©"Заметки по еврейской истории"
Январь 2009 года

Михаил Хазин


На холмах Грузии лежит ночная мгла...

Рассказ

Груз горя лег на твой хребет,

Возвышенная Грузия.

Несу твой свет сквозь толщу лет...

Влачу твой скорбный груз и я...

 

Сентябрьские сумерки сгущались над нижней окраиной Тбилиси. Вечерние огни на горе Мтацминда перемигивались с ярко освещенным центром города. Нежно оранжевый отсвет земных огней разлился по небу, мешая звездам проклюнуться. А на деревянном крыльце старого домика с черепичной крышей, осененного старым ореховым деревом и двумя эвкалиптами, сумерничали, глубоко вздыхая и тихо беседуя, две женщины средних лет – сдобная Ида Марковна, теща Давида, и тощая, как высушенный финик, хозяйка дома – тетушка Тамара.

– Не могу передать словами, что мы пережили... – Ида Марковна, словно от озноба, передернула плечами, хотя вечер выдался ласковый и теплый. – Это тысяча за одну ночь... Бомбежки. Пожар. Паника... Наш эшелон бомбили в пути... Горело несколько вагонов... Их отцепили... А беженцев рассовали в другие теплушки. В нашу тоже...

– Война – хорошо и весело, когда мальчишки играют в войну... А когда она налетает, как вихрь, и берет тебя за горло, беда...

У тетушки Тамары два сына-близнеца – Ираклий и Бесо, девятнадцатилетние. В первую же неделю войны им обоим прислали повестки из военкомата. Наголо остригли их черные чубы, одели в военную форму – и в эшелон, на запад. Одно письмецо матери было от них, треугольное, написанное химическим карандашом, – из Владикавказа. Обоих определили в саперное училище, краткосрочное по условиям военного времени.

Совсем немного времени прошло после этого, Ираклий и Бесо написали матери, что закончили учебу, и их, не разделяя, вместе отправляют в действующую армию. Удивлялась тетушка Тамара, с какой быстротой прошли обучение ее мальчики. Ждала от них вести с нового места, но, видимо, полевая почта почему-то задерживалась.

Как и другие матери, тетушка Тамара в те дни ждала почтальона с нетерпением и страхом. Хотелось, чтобы из кирзовой сумки своей почтальон вынул треугольное письмо с войны. И одновременно мучило опасение, что вытащит он и протянет четырехугольное уведомление от воинского начальства – «похоронку».

С уходом мальчиков дом Тамары опустел. Сама она тяготилась одиночеством в четырех стенах. Больше пропадала на работе, в соседнем духане, убирала, помогала на кухне. А когда услышала в духане, что в город прибыли с запада беженцы, погорельцы, лишившиеся своего гнезда, Тамара тут же дала согласие приютить у себя небольшую семью эвакуированных откуда-то из пограничного края, что рядом с Румынией.

В Тбилиси Ида Марковна дивилась всему: ясному небу, небу без воздушных налетов, ласковому солнцу, вечерней освещенности улиц, свежему инжиру, рубиновым на изломе гранатам, музыке и приветливости грузин. После бомбежек и пожаров ей этот край казался раем, хотя в сухих глазах Тамары видела невыплаканные слезы. Стали попадаться Иде Марковне на рынке, на улице грузинские женщины в черных платках, в черных одеяниях.

– Эти уже получили похоронки... – слетело с губ тетушки Тамары.

Дети Тамары были подростками, когда арестовали ее мужа в 1937 году. Ее Мишико был одним из первых таксистов в Грузии. Забрали его прямо с автомобиля. После беготни, очередей, торчания в инстанциях Тамаре сообщили приговор: десять лет заключения – без права переписки. Она считала дни, ждала вестей от мальчиков с войны, от мужа из неволи, – вдруг каким-то чудом даст о себе знать?

Ида Марковна простодушно спросила:

– Разве грузин тоже так забирали? Я думала, если государством правит грузин...

