мы должны быть беспощадны к врагам рейха, – продолжал Штаубе. – Но война идёт к концу, и пора подумать, как мы будем жить после неё. Поэтому я хочу услышать от тебя прямую и откровенную оценку нашего военного положения. Я спрашиваю не только как старший офицер, но и как отец, которому ты должен полностью доверять.

– Хорошо, отец. Я думаю наши шансы выиграть войну не велики. Но почему ты спрашиваешь об этом? – удивился Генрих.

– Если Германия проиграет войну, она будет оккупирована врагом. Надеюсь, ты это понимаешь, не так ли?

– Допустим. Это вполне вероятно. Но я всё же не понимаю, почему ты вдруг начал этот разговор?

– Постараюсь объяснить. Как ты знаешь, американцы и англичане ничего не сделали для спасения евреев, хотя Германия не раз давала им такую возможность, предлагая расселить их на любых принадлежащих им территориях, в том числе на огромных просторах Британской империи. Но после своей победы они сделают всё, чтобы отвести от себя любые обвинения в циничном саботировании этих предложений. Для этого им потребуются козлы отпущения. И главными кандидатами на эту роль станут германские офицеры, которые честно выполняли свой долг перед родиной, следуя присяге и приказам командиров, и которым нечего стыдиться. Твой отец, Генрих, один из таких офицеров. – Штаубе терпеливо, осторожно и с достоинством подводил сына к ответу.

– Ах, вот что тебя беспокоит, отец! Скажу прямо, меня это не волнует. Мы выполняем приказ фюрера. И, что касается меня и моих солдат, мы выполним его при любых обстоятельствах и независимо от того, каковы будут последствия для нас лично. Европа должна быть очищена от евреев – такова директива рейхсфюрера Гиммлера.

– Прекрасно, Генрих, прекрасно. Но представь, что у тебя есть две возможности. Одна – ликвидировать десять тысяч евреев и после войны быть обвинённым в геноциде. И другая – ликвидировать девять тысяч девятьсот девяносто девять, а одному великодушно сохранить жизнь. И с помощью этого еврея избавить себя от унижений и несправедливых обвинений в будущем. Какую из этих двух возможностей ты бы выбрал? Не торопись, подумай. Я жду от тебя зрелого ответа. И учти – твоя жизнь и репутация будут нужны Германии и после войны. Это касается не только тебя, но и меня. Может быть, меня даже в большей степени. Ты – фронтовой офицер и твоя судьба будет такой же как судьба десятков тысяч твоих товарищей. Моё положение намного сложнее, и ты это знаешь.

– Ты спас еврея, отец? – Генрих в упор посмотрел на Штаубе.

– Не совсем так, Генрих, не совсем так. Я только обдумываю такой вариант. Теоретически. И если ты считаешь мои соображения разумными, то согласишься, что это был бы правильный шаг – с учётом интересов семьи и, в конечном счёте, Германии.

– Вот что я скажу тебе, отец. Может быть, это и разумно с точки зрения личных интересов, но абсолютно аморально. Рейх ведёт смертельную борьбу, а в это время мой отец готов совершить позорную сделку с врагом! – в голосе Генриха появилась истерическая нотка.

Штаубе-старший почувствовал, как на лбу выступила испарина. Он предвидел нечто подобное, но не ожидал, что Генрих совсем утратил способность мыслить здраво.

– Оставь моральные соображения, Генрих. Знаешь ли ты, что оберштурмбанфюрер Эйхман допускает исключения в отношении отдельных евреев, когда это выгодно? Даже рейхсфюрер Гиммлер считает отдельные исключения оправданными.

– Это делается совсем в других случаях, отец. Ты говоришь о категории полезных евреев. Но они всё равно будут ликвидированы, когда наступит время.

– Я говорю не о полезных евреях. Поверь, я знаю больше тебя. Но это не важно. Важно то, что ты не оправдываешь мой план. Ну что ж, я не позволю себе сделать ничего, что не будет одобрено моим сыном, сражающимся с врагом на фронте. Благодарю тебя, Генрих.

– Я рад, отец, что ты согласился со мной. И будем считать, что разговора не было. Иначе, я должен был бы подать рапорт командиру.

– Да, да, я знаю, Генрих. Будь спокоен. Разговора не было. Кстати, какие у тебя планы на сегодня? – переменил тему Штаубе.

– Я хотел бы побегать на лыжах. Дай мне, пожалуйста, ключ от подвала. Насколько я помню, лыжи стоят там?

– Ключ от подвала? Видишь ли, сынок, боюсь, что это невозможно. Дело в том, что из-за бомбёжек мне пришлось временно перевезти туда совершенно секретный архив. И теперь никто, кроме меня, не имеет доступ в подвал. Даже твоя мать. Как офицер, ты понимаешь, что запрет распространяется и на тебя тоже.

– Я понимаю, отец, – Генрих, как всегда, был безупречно дисциплинирован.

– Кроме того, помещение заставлено до потолка, и лыжи достать просто невозможно. Сожалею, но сегодня тебе придётся изменить свои планы. Обещаю, что завтра ты получишь прекрасные новые лыжи и ботинки.

– Спасибо, отец.

– Ах, да, – спохватился Штаубе, – у меня осталось мало времени. Сегодня неожиданно приезжают люди из Берлина. Надо успеть переодеться.

Он вышел из кабинета и направился в спальню. Жена последовала за ним. Переодеваясь из штатского костюма в офицерскую форму, он рассказал ей о разговоре с сыном. «Наш Генрих – безнадёжный болван. У него атрофирован даже инстинкт самосохранения, свойственный любому животному», – заключил Штаубе. «Ты слишком строг к нему, дорогой, – возразила госпожа Штаубе. – Через три дня мальчик уезжает, и один Бог знает, что ждёт его на Восточном фронте».

Тревога матери оказалась не напрасной. Генрих пропал без вести в конце войны.

Все эти события одно за другим пронеслись в памяти супругов Штаубе в тот момент, когда суд удалился на совещание.

***

Но Гертруда Штаубе вспомнила не только эти события. И то, что она вспомнила, разволновало её больше, чем ход судебного процесса. Собственно, это началось ещё вчера, когда Якоб Бернштейн вошёл в зал. При его появлении госпожа Штаубе опустила голову и прикрыла глаза ладонью. Минут двадцать она слушала допрос, оставаясь в такой позе. Вопросы и ответы доносились до неё откуда-то издалека, а в памяти настойчиво всплывали совсем другие картины, не имеющие к допросу никакого отношения. Гертруда и не пыталась сосредоточиться на том, что происходило в зале суда.

Она вспомнила тот поздний зимний вечер в канун нового 1945 года, когда спустилась в подвал, чтобы взять там какую-то вещь. Кажется, это были старые каминные щипцы. Клара Бернштейн уже спала, но в душевой горел свет, и дверь в неё была приоткрыта. Якоб Бернштейн стоял под душем. Гертруда невольно остановилась, не в силах оторвать взгляд от того, что она увидела. Этот еврей был на редкость хорошо сложен. И странно – он вовсе не был сутулым, каким она привыкла его видеть. Гертруда не спеша оглядела Якоба с головы до ног. Развитые плечи и грудь, мощный торс, мускулистые руки и красивые длинные ноги. Она задержала взгляд на его члене и отметила, что он гармонирует со всем остальным. Минуты три-четыре, затаив дыхание, Гертруда разглядывала этот великолепный экземпляр мужчины. Затем неслышно поднялась наверх, забыв даже, для чего спускалась в подвал.

В ту ночь она долго не могла уснуть. Разыгравшееся воображение и безудержные фантазии овладели ею. Это были фантазии и тайные желания зрелой женщины, уже давно испытывавшей сексуальный голод. Рядом тихо похрапывал Штаубе. И Гертруда невольно сравнивала его с Якобом. Сравнение было явно не в пользу мужа. Он был старше её на пятнадцать лет, полноват, с заметным брюшком. Да и к супружеским обязанностям относился не с таким усердием, как к служебным делам. А в последний год, когда эта сумасшедшая работа вступила в какую-то лихорадочную стадию, он и вовсе перестал думать о сексе. И если бы не настойчивые напоминания самой Гертруды, Вальтер мог месяцами не прикасаться к ней.

На следующий день, увидев Якоба как всегда сутулым, в широкой блузе и мешковатых домашних брюках, Гертруда подумала, что, если бы не вчерашнее случайное открытие, он так и продолжал бы оставаться для неё лишь евреем, которого приходится терпеть в доме ради будущей спокойной, но такой неопределённой жизни. Как горькое лекарство, без которого нет надежды избавиться от смертельной болезни. Она даже сожалела, что сделала это открытие так поздно, спустя почти полтора года после того, как Бернштейны появились в доме.

С этого момента Гертруда была поглощена мыслями о Якобе. То, что он постоянно находится в доме, рядом, не давало ей покоя. Вскоре Штаубе уехал в Берлин на три дня. Супруги Бернштейн никогда не знали, ночует ли Штаубе дома или он в отъезде. В тот же вечер Гертруда позвала Якоба наверх, сказав, что ей нездоровится, и попросила прослушать её. Он взял фонендоскоп и поднялся в спальню. Гертруда уже лежала в кровати. Якоб попросил её сесть и приготовился к прослушиванию. Гертруда села, почти полностью откинув одеяло, Ночной рубашки на ней не было. Якоб сделал вид, что ничего не заметил и приложил фонендоскоп к её груди. Внимательно прослушав, он нашёл, что лёгкие совершенно чистые. Тогда Гертруда попросила его пропальпировать печень и легла на спину. При этом она как бы случайно задела ногой одеяло, и оно упало на пол. Якоб быстро взглянул на неё, и их взгляды встретились.

– Ну вот, так даже будет проще, – сказала Гертруда, переводя на язык слов то, что говорили её глаза. – Вы, конечно, понимаете, что дело не в печени. Мне нужна не помощь доктора, а сам доктор. И, пожалуйста, не прикидывайтесь сутулым. Вам это не идёт.

Она откровенно и призывно улыбнулась. Якоб ответил не сразу. Он поднял одеяло с пола и накрыл Гертруду.

– Видите ли, госпожа Штаубе, – начал Якоб как можно более спокойно и даже с некоторым участием в голосе, – как врач, я понимаю вас. Это довольно известное в медицине состояние. Обычно оно быстро проходит. И, когда это произойдёт, вы будете глубоко сожалеть о своём порыве. Это, несомненно, отразится на наших отношениях. Поэтому я искренне прошу вас проявить благоразумие и не ставить их под угрозу.

– Ах, добрый доктор, не надо говорить таким научным языком. Состояния, порывы… Неужели вы считаете, что я не обдумала все возможные последствия? Не преувеличивайте и не пугайтесь. Нашим отношениям ничто не угрожает. Вы нравитесь мне, и это должно что-то значить для вас, не так ли? – в голосе Гертруды можно было уловить не только настойчивость, но и скрытую угрозу.

– Но это невозможно, госпожа Штаубе. Вы же понимаете, что это невозможно. Я пользуюсь гостеприимством господина Штаубе, вы – его жена. Нет, это решительно невозможно. Прошу вас, – Якоб был в полном замешательстве.

Но Гертруда не собиралась отступать. Для неё это было больше, чем прихоть или игра. Это была единственная возможность превратить тайные мечты и фантазии в реальность. Поэтому она без колебаний пустила в ход свой главный козырь.

– Мой милый доктор, вы, конечно, помните историю Иосифа Прекрасного. Неужели вы хотите повторить её? В таком случае вам следует знать, что существует большая разница между тюрьмой фараона и германским концлагерем. Если вы будете твердить, что это невозможно, у меня останется только один выход – тот, к которому прибегла жена несчастного Нотифара. Кажется, его звали Нотифар? Я не ошиблась?

– Потифар, – поправил Якоб.

– Ах, Потифар. Ну всё равно. Но Иосифу повезло – фараон освободил его из тюрьмы как толкователя снов. Не думаю, что вы понадобитесь нашему фюреру в таком же качестве.

Гертруда увидела, как побледнел Якоб при этих словах. Он не ожидал такого натиска и такой открытой угрозы.

– Подумайте о своей жене, – добавила Гертруда, уловив его состояние.

Напоминание о жене было последней соломинкой.

– Вы хотите прямо сейчас? – спросил Якоб и тут же почувствовал наивность своего вопроса.

– Прямо сейчас, мой милый доктор, сию минуту, – Гертруда сбросила одеяло, раскинула руки и улыбнулась.

Когда Якоб ушёл, Гертруда поняла, что ничего подобного раньше не испытывала. «Бог послал мне этого еврея. Но он и не похож на еврея. Он выглядит, как настоящий ариец», – бормотала она в изнеможении.

После этого Гертруда не упускала ни одной возможности остаться с Якобом. Как только Штаубе уезжал хотя бы на один день, она говорила, что ей нездоровится. Якоб брал фонендоскоп и покорно поднимался наверх. Чтобы Клара ничего не заподозрила, Гертруда иногда приглашала её одну и задерживала под разными предлогами на долгое время.

Вскоре Гертруде, как всякой женщине, стало уже недостаточно только собственных ощущений. И она начала донимать Якоба вопросами – что он чувствует? И чувствует ли он то же, что она? Якоб пытался уйти от ответа. Но Гертруда настаивала. Тогда он рассказал ей об интервью, которое дал когда-то американскому журналу знаменитый голливудский киноактёр, игравший роли первых любовников. На вопрос, как его жена относится к тому, что ему часто приходится сниматься в постели с другими женщинами, он ответил: «Жена каждый раз говорит мне – я понимаю, что ты должен делать это, но старайся не получать удовольствия».

Гертруда рассмеялась.

– Ну и как, мой милый доктор, тебе это удаётся? – спросила она игриво.

– Не всегда, – ответил Якоб.

Гертруда была довольна этим признанием. Со временем она обнаружила, что ей стало очень интересно разговаривать с Якобом на самые разные темы. Постепенно это превратилось в привычку и потребность. Якоб был хорошим собеседником. Он побывал во многих странах, три года жил в Японии. Эта экзотическая страна особенно интересовала Гертруду. Она узнала, что помимо медицины, Якоб занимался в Японии джиу-джитсу и даже стал обладателем чёрного пояса.

Чем больше Гертруда узнавала Якоба, тем более содержательными для неё становились их отношения. То, что начиналось с простого и естественного желания получить сексуальное удовлетворение, перерастало с угрожающей быстротой в потребность заполнить интеллектуальный вакуум в её жизни. Это и пугало и притягивало Гертруду одновременно. Однако Якоб не проявлял желания превратить их отношения в нечто большее, чем обыкновенная физическая близость. И это задевало её самолюбие. Но Гертруда понимала, что здесь она бессильна что-либо изменить. Ей оставалось только принять эти отношения такими, какими они были.

И сейчас эти воспоминания заслонили от неё то, что происходило в зале суда. Она смотрела на Якоба и думала, что он всё ещё очень хорош. Даже лучше, чем был тогда. К тому же он теперь вдовец… Гертруда уже не могла контролировать свои мысли и чувствовала, как знакомые фантазии и грёзы снова обволакивают её.

«Всем встать, суд идёт!» – эти слова вернули её к действительности. Заседание суда возобновилось. Судья объявил решение. В связи с новыми фактами, открывшимися при допросе свидетеля защиты Якоба Бернштейна, а также в виду отсутствия убедительных доказательств личной вины подсудимого и жестокого обращения с арестованными, дело направляется на дополнительное расследование. До его окончания господин Штаубе освобождается из-под стражи, и должен дать подписку о невыезде из города.

Дома супруги Штаубе вдвоём отпраздновали это событие. Они сказали друг другу все слова, которые должны были быть сказаны по такому случаю. Штаубе даже сравнил себя с изобретателем, который долго бился над созданием новой необычной машины без твёрдой уверенности, что она будет работать. И вот его усилия вознаграждены. Машина заработала точно в соответствии с замыслом. Он ещё раз поблагодарил жену, без которой этот план было бы невозможно осуществить.

Но Гертруда, сидя в гостиной и разговаривая с мужем, думала совсем о другом. Она вышла в спальню и воспоминания с новой силой нахлынули на неё. Она больше не могла противостоять им. В тот же вечер, когда Штаубе возился в гараже с машиной, Гертруда стала обзванивать городские отели. Наконец, ей повезло. Она узнала, что Якоб остановился в отеле «Хофбург». Сказав мужу, что договорилась встретиться с приятельницей, Гертруда взяла такси и помчалась туда.

Дежурный клерк проверил ключи и сказал, что господина Берштейна нет в номере. Гертруда отошла в дальний угол лобби, села в кресло и стала наблюдать за входной дверью. Якоб появился минут через двадцать. Он подошёл к клерку, взял ключи и поднялся к себе. Через пять минут Гертруда постучала в номер. Якоб открыл дверь и, увидев её, остановился в нерешительности.

– Здравствуйте, доктор. Я могу войти? – Гертруда постаралась придать своему голосу естественность и непринуждённость.

– Да, конечно, госпожа Штаубе, – Якоб посторонился и пропустил её в комнату.

– Вы удивлены моим приходом, не так ли?

– Гм, пожалуй, да.

– Но это же так естественно. Я считаю своим долгом выразить соболезнование в связи с постигшей вас тяжёлой утратой, кончиной госпожи Бернштейн. – Гертруда помедлила и добавила: – Кончиной Клары.

– Спасибо, госпожа Штаубе, – вежливо ответил Якоб.

– Как это произошло?

– Рак, – коротко ответил Якоб.

– Это ужасно. В таком возрасте. Я очень сожалею, – произнося все эти стандартные слова, Гертруда обдумывала, как перейти к тому, ради чего она пришла.

Наступило молчание. Якоб не проявлял желания поддерживать разговор. Гертруда почувствовала замешательство и попыталась нащупать другую тему.

– И ещё я очень благодарна за ваши показания в суде.

– Я лишь говорил то, что было на самом деле.

– Да, да, разумеется. И всё же я безмерно благодарна вам. То, что вы приехали, очень благородно. Возможно, я ошибаюсь, но я даже подумала, что в этом какую-то роль сыграло то, что было между нами. Во всяком случае, мне приятно так думать, Якоб… – Гертруда никогда раньше не называла его по имени. В интимные моменты она говорила «доктор». Сейчас она подумала, что обращение по имени поможет сломать лёд.

– Нет, это здесь ни при чём, госпожа Штаубе, – Якоб не поддержал интимный тон.

Снова наступило неловкое молчание.

– Когда вы уезжаете? – спросила Гертруда.

– Завтра, – коротко ответил Якоб.

– Завтра, – повторила Гертруда. – Значит, мы больше не увидимся. Тем более, я должна сказать вам что-то важное, по крайней мере, это важно для меня. Видите ли, доктор, вы оставили глубокий след в моей жизни. Да, это так. Прошу вас – отнеситесь к моим словам с пониманием. То, что было между нами, – не просто приключение. Я часто вспоминаю вас. Это стало каким-то наваждением. И теперь, когда вы здесь, я не могла не придти, не увидеть вас ещё раз.

Якоб молчал и лишь неслышно барабанил пальцами по столу. Гертруда не знала, как вести себя и что ещё говорить. Наконец, она решила отбросить условности.

– Якоб, то, что было между нами, касалось только нас двоих, не так ли? Мы были просто женщиной и мужчиной в этом безумном мире. Ведь тебе было хорошо со мной, ты не можешь отрицать. Почему бы нам сейчас не вернуться снова к этим естественным нормальным отношениям? Тем более что из-за этого никто не страдал. Ни твоя жена, ни мой муж ни о чём не догадывались.

– Клара знала, – прервал молчание Якоб.

– Клара знала? Но каким образом? – Гертруда искренне удивилась.

– Каким образом? Обычным. Сначала заподозрила, потом убедилась и заставила меня признаться.

– Это для меня полная неожиданность! Боже мой! И что же ты сказал ей? – Гертруда почувствовала, что разговор принимает какое-то новое направление, но не могла понять – к лучшему или к худшему этот поворот.

– Я напомнил ей библейскую историю про Иосифа, – ответил Якоб и добавил: – Да, тогда вы были женой Потифара, госпожа Штаубе. Но сейчас сцена уже не та, и пьеса другая.

– Ах, Якоб. О чём ты говоришь! Это была лишь шутка, упражнение на историческую тему. Я просто хотела сказать, что ты прекрасен, как Иосиф, – Гертруда натянуто улыбнулась. – Неужели ты действительно думаешь, что я могла отправить вас в лагерь?

– Я в этом не сомневаюсь, – холодно ответил Якоб.

– Как ты можешь так говорить! После всего, что было между нами! – Гертруда искренне возмутилась.

– Но это было не после, а до. Сначала было ваше невинное упражнение на историческую тему, а уже потом то, что произошло между нами. Ad valorem.

– Что это значит?

– Это значит – всему есть цена. Так говорили римляне.

Гертруда поняла, что Якоб решил всё поставить на свои места.

– Ах, Якоб, какое это сейчас имеет значение! Возможно, я была не права, поступила не очень красиво. Но ты же знаешь, ради чего я это сделала. Я уверена, что и ты ни о чём не жалеешь.

Гертруда чувствовала, что проигрывает этот словесный поединок, Но признать поражение не могла и не хотела. Поэтому, как когда-то с «упражнением на историческую тему», она решила прибегнуть к последнему средству, хотя сейчас, в отличие от того раза, не знала, к чему это может привести.

– Извини, мне нужно пройти в туалет, – вдруг сказала она.

Через минуту она вышла оттуда полностью обнажённая. Она знала, что в свои сорок два года сохранила хорошую фигуру и выглядела очень сексапильно. Теперь это была её последняя надежда.

Улыбаясь и раскинув руки, она направилась к Якобу. Он инстинктивно отпрянул, Но Гертруда была настроена решительна. Она стремительно обняла его и стала неистово целовать. Казалось, она обезумела, Якоб пытался оторвать её от себя, но Гертруда сцепила руки у него на шее, обхватила его ногами и повисла на нём. Он потерял равновесие. Они оба упали и катались по ковру, выкрикивая какие-то нечленораздельные слова. Соски Гертруды набрякли, оттопырились и попадали Якобу в глаза, рот, шею. Внезапно он почувствовал, как его член напрягся и упёрся в брюки. Гертруда сразу заметила это, быстрым движением расстегнула молнию и освободила его. Потом она стала расстёгивать ремень на брюках.

– Подожди, – тяжело дыша, сказал Якоб, – я сам это сделаю.

Лёжа на спине, он начал стаскивать брюки. Когда Якоб, наконец, освободился от брюк и трусов, Гертруда ловко ввела член туда, где ему следовало быть. Её лицо стало пунцовым, глаза заволокло пеленой. Мыслей не было, только лихорадочные ритмичные движения всем телом вверх-вниз, вверх-вниз. Якоб уже не был кем-то существующим отдельно, вне её. Она чувствовала на ягодицах его ладони, которые как бы задавали этот бешеный ритм. Вверх-вниз, вверх-вниз… Они не знали, сколько это продолжалось – десять минут, полчаса, час?

Вдруг ритм движений начал быстро нарастать. Гертруда и Якоб одновременно застонали, задержали дыхание, потом раздался совместный тяжёлый выдох, и всё смолкло. Гертруда безжизненно распласталась на Якобе. Ещё несколько долгих минут ни он, ни она не делали никаких попыток изменить свои позы.

Наконец, они стали приходить в себя. Гертруда поднялась и нетвёрдой походкой направилась в ванную. Когда она вышла оттуда в махровом халате, Якоб всё ещё лежал на спине с закрытыми глазами в той же позе, в которой она его оставила. Гертруда опустилась рядом, погладила его по лицу, волосам. Он не пошевелился.

– Милый, так хорошо ещё никогда не было, правда?

Якоб молчал.

– Неужели я даже не заслуживаю ответа? – обиделась Гертруда.

Ей нужно было немедленное подтверждение, что Якоб чувствует то же, что и она. Он открыл глаза, провёл ладонью по её лицу и тихо сказал: «Это было замечательно».