– ...то он «своих» пожалеет? Знаешь, Ида, поговорку: бей своих, чтоб чужие боялись?.. Однажды мой Мишико рассказал мне слова его отца, винодела Мераба... «Здесь никогда не будет хорошей жизни, – предсказал Мераб сыну. – Наш край – слишком лакомая краюха. На нее всегда будет зариться чья-то хищная пасть...»

Тем не менее, довелось Иде Марковне с дочкой и ее мужем Давидом изведать на себе вековую мощь грузинского радушия. Тамара с ходу приняла их, как родных, еще не зная толком, кто они и что за люди. Еще больше она была довольна, когда до нее докатилась молва о редкостной учености ее жильца Давида, о том, как много языков он знает, как много стран повидал.

Ида Марковна отщипнула виноградную ягоду прямо с куста, который сбоку прильнул к крыльцу и, цепляясь усиками за деревянную колонну, своей лозой полз вверх до самой стрехи черепичной крыши. Она, беженка Ида Марковна, смотрела на дальние городские огни, такие ослепительно яркие, не пуганные. Не приглушенные светомаскировкой, ставшей непременной частью жизни там, на покинутой родине. И это удивляло ее, не укладывалось в голове: как это может быть? Бушует такая страшная война, а тут так много открытого света и добра...

Давида с Марой дома нет. Их увел побродить по городу Вахтанг, племянник тетушки Тамары. Вахтанг – парень особый. С детства у него что-то вроде порока сердца. Врожденный недуг, что, кстати, и дало ему белый билет, – освобождение от армии, от фронта. Вахтанга не мобилизовали, как его двоюродных братьев, Ираклия и Бесо. Но и при таком диагнозе (врачи говорили Вахтангу, что он несет в себе бомбу, должен беречься!) он себя не привык жалеть и беречь. Работал, заочно учился в пединституте, в школе ему дали часы – на подмену учителя, мобилизованного в армию. Не без того, любил Вахтанг и застолья в тбилисских духанах, и походы с приятелями в знаменитые целебные бани... Волею судеб Вахтанг был первым, кто обратил внимание на Давида, разговорился с ним по душам, восхитился им, стал его гидом и приятелем.

Признаться, то, о чем хочу поведать в этом рассказе, связано с житьем-бытьем Давида в благословенном Тбилиси в дни войны. И узнал я эти подробности от самого Давида, с годами ставшего почтенным ученым, – от профессора Давида Соломоновича Левита, с которым был близко знаком в послевоенном Кишиневе.

***

Если кого-то и можно было назвать типичным бессарабским интеллигентом, интеллектуалом старой закалки, то это был он, Давид Левит. Лет за пять до второй мировой войны юный Давид, сын местечкового аптекаря, кончил гимназию в Кишиневе и покинул родные кукурузно-виноградные края, чтобы за кордоном получить высшее образование. Тогда был он строен, как тополь, росший возле аптеки его отца, черные глаза юноши сверкали жаждой познания самых высоких и прекрасных истин. Мелко-кудрявая шапка его смоляных волос вдохновенно и задиристо топорщилась.

В отличие от других бессарабских сверстников, практично стремившихся во Франции, в Италии, в Германии приобрести ценившуюся в местечках профессию врача, адвоката, реже инженера или финансиста, Давид Левит, сам не зная почему, рвался изучать языки, поэзию, живопись. Может быть, потому, что с детских лет у него проявились способности к рисованию. В каждом штрихе его ребяческих набросков чувствовалась страсть, умение видеть по-своему. Языки давались ему легко. На родине Давида, как почти в каждой маленькой стране, любой обыватель, ремесленник умел изъясняться на нескольких языках.

Давид с детства знал идиш, румынский, немножко гагаузский. После окончания гимназии свободно владел французским. Немножко хуже – немецким, но и этого было достаточно, чтобы в подлиннике читать «Поэзию и правду» Гете. Я познакомился с Давидом много лет спустя после его заграничных штудий и мировых потрясений, когда он был уже Давид Соломонович Левит, профессор кафедры иностранной литературы в кишиневском университете. Наряду с этим он выступал в печати с литературоведческими статьями. На художественных выставках можно было увидеть пейзажи родных мест, принадлежавшие вдохновенной кисти Левита. За плечами оставались годы скитаний, учебы в Париже, Мюнхене, Флоренции, эвакуации в Тбилиси.