Через три часа Гертруда покинула отель «Хофбург»

***

Когда Гертруда вернулась домой, Штаубе уже спал. Она тихо прошла в спальню и легла в кровать. Муж не проснулся. Гертруда заснула почти мгновенно и проснулась поздно. Штаубе уже сидел в гостиной и просматривал утренние газеты. Она быстро умылась, оделась и начала готовить завтрак.

– Извини, я, кажется, проспала. Привыкла поздно вставать, пока тебя не было, – как бы невзначай сказала Гертруда.

– Не стоит извиняться, дорогая. Наоборот, это я виноват, что вчера не дождался тебя, – добродушно ответил Штаубе и добавил после небольшой паузы: – впрочем, ты вряд ли пожалела об этом.

Гертруда вопросительно посмотрела на мужа.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Ничего особенного, дорогая. Просто я хотел сказать, что наш еврей прекрасно выглядит и, наверное, в такой же хорошей форме, как и раньше. А?

– Я тебя не понимаю, Вальтер. Может быть, ты объяснишь, что означают твои слова? – Гертруда вспылила.

– Успокойся, дорогая. Ты прекрасно знаешь, что они означают. Единственное, чего ты не знаешь – это то, что я это знаю. Допускаю, что для тебя это маленький сюрприз. Но жизнь полна сюрпризов, – философски заметил Штаубе.

– Пожалуйста, перестань говорить загадками, – тон Гертруды уже не был таким вызывающим, в её голосе можно было уловить тревогу.

Штаубе это заметил.

– Если ты настаиваешь, дорогая. Видишь ли, жёнушка, я уже сказал тебе там в суде, что моё чудесное избавление от неприятностей было бы невозможно без твоей помощи. Скажу больше, я не уверен, что наш еврей дал бы такие полезные показания, не прояви ты в своё время… ну, что ли благородную самоотверженность. Разумеется, ты делала это ради меня, и я не могу упрекать тебя. Каждый из нас сделал максимум в той нелёгкой ситуации. Я спрятал его в своём доме, ну, а ты…

– Что я? – не выдержала Гертруда.

– Ну, а ты, дорогая, согрела его своей любовью. Всё это вместе дало прекрасный результат. И я благодарен тебе. Пожалуйста, не надо ничего отрицать. У меня есть веские доказательства, и представь – технические.

– Твои подозрения абсурдны, Вальтер! О каких доказательствах ты говоришь? – Гертруда сделала слабую попытку защититься. Она знала о дьявольской изобретательности мужа, но не знала, с какой стороны последует удар.

– Ну, хорошо, если ты продолжаешь настаивать, я должен показать тебе кое-что. – С этими словами Штаубе направился в свой кабинет и вынес оттуда маленькую чёрную коробочку, из которой торчала металлическая пружина, заканчивавшаяся горизонтальной пластинкой. – Вот это и есть мои доказательства, – сказал Штаубе, поставив коробочку на стол.

– Ты говоришь загадками, – не сдавалась Гертруда.

– Всё началось с того, моя дорогая, что однажды я перехватил твой неосторожный взгляд, брошенный на нашего еврея. Это был взгляд, который мне, как профессиональному психологу, кое-что сказал. Немного, но всё же достаточно, чтобы я начал думать об этом. И поскольку я привык находить точные ответы на любые вопросы, я решил таким же образом разрешить свои сомнения и на этот раз.

С этого момента Штаубе начал говорить о себе в третьем лице.

«Что сделал Вальтер? Вальтер попросил знакомого инженера из технического отдела криминальной полиции изготовить вот это устройство. Внутри коробочки установлены несколько портативных батареек. А вот здесь, как видишь, миниатюрная лампочка. Когда цепь замыкается, лампочка мгновенно перегорает. А вот эта пружина замыкает цепь только тогда, когда сжимается под определённым весом. Что делает Вальтер с этим чудесным прибором? Вальтер устанавливает его в спальне между кроватью и полом таким образом, что горизонтальная пластинка пружины упирается в матрац. Когда на кровати лежит один человек, цепь не замыкается. Но два человека уже создают необходимое давление на пружину. Она замыкает цепь и лампочка перегорает. Вальтер многократно проверяет это устройство с помощью собственного веса и совместного веса его и его верной жены».

Штаубе всё больше входил во вкус и уже говорил в третьем лице не только о себе, но и о Гертруде.

«Когда Вальтер убеждается, что гениальное изобретение работает безотказно, он каждый раз перед отъездом из дома устанавливает новую лампочку. И что же обнаруживает бедный Вальтер, возвращаясь в свой собственный дом после недолгого отсутствия? Он обнаруживает, что новая замечательная лампочка перегорела. И за каких-нибудь несколько месяцев Вальтер чуть было не разоряется на этих маленьких лампочках». С этими словами Штаубе вынул из кармана горсть перегоревших лампочек и рассыпал их на столе.

Гертруда сидела, молча, с удивлением и растерянностью уставившись на этот нелепый прибор.

– Мои бедные маленькие друзья, – Штаубе картинно обратился к лампочкам, – вы сгорели, выполняя свой долг. Вальтер вас никогда не забудет.

Внезапно он повернулся к Гертруде:

– Надеюсь, вчера в отеле «Хофбург» лампы не перегорели? – Штаубе громко расхохотался своей шутке.

Не говоря ни слова, Гертруда встала, накинула пальто, взяла сумочку и быстро вышла из дома. Штаубе наблюдал за ней из окна. На улице она остановила такси. «Отель “Хофбург” – бросила она шофёру, – быстрее, пожалуйста». Подбежав к дежурному клерку, она спросила – у себя ли господин Бернштейн? Клерк ответил, что господин Бернштейн уехал в аэропорт около часа назад. Гертруда снова взяла такси и помчалась туда.

«Посадка на рейс в Лондон уже закончилась», – сказала ей служащая в информации. Гертруда отдышалась, медленно подошла к ближайшему бару, села на высокий табурет и заказала коньяк. Что делать дальше, она не знала. Она призналась себе, что даже не знает, зачем сейчас снова захотела увидеть Якоба. Ведь вчера он решительно сказал, что это их последняя встреча. Что же заставило её примчаться в аэропорт? Должен же быть в этом какой-то смысл? Гертруда попыталась разобраться в своих поступках, но лишь ещё больше запутывалась. Ясно было только одно – с Вальтером её ничего теперь не связывает. Допив коньяк, она подошла к билетной кассе и узнала стоимость билета в Лондон. Затем взяла брошюру с расписанием полётов и стала рассеянно просматривать её. Никаких определённых планов у неё не было. Ей просто захотелось убедиться, что можно вот так легко купить билет, сесть в самолёт и через час оказаться в Лондоне. Эта мысль даже несколько успокоила её. «Жизнь полна сюрпризов» – вспомнила она слова Штаубе. И в этот момент Гертруда услышала объявление по радио: «Господин Якоб Бернштейн, пассажир рейса, вылетающего в Лондон, вас просят срочно подойти к посадочной стойке. Посадка уже закончилась. Повторяем, господин Якоб Бернштейн…»

Гертруда заметалась по аэровокзалу. Неожиданно её внимание привлекла толпа около мужского туалета. С разных сторон туда спешили полицейские и медики. Гертруда интуитивно почувствовала, что это как-то связано с Якобом, и побежала туда. Она сразу же увидела его. Он выходил из туалета в сопровождении полицейского. Руки его были в крови, костюм то ли порван, то ли порезан. Как только дверной проём освободился, туда вбежали двое санитаров с носилками. Один из них сразу же выглянул обратно и позвал ещё двоих. Вчетвером они вынесли кого-то. У человека на носилках вместо глаз было кровавое месиво. Он громко стонал и пытался выплюнуть изо рта обломки зубов, но лишь захлёбывался кровавой слюной. Его лицо, вернее то, что от него осталось, показалось ей знакомым, но она не могла вспомнить, где видела его. Её внимание было целиком приковано к Якобу. Перед входом в аэровокзал уже стояли амбуланс и две полицейские машины. Около них собирались любопытные. Как только амбуланс в сопровождении полиции умчался, люди начали возвращаться в здание аэровокзала. Гертруда машинально пошла за ними, хотя делать ей там уже было нечего. Двое полицейских, шедших позади неё, обсуждали происшествие.

– Похоже, попытка вооружённого ограбления в туалете, – сказал один из них.

– Да, скорее всего, – согласился другой и добавил: – но грабителю явно не повезло.

Полицейский был прав. Грабителю очень не повезло… Якоб стоял перед умывальником, когда заметил боковым зрением нож, блеснувший в зеркале у себя за спиной. Его реакция была мгновенной, доведённой до автоматизма много лет назад в школе джиу-джитсу, в Японии. Резкий нырок вниз и в сторону, с одновременным имитирующим падение поворотом лицом к нападавшему. Это заставило того нагнуться. И в ту же секунду указательный и средний пальцы Якоба вошли в его оба глаза, как нож в масло. Остальное было добиванием обезумевшего от боли противника. «Мастер Такэда Кано был бы доволен, удар по глазам его коронный приём» – подумал Якоб, глядя на двухметрового верзилу, который хрипел и корчился на полу.

Услышав разговор полицейских, Гертруда вдруг вспомнила, где видела раньше этого человека на носилках. Однажды он приезжал к мужу и привозил какие-то документы. Штаубе называл его Курт. Шарфюрер Курт. Внезапно, осознав связь между событиями этого бурного дня, она замерла в оцепенении. Но шоковое состояние продолжалось недолго, уступив место привычному трезвому расчёту. «Ad valorem», – вспомнила Гертруда, и это всё расставило на свои места. Поспешный приезд в аэропорт уже не был таким бессмысленным, как всего полчаса назад. Поездка в Лондон перестала казаться чем-то нереальным, а вчерашняя встреча с Якобом – последней. Теперь она знала, что нужно делать, и решительно направилась в полицию аэропорта. Войдя в комнату дежурного, Гертруда заявила, что располагает информацией о человеке, совершившем нападение на пассажира в туалете.

 – Я слушаю вас, – сказал офицер и включил магнитофон.

Дело Штаубе приняло новый оборот…

2009 г



* Всему есть цена (лат)/

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 3087




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer10/Sokolin1.php - to PDF file

Комментарии:

Zalman
Gaitersburg, MD, USA - at 2015-08-09 03:15:28 EDT
Великолепный рассказ.Мщй поклон автору.
Jakow Schulmann
Berlin, Deutschland - at 2014-07-25 00:04:03 EDT
Да.Есть еще в Германии недобитые фашисты,и живут они припеваючи.Хотя место им давно на кладбище ,,,
Ирина
Франция, Франция - at 2014-07-23 15:29:22 EDT
Читала очень долго и внимательно,просто в шоке.Как много всего еще нам неизвестного ...Такие люди были и есть сейчас ,к моему огромному сожалению,но таков наш мир.Мы живем с этим и я не знаю ,что ждет наших детей и внуков.Хочется верить ,что такое не повторится НИКОГДА.
Хаим Соколин - Альфреду Прицкеру
Израиль - at 2014-07-15 11:04:14 EDT
"Понять посвящение не могу, а хотелось бы"
----------------------------------------
Единственная цель любого посвящения - выразить уважение человеку, которому оно адресовано. Судя по Вашему замечанию, такое простое объяснение Вас вряд ли устроит. Поскольку ничего другого предложить не могу, позволю себе привести письмо самого Иона Дегена по этому поводу. Возможно, и оно не поможет Вам "понять посвящение". Но это максимум того, что могу для Вас сделать.
-----------------------------------------
Дорогой Хаим!

Итак, по порядку. 1) Не знаю, чем я заслужил такой подарок, потому что 2) Рассказ мастерский. 3) Интрига, композиция, язык. Психологически он равен, а может быть, даже превосходит Ваш рассказ о дедушке, сохранившем драгоценности («Мишугенер»).

Рассказа лучше этого в "Заметках" я не читал. И никакое спасибо не выразит чувств, возникших после его прочтения, за посвящение, за подарок, которому нет цены.

Вы и все Ваши близкие будьте здоровы и счастливы. Крепко обнимаю.
Ион
25.05.2009

Aльфред Прицкер
Чикаго, Иллин, США - at 2014-07-09 01:40:43 EDT
Считаю рассказ увлекательным и вполне правдоподобным.
Рассказ посвящен Иону Дегену. Зная этого человека и его прекрасное литературное творчество, понять посвящения не могу, а хотелось бы.

М.П.
- at 2014-07-08 14:06:41 EDT
Меня удивил спор о правде, правдоподобии, жанре, документализме - недокументализме ( всё очень даже относительно, а читатели претендуют на обсуждение текста на уровне литературного института)
Для меня этот рассказ достаточно профессиональный.
Одного не пойму я. Как простой читатель не пойму! Еврей-герой не мог не догадаться, что находится во вражеском доме, в особенности после изумительной речи хозяйки дома о прекрасном Иосифе ( надо же, как Библию знает!)
Да, закон выживания работал на еврейскую супружескую пару так же, как и на гостеприимных хозяев.Это понятно. Страшная война, страшный цинизм, доходящий до
сверхабсурда Но неужели ни тени сомнения... У этого еврея? И на суде - тоже? Мне абсоютно не нужна здесь истинная правда ( всё бывает!), а мне нужна здесь правда - художественная. И позиция автора. Именно, он, герой-еврей, меня насторожил, настроил вражебно даже, и только в этом пункте ( о художественных достоинствах и говорить не хочу - все мы, пишущие не без греха). я испытала личное, неприятное даже чувство.
Тут Кафку вспоминали. А чтобы он сделал ( в своём тексте) в такой ситуации абсурда всего и всех, присутствия ТОЛЬКО так называемого здравого смысла. Подозреваю, что герой-еврей потерпел бы некий страшный моральный крах. Какой именно крах, не знаю. Может быть, крах, что на суде предал евреев, сделал их лгунами, обманщиками? Существут же мнение, что евреи придумали этот самый Холокост? Что до немки ( мерзкой, кстати), то она меня не интересует - она обычная "клише" - жена немецкого начальника-нациста.
Вспомнила новеллу Романа Гари о том, как немцы скрывали в подвале еврейскую супружескую пару, своих бывших работодателей. Война окончилась, а они продолжали их содержать так же вежливо и тактично ( кормили, мыли) в подвале - как и в этом рассказе - до самой их смерти, после чего завладели их предприятием и остальным имуществом.Вот это - ужас понятный, правдоподобный. Мир и люди стали другими после того, что произошло в 20-м веке, когда миллионы людей были уничтожены безжалостно, профессионально, расчётливо, со знанием дела.
Нравственный аспект в деле Катастрофы, по моему важнее всего, здесь не до "озорных" поворотов сюжета. Я бы даже предпочла плохо написанный рассказ ( а он сделан хорошо), но с той нравственной подоплёкой, которую мы, простые люди, понимаем. Как сказал мне однажды один большой писатель - О Холокосте можно писать либо на уровне "Смерти Ивана Ильича", либо никак.

Ю.Зельцер - М. Тартаковскому
Кфар - Саба, - at 2014-01-02 17:45:48 EDT
Я человек посторонний. Но обратил внимание, что г-н Тартаковский вступает в дискуссию всякий раз, когда происходят какие-либо политические события в регионе. Предыдущий раз во время операции в Газе, сейчас, спустя 4,5 года после публикации рассказа, во время приезда в Израиль госсекретаря Керри. Но это попутное замечание.

Суть в том, что в своем комментарии от 24.11.12 он написал: "По автору, из того, что Штаубе узнал, он вынес твердое убеждение, что война проиграна. и поражение Германии - лишь вопрос времени... Немыслим такой очевидный переход от объективных данных к неожиданной осведомленности самого автора...Споткнувшись на этом, я не прочел последующего". Никакой Шуленбург не упоминается. Г-н Тартаковский просто заявил, что автор вложил в уста Штаубе в 1943 г то, что стало известно только к концу войны. Пора это признать и перестать спорить.

М.Тартаковский.
- at 2014-01-02 10:41:28 EDT
Хаим Соколин - Eric Odessit
Израиль - Wed, 01 Jan 2014 22:32:38(CET)
Продолжаю с удовольствием коллекционировать причины, по которым этот многострадальный рассказ не может считаться достоверным. Напомню наиболее веские и неотразимые.
1.Майбурд - вопреки утверждению автора, Вагнер не был антисемитом.
2.Тартаковский - в 1943 г Штаубе не мог знать, что Германия проиграет войну.

::::::::::::::::::::МСТ::::::::::::::::::::::

Извините, но я писал нечто обратное тому, что Вы мне приписываете:
"Уважаемый г-н Соколин, речь о другом. То, что Рейх проиграет войну, ПОДОЗРЕВАЛ ЕЩЁ в 41-м не только посол в СССР Вернер фон дер Шуленбург, но и сам Риббентроп, произнесший доверительно при официальном вручении ноты советскому послу Владимиру Деканозову: "Поверьте, я этого не хотел"..."

Хаим Соколин - Eric Odessit
Израиль - at 2014-01-01 22:32:38 EDT
Eric Odessit: "Рассказ не работает из-за возраста Гертруды. Поменяйте его на 50 лет"
------------------------------------------------
Продолжаю с удовольствием коллекционировать причины, по которым этот многострадальный рассказ не может считаться достоверным. Напомню наиболее веские и неотразимые.
1.Майбурд - вопреки утверждению автора, Вагнер не был антисемитом.
2.Тартаковский - в 1943 г Штаубе не мог знать, что Германия проиграет войну.
3.Тучинская - неумелое описание высвобождения Гертрудой члена из брюк Якоба.

И вот дело дошло до возраста Гертруды. Итак, во время суда (1947)ей было 42 года. Соответственно, в 1944 г было 39 лет. Согласно архивным данным, она родила сына в возрасте 18 лет. Следовательно, в 1944 г ему был 21 год и он был унтерштурмфюрером (лейтенантом) СС. В чем проблема, Эрик?

Eric-Odessit
San Diego, CA, USA - at 2013-12-16 22:36:26 EDT
Ув. господин Соколин,
Ваш рассказ "не работает" из-за возраста участников. Гертруде не могло быть 42 года во время суда, если ее сын был офицером СС в 1944 году. Поменяйте ее возраст на 50 лет, и рассказ будет "работать".
Эрик.

Александр Козлов
Чикаго, Иллинойс, США - at 2013-10-25 22:42:44 EDT
Спасибо за рассказ. Happy End – вещь, придуманнная голливудом, чтобы делать деньги. Хороший рассказ - читается легко и конец не очевиден, но при чтении чувствуется, что конец будет счастливым. Мне понятны проявления фашизма, эгоизма, антисемитизма и т.п. Одно только угнетает и печалит – евреи страдали и продолжают страдать, несмотря на счастливый конец рассказа, кинофильма и т.п. Даже несмотря на то, что многие евреи живут, вроде бы, счастливо, например, в благодатной Америке, и есть свое родное государство Израиль, - евреи продолжают защищаться, отбиваться или страдать от той угрозы (того врага), которая(ый) постоянно висит над ними. Поэтому такие рассказы, как этот, приятно читать. Потому что чувствуешь себя победителем. На самом же деле, когда смотришь вокруг, то ты не можешь признать себя победителем. Почему? Потому что невозможно победить этого врага. Фашисты, эгоисты, антисемиты и т.п. были и будут всегда. Но проблема не в этих врагах, а в том, что любой человек и особенно еврей, прежде всего, враждуют с Богом. Поэтому Бог и не заступается за них. А как мы враждуем с Богом? Мы родились врагами Бога, не зная Его, и продолжаем жить, не желая знать Его. Это наша проблема, которая не решается тем, что я (не Бог) замочил кого-то в туалете, а кто-то по справедливости сел в тюрьму. Мы, все равно, продолжаем воевать с Богом.
Слава Левин
Герцлия, Израиль - at 2013-06-06 20:52:26 EDT
Хаим,большое спасибо,прочёл с большим интересом без паузы.Здорово написано,мне понравилось.Легко читать и нельзя оторваться от текста.Особенно понравился последний эпизод.Нацисты должны быть наказаны за свои преступления.
Victor-Avrom
- at 2012-12-01 01:37:23 EDT
Алла

...Вот не думала.


Не удивили.

Алла
- at 2012-11-30 11:52:28 EDT
Виктор-Авром: "Дети мои не знают о таком композиторе"
***********************

У вас есть дети? Вот не думала.

Victor-Avrom
- at 2012-11-29 14:34:34 EDT
Мадорский к спору о Вагнере.
Нельзя ходить на концерты Вагнера,писавшего ( цитирую по памяти): "евреи это черви, крысы, глисты, тараканы, которых надо безжалостно уничтожать." Это было бы дико, аморально, неестественно...


Память Вас подвела. Не писал Вагнер ничего подобного(вернее - пока нет доказательств, что писал) Увы,
благодаря творчеству, подобному от Соколина, мифы
распространяются вширь и вглубь. Хотя, конечно, Вагнер
был чудовищем, музыка его дьявольская - и я ни сам её
не слушаю, ни дети мои не знают о таком композиторе.

М. Тартаковский - Хаиму Соколину. .
- at 2012-11-25 19:29:58 EDT
– Кажется, всё идёт хорошо, – прошептала она одними губами.
– Как будто бы да. Это было бы невозможно без твоей самоотверженной помощи, дорогая – так же тихо промолвил Штаубе, сделав ударение на последних словах.
Гертруда Штаубе удивлённо посмотрела на мужа.
Каждый из них вспомнил в эту минуту ту бессонную ночь в феврале 1943----

>>>>>>>>>>>>>>>MCT<<<<<<<<<<<<<

Уважаемый г-н Соколин, речь о другом. То, что Рейх проиграет войну, ПОДОЗРЕВАЛ ЕЩЁ в 41-м не только посол в СССР Вернер фон дер Шуленбург, но и сам Риббентроп, произнесший доверительно при официальном вручении ноты советскому послу Владимиру Деканозову: "Поверьте, я этого не хотел"...
Речь о другом - в общем, о технологической мелочи. И если бы не эта берущая за сердце тема, я бы дочитал Ваш вполне профессиональный рассказ.
Вы начинаете как бы документальное повествование (события наблюдаемы автором со стороны), но вдруг обнаруживается вполне элементарный детективный приём - непосредственно авторский. Мне это бросилось в глаза. Извините, что с этого моего замечания (перечитайте, если найдёте нужным) началась вся эта неприятная для Вас катавасия.

Victor-Avrom
- at 2012-11-25 18:54:59 EDT
Борис Дынин
Искренне уважаемый мной Евгений Михайлович Майбурд защищает Вагнера вплоть до сведения антисемитизма композитора почти до мелочи


Хочу защить Е.М. Майбурда от подобного наезда. Я не
скажу за всю вагнериану от Майбурда, но конкретно в случае
Соколина Евгений Михайлович просто совершенно спокойно
указал на недобросовестность автора, распространяющего
клевету на великого композитора.

Врать не надо - вот и все дела. Я сам Вегнера терпеть не
могу, но это же не повод на него клеветать.

A.S.
Мои друзья пытались выяснить в Архиве Баварии в Мюнхене относительно возможности знакомства с документом Вагнера Парламенту. Вы не представляете себе на какую стену они наткнулись!


То есть либо документа нет, либо доступ к его тексту
невозможен. И на таком основании что - можно публиковать
свои фантазии выдавая их за творчество композитора -
антисемита?

С ним в компании выступал некий Дмитрий Горбатов, иногда затевающий здесь в Гостевой свары, но как-то не нашедший себе собеседников. Тот утверждал, что учился в Консерватории, но его там никто как-то не помнит

Его выкинули с первого курса дирижёрско-хорового, когда его
родители подали заявление на выезд.

Хаим Соколин - окончание
Израиль - at 2012-11-25 17:07:27 EDT
В ответ на это письмо Ницше, которого трудно заподозрить в симпатии к евреям, написал Вагнеру: "Вы достойны того, чтобы умереть в тюрьме, а не в собственной постели. Вы не человек. Вы болезнь". Письмо Ницше тоже фальшивка?

А что касается того, что Вы "дальше читать не стали", то я этому даже рад. Мне бы не хотелось видеть поклонника Вагнера-человека (музыку оставляю в стороне) среди своих читателей.

Хаим Соколин - уязвленным читателям
Израиль - at 2012-11-25 16:56:55 EDT
М.Тартаковский: "Споткнувшись на этом, я не прочел последующего"
Е.Майбурд: "Извините, дальше читать не стал"
С.Тучинская: "На мой простецкий вкус можно было остановиться где-то посредине"
IG: "После прочтения рассказа хочется принять душ"
Матроскин: "Этот боевичок не корреспондирует теме Холокоста"

С других сайтов, перепечатавших рассказ.
"Автор присвоил Штаубе звание штурмбанфюрера, даже не зная, чему оно соответствует. Интерес к рассказу у меня пропал"
"В джиу-джитсу нет приема, описанного автором. Так можно выдумать все, что угодно. Жаль потраченного времени"
"Судебное заседание показано со многими ошибками, без знания дела. Дальше читать расхотелось"
===============================================
Это только часть упреков и претензий. Чтение этих и подобных им откликов доставляет мне своеобразное удовольствие. За каждым из них стоит личность с собственными тараканами в голове (здесь нет ничего обидного - у меня к голове свои тараканы). Как пишущий, я постоянно стараюсь понять мотивы человеческих поступков и высказываний, и, если хотите, выделить стереотипы. Для использования, если Бог даст, в будущих текстах. В этом отношении полемика по поводу рассказа дает много интересного и поучительного. Поэтому я искренне благодарен авторам критических отзывов, независимо от их содержания.
Отвечать каждому нет возможности и необходимости. Но двоим уважаемым читателям мне бы хотелось кое-что объяснить.

М.Тартаковский споткнулся, по его собственному выражению, на том, что Штаубе уже в феврале 1943 г понял то, что автору известно только теперь. Иными словами, Штаубе образца 1943-года приписана "неожиданная осведомленность самого автора". "Споткнувшись на этом, я не прочел последующего". Что такое февраль 1943 года? 2 февраля завершился разгром немецкой армии под Сталинградом. В течении всего февраля в Берлине происходили секретные совещания, на которых высшие офицеры армии и гестапо информировались о подлинных масштабах поражения. Это известно из многочисленных опубликованных документов. Из них также известно, что уже тогда некоторые участники этих совещаний стали сомневаться в победе Германии. На правах автора, я отнес к ним и своего героя. Чтобы не спотыкаться и не сообщать об этом во всеуслышание, уважаемый г-н Тартаковский, нужно всего лишь знать историю. Это так просто.

Е.Майбурд о Вагнере: "Не было никакой петиции (письма - Х.С.) в баварский парламент. И нет таких слов в партитуре оперы. Извините, дальше читать не стал". Охотно извиняю. Что можно сказать? Я, конечно, письма не читал и партитуры в руках не держал. Как и не присутствовал на совещании в Берлине. Но есть документы и публикации самого Вагнера. Вот что пишет Артур Штильман в статье "Любите ли вы Вагнера?" (журнал Вестник - online, 3.09.2003): "Юрий Аранович в начале 80-х получил доступ в Венский государственный архив, где в его поле зрения попали пугающие материалы - неизвестные письма Вагнера к его второй жене Козиме. Материалы эти раскрыли страшную черную бездну, до такой степени страшную, что Аранович даже усомнился в их подлинности. Он спросил директора архива - подлинные ли это документы? К сожалению, да - был ответ". Цитата в рассказе приведена по этим материалам. Что касается слов из 3-го акта оперы Парсифаль, то это, по свидетельству Арановича, ОРИГИНАЛЬНЫЙ (первоначальный) текст, хранящийся в архиве. При постановке он был изменен, и в окончательной партитуре отсутствует. Почему Ваши слова, г-н Майбурд, заслуживают большего доверия, чем слова Арановича и Штильмана? Теперь о письме в баварский парламент. Цитирую по Википедии ("Письмо Вагнера баварскому парламенту"): Основную цель Вагнер выражает совершенно ясно в своей нашумевшей и не прекращающей вызывать ожесточенные споры до наших дней книге, одна из глав которой называется "Окончательное решение еврейского вопроса" - выражение, которое Вагнер впервые ввел в немецкий язык. Он написал письмо в баварский парламент, предложив свой план уничтожения евреев.

Соня Тучинская
- at 2012-11-25 06:41:25 EDT
Хаим Соколин - Соне Тучинской
Израиль - Sun, 25 Nov 2012 00:39:15(CET)
--------------------------------------------------
Заметьте, дорогой, автор, что я не давала Вам смехотворных советов, наподобие тех, что Вы не поленились скрупулезно перечислить в своем насмешливом ответе на мою реплику. Я только заметила, что с того момента, как супер-темпераментная немка неторопливо любуется анатомическими подробностями прекрасного еврея, перо начинает Вам изменять. И тот "эффект присутствия", которого Вы так мастерски добились в сцене суда - пропадает. Зато явственно начинает звучать оживленная интонация анекдота "возвращается муж из командировки и видит...". Про перегорающие под тяжестью двух тел устройства - это такая занимательная небывальщина, для любознательных советских подростков. Статный молодой мужчина и в рубище будет таковым. А Вы пытаетесь убедить читателя, что Якоб по вечерам выглядел сутулым. То есть, что он нарочно сутулился (зачем бы это) в течение долгих двух лет. А это лажа, дорогой автор.

А дальше уже начинается и вовсе невообразимое, как на уровне сюжета, так и на уровне стилистики. Он знает, что она знает, что он знает, что она знает.... "Сексопильное" поведение Якоба в гостинице - психологически совершенно не мотивировано. Так же, как и внезапная сыскная активность Гертруды в аэровокзале. И вот, от почти состоявшегося чуда искусства ничего не остается. Дело ведь не в том, что для пишущего есть запретные зоны. А в том, что автор должен сам почувствовать, что вот здесь ему не потянуть, и...вовремя остановиться.
Я не могу согласиться с Тартаковским, что самое главное, быль Ваш рассказ или небыль. Если писатель сумел написать так, что нельзя отделаться от ощущения, что это - быль, значит так тому и быть. Именно так я и читала Вашу новеллу до определенного места.

Если текст выставляется в открытый доступ, то, наверное, именно для того, чтобы читатели говорили нелицеприятно, что они об этом тексте думают. Разве не так, дорогой Хаим Соколин?

Е. Майбурд
- at 2012-11-25 03:49:22 EDT
" его кумир Рихард Вагнер, которому немецкий язык обязан понятием «окончательное решение еврейского вопроса». Цитатой из письма этого великого композитора к баварскому парламенту Штаубе украсил свою диссертацию: «Евреи, как мухи и крысы: чем больше вы их уничтожаете, тем больше они плодятся. Против них не существует иного средства, кроме тотального уничтожения. Еврейская раса родилась как враг человечества и всего человеческого. И особенно враг всего немецкого… Их нужно уничтожать, как чуму, до последнего микроба, любыми способами, включая ядовитые газы». Только теперь, после слов рейхсминистра, Штаубе понял глубокий смысл фрагмента из арии Кундри, героини оперы Вагнера «Персифаль»: «Кто ты, неизвестный путник? Ты устал, и твои руки обагрены кровью. Но если они обагрены еврейской кровью, тогда ты желанный гость в моём доме». Впервые в истории Германии высокое искусство и государственная политика слились в единую национальную концепцию."

000000000000000000000

Очень жаль, что автор украсил свой рассказ этой фальшивкой, уже разаблаченной, кстати. Не было никакой петиции в баварский парламент. И нет таких слов в партитуре оперы.
Извините, дальше читать не стал.

Хаим Соколин - Соне Тучинской
Израиль - at 2012-11-25 00:39:15 EDT
Диапазон упреков и претензий по поводу этого злополучного рассказа необычайно широк и столь же забавен. Вот несколько наиболее экстравагантных:

- Немка должна была забеременить и родить
- Автор способствует распространению кровавого навета
на Вагнера
- После прочтения рассказа хочется принять душ
- Зачем еврей владеет джиу-джитсу и похож на арийца

И вот, наконец, самый пикантный упрек - "неумелое описание высвобождения члена". Со стороны дамы это, безусловно, смелое заявление. Снимаю шляпу. И не только... Где Вы были раньше, уважаемая Соня? Обязательно проконсультировался бы с Вами по столь деликатному вопросу. Радует, что рассказ помог Вам найти согласие с г-ном Тененбаумом.

Б.Тененбаум-Соне Т. :)
- at 2012-11-24 20:20:28 EDT
Вот где у меня с Вами наблюдается полное совпадение.

Ну вот видите, Соня - а то все военный переворот, военный переворот ...
P.S.За время, прошедшее с момента прочтения этого рассказа, имел шанс узнать работы доктора Х.Соколина пошире. Публицистика автора выше всех похвал.

Соня Тучинская
- at 2012-11-24 20:04:06 EDT
Б.Тененбаум-Х.Соколину
- at 2009-06-25 19:55:39 EDT
Далее - "Парфюмер" мне лично покaзался жуткой дрянью. "Ночной портье" - получше, но больно уж сделанной - тут вам все ингредиенты для кассового успеха: и ужас, и секс, и садизм, и евреи, и арийцы, и вообще - все на свете. Однако главное мое возражение состоит в том, что я - как говорил Станиславский - "... не верю ..." в рассказанную вами историю. Давайте спишем это на мою малую восприимчивость :)
---------------------------------------
Дорогой Борис Маркович,
Вот где у меня с Вами наблюдается полное совпадение.
С с Парфюмером, и с Ночным Портье и с этой необычайно недурно сработанной вещицей, после чтения которой, однако, хочется сказать - вроде и ловко придумано, но не верю. На мой простецкий вкус можно было остановиться где-то посередине, когда стала известно, зачем чета нацистов скрывала у себя чету евреев. То есть остановиться до неумелых описаний "высбождения члена" и "сексуального голода" героини, постепенно превратившей ее из добропорядочный жены нацисткого монстра в заядлую юдофилку.

Ю. Зельцер
Кфар - Саба, - at 2012-11-24 16:47:08 EDT
Рассказ был напечатан в июне 2009 г и вызвал оживленную дискуссию, длившуюся почти два гола. Потом все улеглось. И вот сейчас, спустя более трех лет после публикации, споры вспыхнули снова. Удивительным образом новый всплеск полемики совпал с операцией "Облачный столп" в Газе. Случайно ли это? Вопрос любопытный...

Каково существо новых комментариев? Поставлены два принципиальных вопроса: 1. Имел ли автор право сделать героя суперменом, владеющим джиу-джитсу, и вдобавок арийской внешности? (Георгий из Минска); 2. Является ли рассказ документальным или это "писательский вымысел"? (Тартаковский).

По первому вопросу мое мнение таково: джиу-джитсу это явный перегиб. Не еврейское это дело выкалывать людям глаза, даже если они и враги. Есть другие способы. Также и по поводу арийской внешности. Это снижает художественный уровень рассказа. Еврей должен быть похож на еврея. Без вариантов.

Второй вопрос более сложный. Я дважды внимательно прочитал сочинение г-на Соколина и пришел к выводу, что в нем нет документальной основы. Грубо говоря, все это вымысел автора.

И если с джиу-джитсу еще можно кое-как согласиться, то принять вымысел нельзя. Так каждый может. Труднее найти малоизвестный исторический факт и построить на нем увлекательное повествование. Поэтому Тартаковский совершенно прав, прервав чтение после того, как "споткнулся". Непонятно только, почему он объявил об этом во всеуслышание, но утаил от жены.

Лично мне первый раз рассказ очень понравился, но второй раз, когда понял, что это вымысел, резко не понравился. Наш журнал называется "Заметки по еврейской истории", а не по "еврейскому вымыслу".

М. Тартаковский.
- at 2012-11-24 11:43:16 EDT
Тартаковский.
- at 2012-11-24 11:24:47 EDT
>>>>>>>>>>>>>>>><<<<<<<<<<<<<<<

Извините, не объяснил причины своего неожиданного (для Вас) поведения.
МНЕ (!) очень трудно читать повествование - да ещё НА ЭТУ ТЕМУ - без понимания: оно документальное или писательский вымысел.
Если второе (на эту тему) - я читать не стану. Не могу.
Меня и родителей минул Холокост. Но когда вспоминаю (в последние годы всё чаще), какое нам всякий раз сопутсвовало совершенно необыкновенное везение, меня всякий раз пробирает натуральная физиологическая дрожь.
Об этом я и жене не рассказываю.

Phil Osofsky
- at 2012-11-24 11:40:52 EDT
Тартаковский.
- at 2012-11-24 11:24:47 EDT

Куда приятнее бродить по раздолбанным бесконечным перечитыванием себя дорогам своих текстов. Приятных прогулок.

Тартаковский.
- at 2012-11-24 11:24:47 EDT
...– Как будто бы да. Это было бы невозможно без твоей самоотверженной помощи, дорогая – так же тихо промолвил Штаубе, сделав ударение на последних словах.

Гертруда Штаубе удивлённо посмотрела на мужа.

Каждый из них вспомнил в эту минуту ту бессонную ночь в феврале 1943 года, когда Штаубе вернулся с секретного совещания в Берлине. Из того, что он узнал, Штаубе вынес твёрдое убеждение, что война проиграна и поражение Германии – лишь вопрос времени. Он был удивлён, что его коллеги, включая высших руководителей, не замечают эту огненную надпись на стене. Впрочем, Штаубе всегда отличался способностью видеть дальше и больше других. Он умел анализировать факты, извлекать из них нужную информацию и делать правильные выводы...

>>>>>>>>>>>>>>>>>MCT<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<

В прекрасном, абсолютно проффесиональном повествовании немыслим такой очевидный переход от объективных данных к неожиданной осведомлённости самого автора.
Споткнувшись на этом, я не прочёл последующего.

Фаина Петрова
- at 2012-11-23 23:48:26 EDT
В свое время пропустила, а сейчас прочла, не отрываясь.
Что касается самой интриги, то умом все понимаю... но, как и в "Ночном портье", и в "Парфюмере" душа не принимает такую страсть.
Это ни в коей мере не отношу на счет недостатков новеллы: напротив, автор все сделал замечательно. К тому же, как думаю, он и не ставил цель вызвать симпатию к Гертруде, например. И вообще, это большое достоинство произведения, если текст вызывает сложные чувства и дает основание еще раз задуматься, как все не однозначно в этом мире.
Спасибо!

Георгий
Минск, Беларусь - at 2012-11-23 17:46:41 EDT
Уважаемый господин Соколин. Спасибо, что не оставили без внимания мой отзыв, хоть и не ответили на вопрос. Похоже, мы действительно слишком по-разному видим многие вещи, и нам сложно понять друг друга. Благодарю и за урок: какие вопросы не следует задавать автору.
Для ответа на Ваш вопрос я мог бы отослать Вас к своим рассказам, но считаю подобный приём не вполне этичным. Надеюсь, и Вы не обидитесь.

Хаим Соколин - Георгию
Израиль - at 2012-11-17 21:50:49 EDT
Уважаемый Георгий!
Рад, что рассказ Вам понравился. Спасибо за то, что рекомендовали его друзьям.

Теперь о моей "болезненной реакции на малейший негатив в отзыве". Специально просмотрел свои ответы читателям и таковой не обнаружил. Видимо, мы по-разному понимаем выражение "болезненная реакция". А вот некоторые читатели восприняли рассказ, действительно, болезненно. Одни увидели в нем непозволительную эксплуатацию темы нашей национальной трагедии, другие обиделись за Вагнера, третьи - за Швейцарию. А некоторые перечеркнули мое скромное сочинение из-за отсутствия в нем "правды жизни". Автор не может и не имеет права обижаться на все это. Но и отвечать серьезно на подобные претензии не считаю нужным. Предпочитаю необидную иронию, а если оппонент достойный, то и легкий сарказм. Вы увидели в этом "болезненную реакцию". Ничего не поделаешь...

Теперь о Ваших вопросах. Не понял, какими "еврейскими чертами наделен герой немец"?. Оговорка насчет обывателей ясности не добавляет. Буду признателен за объяснение (мне это просто интересно). А вот насчет того, зачем еврей владеет джиу-джитсу и почему он похож на арийца, то это как раз такие вопросы, уважаемый Георгий, которые вряд ли следует задавать автору. Надеюсь, поймете правильно и не обидитесь. В связи с этим позвольте адресовать Вас к словам Соммерсета Моэма в моем ответе (2009. 06. 25) Б.Тененбауму.

Косвенный ответ на эти вопросы содержится в моем рассказе "Хрюкин против Сорокина". Можете прочитать его на моем сайте www.sokolin.viperson.ru Рассказ № 18.

Георгий
Минск, Беларусь - at 2012-11-03 18:02:44 EDT
Вы написали то, что хотели: добротно сделанную вещь. Первая мысль по прочтении – готовый сценарий психологического триллера, но об этом написал уже Ваш второй рецензент. Рассказ мне понравился, и я рекомендовал его нескольким друзьям (давал ссылку). Но лично для меня остался неясным один момент. Если то, что героя рассказа – немца Вы наделили чертами, которые обыватель обычно приписывает евреям, можно понять, то зачем из главного героя – еврея Вы сделали вооружённого джиу-джитсу супермена, с арийской, а отнюдь не еврейской внешностью, мне не совсем понятно. Чтобы в него влюбилась немка? Но описанной Вами похотливой самке это, практически, неважно. Тогда зачем? Вопрос без подвоха и желания уязвить автора. Вы, как я понял из ответов на рецензии, болезненно реагируете на малейший негатив в отзыве. Не стоит. Повторю: рассказ мне понравился, и я даже рекомендовал его друзьям. Это мне Вы обязаны парочкой последних отзывов. Их написали мои друзья. ))) Просто не сумел постичь этот авторский приём. Буду благодарен за разъяснение.
Александр
Минск, - at 2012-10-31 12:25:48 EDT
В любые времена еврей может расчитывать только на свои силы и свое неотразимое обаяние в глазах неевреек. Все имеет свою цену!
Спасибо за прекрасное сочинение!

Инна
Минск, Беларусь - at 2011-03-11 13:19:22 EDT
Прочитала не отрываясь, на одном дыхании. Спасибо, язык, сюжет, все захватило, нет слов...
Моше бен Цви
- at 2010-09-23 05:06:35 EDT
Рассказ потрясающий. Всё потрясает - и мастерство, и сюжет - всё. Автор - подлинный мастер.
Хаим Соколин - IG
Израиль - at 2010-07-29 08:29:35 EDT
Спасибо за комментарий. Он своего рода юбилейный, т.к. написан ровно год спустя после публикации рассказа. Обычно в "Заметках" не появляются комментарии через столь долгое время. Видимо, в моём скромном сочинении есть что-то, что не позволяет читателям забыть его, проигнорировать,пройти мимо. Даже с учётом разнообразия откликов, что понятно и объяснимо, любой автор должен быть польщён таким вниманием читателей. Я не исключение.

Вы задаёте риторический вопрос: "А зачем?" Конечно, я бы мог ответить на него. Слова и создаваемые из них конструкции позволяют любому, владеющему пером, сделать это. Но я не знаю ответа! Более того, убеждён, что ни один автор, пишущий на вольную тему, не знает его. Зачем Зюскинд написал "Парфюмера"? Зачем Кафка написал "Превращение"? Список можно продолжать без ограничения. Видимо, автору не следует задавать такой вопрос. Это всё равно что спросить, зачем он вообще пишет? В ответ можно лищь пожать плечами...

IG
Tel Aviv, Israel - at 2010-06-28 10:10:15 EDT
Вы решили придать занимательности больной теме. Украсить ее интригой. Психоанализом. Это придает тексту притягательность. Несомненно. Читабельно. Но потом возникает вопрос, а зачем? и ответ, который оставляет осадок. Даже если предположить, для усиления убедительности сюжета, что это правдивый эпизод из того адского времени, не стоило сыпать соль на раны. Но это Ваш выбор темы и ее наполнения. Ваше право. И хотя Ваша позиция ясна, безукоризненна, патриотична, все равно, хочется принять душ по прочтении. Если же абстрагироваться от исторической эмоции, то рассказ получился вполне интересным и законченным. И даже с потенциалом на сценарий (это уже было сказано).
Genry
NEW YORK, NY, USA - at 2010-02-02 19:14:20 EDT
Prosto obaldenno! Chital na odnom dihanii. Quentin Tarantino with his "Bastards" otdihaet.
Хаим Соколин - Анониму (Швейцария и евреи)
Израиль - at 2010-01-17 12:20:25 EDT
ЭЛЕКТРОННАЯ ЕВРЕЙСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ:
Уже во второй половине 30-х годов, когда начался массовый исход евреев из Германии, а затем и из Австрии, швейцарское правительство запретило их иммиграцию в Швейцарию (к тому времени в страну удалось въехать в качестве германских граждан около 25 тыс евреев). Для выявления евреев швейцарскими пограничниками и полицией, в октябре 1938 г германские власти, по просьбе Швейцарии, начали ставить в их паспорта штамп "J" - "Jude" (это была первая в новейшей истории селекция евреев за пределами Германии - Х.С.). В августе 1942 г федеральная полиция Швейцарии издала следующую инструкцию: "Беженцы, ставшие таковыми исключительно из-за преследований на расовой почве, не могут считаться политическими эмигрантами" (В середине 1942 г Швейцарский Красный Крест уже имел информацию о программе тотального уничтожения европейского еврейства; появление в это же время полицейской инструкции делает её особенно зловещей - Х.С.). Германских, австрийских, а после 1940 г и французских евреев, пытавшихся укрыться в Швейцарии, выдавали в массовом порядке нацистам и их пособникам, которые либо убивали их на месте, либо отправляли в лагеря смерти. В отчёте С. Визенталя (январь, 1998 г) говорится, что швейцарские власти обращались с еврейскими беженцами как с рабами, многих содержали в лагерях принудительного труда, где их кормили впроголодь, используя на тяжёлых работах, и при малейшем проявлении недовольства грозили выслать в Германию.

От автора. Рассказ Ad valorem не о Вагнере и не об отношении Швейцарии к евреям. Эти вопросы затронуты в нём лишь мимоходом, вскользь, в качестве штрихов в общей трагедии европейского еврейства. На фоне этой трагедии индивидуальные судьбы порой складывались самым невероятным образом. Кажущаяся неправдоподобной ситуация, в которую поставлен герой рассказа, уступает по своей фантастичности некоторым реальным ситуациям, ставшим известными после войны. Упомяну лишь историю еврейского подростка Соломона Переля, семья которого погибла в гетто и который был захвачен немцами в Восточной Польше, назвался фольксдойче, был отправлен в школу гитлерюгенд, где провёл четыре года, а затем в качестве солдата фольксштурма попал в плен к американцам. Недавно в Германии вышло второе издание его воспоминаний. С 1948 г С.Перель живёт в Израиле.

К сожалению, среди евреев можно найти защитников не только Вагнера, Швейцарии, но и других зловещих "героев" еврейской трагедии. Автор считает, что они напрасно тратят время на свои анонимные комментарии, либо пытаясь отыскать в рассказе исторические и лингвистические неточности, либо доказывая невозможность (и даже аморальность) описанной в нём ситуации. Пример С.Переля показывает, что реальная жизнь порой невероятнее любого художественного вымысла.

Швейцария и евреи
- at 2010-01-16 23:47:13 EDT
Автор пишет, что обладателям еврейско-германских паспортов "был наглухо закрыт въезд в Швейцарию". Из Wikipedia (перевод):

Из беженцев, 60 тысяч были гражданскими лицами, спасавшимися от преследования нацистами. Из них 26 или 27 тысяч были евреями. Между 10 и 24 тысячам евреев во въезде было отказано. Хотя Швейцария приютила больше еврейских беженцев, чем любая другая страна, другим было отказано на том основании, что у страны больше не было средств. Представитель швейцарского правительства заявил, что "наша маленькая спасательная лодка полна". В начале войны в Швейцарии было 18-28 тысяч евреев из общего населения в 4 миллиона. К концу войны в ней было более 115 тысяч беженцев всех категорий...

Хаим Соколин - Шаю (2)
- at 2009-11-17 08:31:47 EDT
Упустил ещё один любопытный аспект Вашего письма. Из его контекста следует, что запрет оперы при нацизме (если это только не Ваша фантазия) был связан с... её антиеврейской направленностью. Как иначе можно его объяснить? Ведь не музыка великого Вагнера была причиной! Таков же и смысл Вашего риторического, но с явным подтекстом вопроса "Как насчёт того, что опера Парсифаль была запрещена в нацистские времена?". Вдумайтесь в это Ваше многозначительное "Как насчёт того... ". Не могу отделаться от дикого предположения, что Вы ждёте от меня чуть ли не похвалы нацизму за этот запрет. Ничего другого в голову не приходит!
А после Вашего сравнения "кровавого навета" на Вагнера с "Протоколами сионских мудрецов" и добавлением крови в мацу такое предположение становится не столь уж невероятным. Кто Вы, господин Шай? Откройтесь!

Что касается смешной претензии по поводу перевода ad valorem, то, кроме латинско-русского словаря, есть и латинско-немецкий, которым пользовался Якоб Бернштейн. Поищите в нём.

Хаим Соколин - Шаю
Израиль - at 2009-11-17 07:03:53 EDT
Понимаю, что затронув мимоходом зоологического антисемита Вагнера, нанёс Вам почти личное оскорбление. Сожалею.

Мне остаётся лишь отметить одно незначительное обстоятельство, ускользнувшее от Вашего пристального внимания, - рассказ, вызвавший столь бурную реакцию, вовсе не о Вагнере, а о чём-то другом... Поскольку это "другое" осталось за пределами Вашего понимания, то объяснять его нет смысла. Это всё равно, как если бы Вы были специалистом не по Вагнеру, а, допустим, по... джиу-джитсу, и гневно уличили бы автора в том, что "удар по глазам" описан неправильно. Ответ был бы таким же - рассказ не о джиу-джитсу.

А если по существу, то моё скромное сочинение вряд ли является подходящим местом для выяснения Ваших разногласий с Ароновичем. Что касается меня, то Ароновичу верю, Вам - нет.

Шай
Иерусалим, - at 2009-11-11 02:21:03 EDT
Пожалуйста, дорогой автор, поосторожней с цитатами.
Само название – ad valorem – переведённое как "всему есть цена" уже свидетельствует, что вы ими кидаетесь как попало с большим удовольствием. Правильный перевод с латыни– "по достоинству", или "сообразно цене".

Но основное замечание – по поводу псевдо–цитаты из Вагнера. Да, да, про благословение путника с еврейской кровью на руках. Цитата не из Вагнера, а из фантазии Ароновича. У Вагнера ничего подобного нету, и быть не могло, ибо диалог представлен вверх ногами относительно сюжета. Псевдо–цитата, якобы обнаруженная во время какого–то исследования черновиков Вагнера, о котором почему–то никто в немецком или англоязычном мире ничего не слышал. А как насчёт того, что опера "Парсифаль" была де факто запрещена в нацистские времена?
Эта строчка – это грязная байка, кровавый навет, ничем не отличающийся от кровавых наветов на евреев. И его распространению Вы способствуете. Давайте тогда потом не будем удивляться, как это в мире верят в протоколы наших мудрецов или истории про мацу с кровью младенцев.

Шломо Ильич
Калининград, - at 2009-07-05 12:48:16 EDT
Архиправильно. Отвлекает от борьбы за дело рабочего класса.
Шломо
Т-А, - at 2009-07-04 14:26:34 EDT
Херня,батенька,херня.
И говорить-то не о чём.

Б.Тененбаум-Х.Соколину
- at 2009-07-04 14:11:41 EDT
Уважаемый коллега, наверное, нам нe стоит продолжать нашу заочную дискуссию, потому что ничего, кроме раздражения, из нее не выходит ? Что касается "Парфюмера" - по-моему, это дрянь, и ваш довод о широком его успехе мне не кажется убедительным. "Код да Винчи" имел успех еще и побольше, но написан он, на мой взляд, плохо. Что ничего не доказывает, потому что требования к массовой литературе не совпадают с требованиями литературе, так сказать, обычной :)
Х. Соколин - Б. Тененбауму
Израиль - at 2009-07-04 14:01:23 EDT
Не будем обсуждать здесь роман "Раб". Замечу только, что стиль и ироничный подтекст "цитаты", а также набор литературных характеристик, приписываемых роману, очень напоминают по общему духу Ваши неоднократные оценки моего скромного сочинения. Поэтому я и беру слово "цитата" в кавычки: отсутствие имени автора обычно указывает на авторство самого пишущего (есть такой не очень красивый полемический приём). Читал я и роман и некоторые (разумеется, не все) литературоведческие оценки его. Ничего подобного Вашей "цитате" не попадалось.
Своё отношение к рассказу Вы высказали в первом письме и после этого только нанизываете дополнительные слова (теперь "подгорел"). Подозреваю, что испытываете при этом тайное наслаждение. Меня это только смешит. Но вы продолжаете набирать обороты. И вот последний "виток": "Не каждый беллетрист доживает до того, что его, хотя и негативно, но сравнили с нобелевским лауреатом". Н-да, а Вы однако, штучка... Самое забавное в этой "тонко язвительной" фразе то, что Вы вдруг заговорили о себе во множественном числе. Почему бы не написать без лишней скромности: "Не каждый... до того, что я, Тененбаум,хотя и негативно, сравнил его... "? В таком случае у "каждого беллетриста" возникает естественный вопрос: "А кто он такой, этот Тененбаум?" Открывает Google и видит, что означенное лицо замечено в исторических изысканиях, но не в беллетристике. И, видимо, подобно прутковскому специалисту переносит законы знакомого ему жанра на незнакомый. Отсюда понятно, почему "Парфюмер" - жуткая дрянь. Плевать г-ну Тененбауму, что роман переведён на все языки. А где в нём историческая правда! Вот если бы это было на самом деле (как роман Магды с Хаимом), тогда "художественно оправдано"... Всё это даёт "каждому беллетристу" полное основание мнением указанного критика о своём рассказе с лёгкостью пренебречь, что он с удовольствием и делает. Это пренебрежение касается как негативных оценок, так и позитивных. Прошлых, настоящих и будущих. Амен.

Б.Тененбаум-Х.Соколину
- at 2009-07-04 09:13:10 EDT
-
Авантюрно-приключенческий любовный роман, с эротическими сценами, драматическими приключениями, причем, порой малоправдоподобными (еврея продают в рабство в Польше XVII века; в него влюбляется самая красивая деревенская невеста; он обращает ее в еврейство; его хотят казнить, он убегает от драгун – и пр., и т.п.).
-

Цитата, приведенная выше - о романе Башевиса-Зингера, "Раб". Как видите, в нем были задействованы едва ли не все ингредиенты, использованные и вами: тут вам все на свете, кроме разве что победоносного джиу-джитсу, и конечно же, это очень и очень маловероятно - до неправдоподобия. Bсе однако сделано автором так, что читателю просто не до вычисления вероятностей - он захвачен в плен, и читает притчу, а не детектив. Eго "пирог" испекся. А ваш - на мой взгляд - подгорел :)
С другой стороны, коллега - не каждый беллетрист доживает до того, чтобы его, хоть и негативно, но сравнили с нобелевским лауреатом :)

Б.Тененбаум-Х.Соколину :)
- at 2009-07-04 08:59:18 EDT
-
Б.Тененбауму и Матроскину.
Господа, вы меня запутали своими дефинициями (пардон) жанра. По одному из вас это "невыносимо мелодраматическая штука", по другому - "боевичок" (чуть ли не под баян). Вы уж как-нибудь договоритесь между собой. Не может один рассказ принадлежать столь разным жанрам. Такое ещё ни одному автору не удавалось.
-

Уважаемый коллега, мы с Котофеичем отнюдь не составляем дуэта, соответственно, мнения наши могут расходиться :)
Далее - оба этих мнения вполне могут быть справедливы. Hапример, определение: "... "невыносимо мелодраматическая штука", по другому - "боевичок" ..." запросто может быть применено и к великому фильму "Godfather" (поставленному по отвратительно написанному роману), и даже к хорошему роману Э.Войнич, "Овод". Мне лично ваше произведение показалось неудачным - но это и все, никаких нападок на автора вещи в виду не имелось. Если каким-то образом я такое впечатление создал, то, поверьте мне - это было ненамеренно, и я сожалею о том, что мои слова как-то вас задели.

Хаим Соколин
Израиль - at 2009-07-04 08:16:48 EDT
Б.Тененбауму и Матроскину.
Господа, вы меня запутали своими дефинициями (пардон) жанра. По одному из вас это "невыносимо мелодраматическая штука", по другому - "боевичок" (чуть ли не под баян). Вы уж как-нибудь договоритесь между собой. Не может один рассказ принадлежать столь разным жанрам. Такое ещё ни одному автору не удавалось.

Алексу Иерусалимскому.
Ну, родила. И что дальше? Как известно, от читателя до писателя один шаг. Сделайте второй. Перо (и ребёнок) Вам в руки. Творите!

Хаим Соколин
Израиль - at 2009-07-03 05:37:05 EDT
Уважаемый Акива!
Рад, что рассказ Вам понравился. И спасибо за интерес к моей литпродукции. Даю два линка:

http://www.elektron2000.com/sokolin_0135.html

http://www.elektron2000.com/sokolin_0137.html

Надеюсь, чтение не будет скучным и утомительным.

Борис
Иерусалим, - at 2009-07-02 05:44:48 EDT
Сценарий душещипательного кино на основе грубой эксплуатации темы Катастрофы.О неприличных приёмах в искусстве образно сказал Эльдар Рязанов:"Махровое выдавливание слезы из зрителя",а в этом рассказе-из читателя.Стыдно устраивать бизнес на костях безвинно убитых,особенно,когда и бизнесмены и убитые-евреи.
Алекс
Иерусалим, Израиль - at 2009-07-01 23:09:07 EDT
Поскольку автор все придумал, можно было продолжить рассказ. Немка могла забеременеть и родить. Тут уж фантазии было бы где разгуляться. Может автор еще этому вернется?
Акива
Кармиэль, Израиль - at 2009-07-01 13:09:44 EDT
Прекрасный рассказ. Жаль конечно, что в нем мало правды. Но читается с большим напряжением. Хотелось бы почитать еще этого автора.
Б.Тененбаум - Х.Соколинy
- at 2009-06-26 06:09:57 EDT
Уважаемый коллега, я согласен с каждым вашим словом. История должна быть занимательной, читательское внимание к тексту - ресурс, так сказать, "... быстро испаряющийся ..." :) Зачем говорить про наше с вами мнение - так думал сам Томас Манн, я уж и не знаю, где найти стандарт выше этого. Однако такую же заботу проявляют в отношении своей продукции и авторы "мыльных опер". Когда я читаю невыносимо мелодраматическую штуку вроде "AD VALOREM", она мне кажется неоправданной художественно. Когда я говорил, что ее единственным оправданием было бы то, что она и в самом деле произошла - я имел в виду именно это. В заключение - прошу вас не принимать сказанное мною как критику автора. Чего нет, того нет - я пpочитал другие ваши публикации, и автор мне очень даже нравится :)
Х.Соколин - Б.Тененбауму
- at 2009-06-26 05:15:35 EDT
Станиславский говорил об игре актера, о создании образа. И ни о чем другом! Если, как Вы делаете, перенести его знаменитое восклицание на литературу, то из нее надо исключить огромный пласт, вырвать самый лакомый кусок и выбросить как несъедобный. На это совершенно правильно указал ВЕК. Вы прочитали рассказ из любопытства? Вполне удовлетворен. Любопытство - составная часть удовольствия. То, что не не доставляет удовольствия, не вызывает любопытства (даже подглядывание в замочную скважину). Не могли предугадать, что будет дальше? Неужели более интересен рассказ, в котором конец предсказуем на середине? "Хорошо сделано, но не мое". Удовлетворен еще больше. Ни один автор не пишет для кого-то конкретно. Его главная задача, как и краснодеревщика, - сработать вещь хорошо. Никогда не будете перечитывать? Но Вы уже прочитали дважды! И все же, на всякий случай, никогда не говорите "никогда"...

По поводу замечания уважаемого Матроскина об ограничении тематики. Тема и подход к ней накладывают ограничения только на читателя (что-то он читает, что-то принципиально не читает и не принимает). Для автора таких ограничений не существует. Он ограничен только одним условием - писать хорошо и увлекательно, вызывая у читателя любопытство и не давая ему возможности предугадать развитие сюжета. Все, что за пределами этого, относится не к литературе, а к литературоведению...

Матроскин
- at 2009-06-26 04:15:29 EDT
Пару слов "о правде жизни и правде литературы".

На мой взгляд существуют ограничения, накладываемые "правдой жизни" на литературный жанр, избранный для изложения.

Технически вполне возможно написать некролог в виде частушки и исполнить ее хором на кладбище под баян. Боюсь, родственники покойного этого не поймут.

Точно также избранный автором жанр боевичка не корреспондирует теме Холокоста. Именно это и вызвало у меня неприятие.

ВЕК
- at 2009-06-25 20:44:42 EDT
Б.Тененбаум
- at 2009-06-24 17:10:14 EDT
Мне кажется, что это моглo бы быть написано только в одном случае - если бы былo чистой правдой.


С ума сойти и не вернуться!Это ж какой части художественной литературы Вы отказываете в праве на сущетвование!

Хаим Соколин
Израиль - at 2009-06-25 16:54:27 EDT
... о правде жизни и правде литературы. Мое глубокое убеждение: первая - это частный случай второй. Правда литературы (и искусства вообще)вполне может обойтись без правды жизни. ...Закончу цитату Моэма: "Величайшее заблуждение оценивать литературу по ее информативности, достоверности и реалистичности описываемых событий".


Не могу не согласиться. С одной лишь оговоркой: правда жизни принципиально не сводима к «спиcку Моэма». И правда литературы (от)(рас)крывает правду жизни часто больше, чем это делает сама жизнь.
Искусство, конечно, должно быть понятным. Но не народу (это для "мыльных опер"), а, как сказал Лец, тем, кому оно предназначено. Когда его воспринимает тот, кому оно не предназначено, раздаётся вопль, мол, этот ваш Шагал ваще типа сам понимал, что малюет!? Мне Ваш рассказ понятен и я ему верю, потому что он психологически правдив, а насколько соответствуют исторической реальности декорации – другой вопрос. Да и какой именно реальности, если такие истории разыгрываются на сцене жизни тысячелетиями.
Так что останусь при своём мнении: сильная, точная и крепко сбитая художественная проза. Ещё раз спасибо.

Б.Тененбаум-Х.Соколину
- at 2009-06-25 19:55:39 EDT
Уважаемый коллега, вы, разумеется, в своем праве, но, если позволите, мне хотелось бы уточнить пару пунктов. Ну, сначала мелочи - по-видимому, роман вашего тезки с будущей первой дамой Третьего Рейха все-таки имел место :)
Далее - "Парфюмер" мне лично покaзался жуткой дрянью. "Ночной портье" - получше, но больно уж сделанной - тут вам все ингредиенты для кассового успеха: и ужас, и секс, и садизм, и евреи, и арийцы, и вообще - все на свете. Однако главное мое возражение состоит в том, что я - как говорил Станиславский - "... не верю ..." в рассказанную вами историю. Давайте спишем это на мою малую восприимчивость :)

Борис
- at 2009-06-25 18:10:21 EDT
Хаим Соколин
Израиль - Thursday, June 25, 2009 at 16:54:28 (EDT)
...Если читатель не прерывает чтения пока не доберется до последней страницы, то вещь удалась


Я с Вами и согласен и не согласен.
Я "не прерывал чтения, пока не добрался до последней страницы". Из любопытства - "а что он еще накрутит?"
Накрутили Вы много и почти трудно предсказуемо.
Удалась-ли вешь? Для кого? Для меня - too much.
Буду-ли я ее перечитывать? Определенно - нет.
Хорошо сделано, но - не мое.
Тем не менее - хорошо! Нравятся хорошо сделанные вещи.

Хаим Соколин
Израиль - at 2009-06-25 16:54:27 EDT
Уважаемый Б.Тененбаум!
Спасибо за отзыв и за доброе слово в мой адрес. Сначала чисто "протокольное" уточнение. У Магды Геббельс никогда не было романа с Хаимом Арлазоровым. Были какие-то юношеские романтические отношения (условно назовем их романом) между Магдой Фридлендер и Виктором Арлозоровым. Это совершенно разные вещи! Поэтому ничего "невероятного" в этой истории нет. Она настолько банальна, что даже не может послужить сюжетом для небольшого рассказа. Даю линк истории действительно невероятной из той же эпохи, к которой ни один писатель не решается прикоснуться:
http://gazeta.rjews.net/sokolin.shtml
А теперь - о правде жизни и правде литературы. Мое глубокое убеждение: первая - это частный случай второй. Правда литературы (и искусства вообще)вполне может обойтись без правды жизни. Сколько "чистой правды" в фильме "Ночной портье", отмеченном престижными призами? В нем, как и в Ad valorem, главный герой Либидо. Но если в рассказе этот фрейдовский персонаж не выходит за рамки нормального секса, то в фильме он ведет себя как вулкан садомазохизма... А сколько правды в культовом романе Патрика Зюскинда "Парфюмер"? Или в романах Кафки? Как сказал Соммерсет Моэм (и я с ним полностью согласен): "Главная задача художественной литературы - развлекательная. Чтение должно доставлять удовольствие. Какими методами и приемами автор добивается этого - его личное дело. Он придумывает сюжет, ставит героев в вымышленные ситуации, заставляет их действовать в соответствии с ними. Все это с единственной целью - сделать чтение занимательным". Добавлю - это единственный критерий успеха литературного произведения любого жанра. Если читатель не прерывает чтения пока не доберется до последней страницы, то вещь удалась. Без всякой связи с тем, сколько в ней "чистой правды" и есть ли она вообще. И наоборот, рассказ (роман), основанный на подлинных событиях, может оказаться нечитабельным. Примеров более чем достаточно. Закончу цитату Моэма: "Величайшее заблуждение оценивать литературу по ее информативности, достоверности и реалистичности описываемых событий". Что касается Ad valorem, то для меня главным критерием "оправданности обсуждаемой истории" служат отклики подавляющего большинства читателей.

Random
- at 2009-06-24 18:33:52 EDT
Б.Тененбаум - Wednesday, June 24, 2009 at 17:10:14 (EDT)

Ибо жизнь выкидывает такие номера, что никакая писательская фантазия за ней не угонится. Чего стоит, скажем, роман Магды Геббельс с Хаимом Арлазоровым ? Невероятная история ! Ee единственное оправдание состоит в том, что она, действительно - была. Но история, которую я прочитал, такого оправдания не имеет ...


Я бы не стал проводить такой параллели... Магдалена Беренд (1901-1945), во втором замужестве Геббельс, находилась в контакте с Хаимом Арлозоровым (1899-1933) в период Первой Мировой войны (см. Википедия).

В 1921 г. (после описываемых событий) она вышла замуж за промышленного магната Гюнтера Квандта, от которого родила сына Харальда. Брак закончился разводом в 1929 г.

В 1930 г. вступила Нацистскую партию и начала работу секретаршей одного из заместителей Геббельса. В декабре 1931-го года вышла замуж за Геббельса (свидетель со стороны жениха: Адольф Гитлер), от которого (предположительно) родила 6 детей.

Параллельно с этими событиями была куча романов, в том числе с племянником президента Герберта Гувера и с сыном ее мужа Квандта от первого брака Гельмутом.

Поэтому я бы сказал, что общение с Хаимом Арлозоровым, когда ей было 16 лет и задолго образования нацизма в Германии было лишь незначительным эпизодом в ее яркой и наполненной событиями биографии. Никак не сравнимым с героиней рассказа.

Кстати, сводный отец Магды Геббельс, еврейский промышленний Рихард Фридляндер, за которого ее мать вышла замуж в 1908-ом г. (Магде было тогда 7 лет) погиб в концлагере Бухенвальд в 1939 г. (http://www.histclo.com/Bio/g/goeb/bg-fam.html). Положение его приемной дочери ему не помогло.

(Хотя можно сказать и так: положение приемного отца Магдалены ей не помешало).

Б.Тененбаум
- at 2009-06-24 17:10:14 EDT
Прочитал первый раз, и не стал рецензировать - было неприятно писать отрицательно столь симпатичному мне автору. Однако вот - перечитал еще раз. Мне кажется, что это моглo бы быть написано только в одном случае - если бы былo чистой правдой. Ибо жизнь выкидывает такие номера, что никакая писательская фантазия за ней не угонится. Чего стоит, скажем, роман Магды Геббельс с Хаимом Арлазоровым ? Невероятная история ! Ee единственное оправдание состоит в том, что она, действительно - была. Но история, которую я прочитал, такого оправдания не имеет ...
элеонора
тель авив, израиль - at 2009-06-24 16:12:50 EDT
Просто эдорово!
Иванов 8-ой
Голливуд - at 2009-06-24 12:35:00 EDT

Иванов 7-ой написал: "Плохая литература".
Добавлю - очень плохая литература. Автор не впервые выдаёт свои графоманские упражнения за литературу. Кого он хочет обмануть? Если только самого себя!

Плохая литература
- at 2009-06-24 11:48:06 EDT
Соколин вывел эсэсовца хитрым и беспринципным, дальновидным приспособленцем. Он даже изобрёл и смастерил электромеханический датчик под кроватью жены, чтобы фиксировать её измены. Немцы не поверят, да и не только немцы.
В конце рассказа события идут как в голливудском сценарии, есть даже борьба джиу-джитсу. Жена эсэсовца, похотливая самка, с лёгкостью предаёт мужа, с которым прожила много лет; предает, непонятно почему. Неужели переменила вдруг убеждения? Влюбилась?

Кашиш
- at 2009-06-23 20:27:17 EDT
Дорогой Хаим, поверьте, я знаю Матроскина. Он, как и я, очень стесняется говорить комплименты и прячется за маской здорового цинизма и всяких :))))))))). Но одно искреннее слово у него проскочило:"БЕЗУПРЕЧНО". Уверен, что оно относится к рассказу, а не к "суперменам":)))
Упомянутого И.Дегеном "7-го критика" я не нашёл и не читал, но думаю, что это был Иванов 7-ой.

Матроскин
- at 2009-06-23 14:24:20 EDT
Обожаю суперменов со стальными нервами и безупречной техникой восточных боевых единоборств. :)))
Ион Деген
- at 2009-06-23 10:49:13 EDT
Оценка рассказа пятью читателями, отлично разбирающимися в литературе, от высокой до восторженной. Я. хоть не смею причислить себя к знатокам, шестой. Седьмой, не оставивший следа в отзывах, но наследивший в Вашей душе, надо полагать, разбирается в теории относительности, в квантовой механике, даже в механике нашего правительства. Но в рассказе он не разобрался. Поэтому предлагаю его мнением пренебречь. Не было его – и всё! Блестящий рассказ, Хаим. И прав Шимон из Хайфы, увидевший в рассказе готовый сценарий.
Самуил
- at 2009-06-22 22:38:21 EDT
Великолепно! Спасибо!
Марк Бергер
Германия - at 2009-06-22 12:11:19 EDT
Прекрасный рассказ! Динамичный сюжет и хороший язык.
Спасибо!

Элла
- at 2009-06-22 03:46:50 EDT
Здорово!
Шимон
Хайфа, Израиль - at 2009-06-21 17:22:44 EDT
Браво!
готовый сценарий для психологического триллера - с исторической, судебной и эротической канвой. успех обеспечен.

ВЕК
- at 2009-06-20 21:38:20 EDT
Сегодня мне положительно не оторваться от "Заметок". Спасибо Вам.