Словно заключенная в рамку давнего весеннего дня, живет в моей памяти картинка: на берегу озера на складном стульчике сидит Давид Соломонович. В руке его – кисть, сбоку открытый этюдник. Художник – в работе. Пишет пейзаж озерного парка. А рядом с ним стоит молодая женщина, в руке ее ветка белой сирени. И пока Давид орудует своей кисточкой, она то и дело подносит гроздь белой сирени к его лицу. К его носу... Он вдыхает нежный, душистый запах, не отвлекаясь от работы. Она, видимо, считает себя каким-то образом соучастницей в творческом процессе, подпитывает его вдохновение, помогает ароматно запечатлеть весну.

Во время одной из наших прогулок вокруг озера Давид Соломонович рассказал мне о его жизни в Тбилиси во время войны. Внешность его с годами резко изменилась. Густая чуприна уступила место загорелой лысине, простершейся над высоким лбом. Юношеская стройность сменилась силуэтом, отдаленно напоминавшим винную бочку. Давид Соломонович учащенно дышал, хотя шли мы, не спеша, прогулочным шагом. Преодолевая одышку, он вспоминал...

Палящим летом 1941 года, после нападения Гитлера на Советский Союз, фашисты обрушили бомбовые удары на самые крупные центры страны – Москву, Киев. Заодно подверглись бомбежке города Молдовы, близкие к западной границе. В обстановке паники и спешки Давид Левит эвакуировался из Кишинева вместе с Марой, его молодой женой, и ее матерью – Идой Марковной. Подобно другим семьям, наскоро собрали нехитрый скарб: одежду на ближайшие дни, кое-какое продовольствие и – вперед, на железнодорожную станцию. Нет, погодите... Перед тем, как покинуть дом, он торопливо сунул в рюкзак томик Монтеня.

На вокзале билетов уже не продавали. Какой эшелон подадут к перрону, в тот и грузись. Не спрашивай, куда он едет. Главное, он едет в тыл. На восток, вглубь страны. Уезжали беженцы в товарных вагонах, теплушках, набитых до отказа пожилыми людьми, малышами, женщинами с их тюками, корзинками, чайниками с колодезной водой.

Пыхтел паровоз, лязгали сцепки вагонов, вдоль путей золотились поля не скошенной пшеницы. Высокие стебли перестоявшей кукурузы шелестели высохшими, будто жестяными листьями. Не раз случалось, над эшелоном появлялся немецкий бомбардировщик. Тогда поезд останавливался. Из теплушек резво выскакивали все, включая калек и детвору, бегом прятались в прилегающих к путям яблоневых садах, зарослях кукурузы, виноградниках на склоне холмов.

Когда опасность налета проходила, паровоз призывно гудел, и обитатели теплушек, подгоняемые страхом отстать от поезда, кидались в свой товарняк... Дорога пролегала в зоне военных действий, в вагоне строго соблюдалась светомаскировка. Тускло чадила лампада. В лучшем случае, керосиновый фонарь. Крохотные окна теплушки задраивали так, чтобы ни проблеска наружу. Без малейшего освещения, в кромешной тьме тонули вокзалы, мимо которых проезжал поезд.

Через несколько суток такой езды эшелон достиг удаленных от фронта мест, где железнодорожные станции освещались. Кое-где действовали эвакопункты, выдававшие беженцам горячую еду, детское питание и делавшие пометку в документе о соответствующей выдаче. У многих бессарабцев, к сожалению, не было удостоверений личности, не успели они получить советские документы. Поэтому им приходилось оправдываться и клянчить, сглатывая слюну.

Эшелон катил все дальше на восток. Давида и Мару с Идой Марковной ураганом войны занесло за Большой Хребет, в Закавказье. Вдали сверкали на солнце снежные пики горных вершин. «Так вот как выглядят горы, к которым Гефест по приказу Зевса приковал Прометея, – думал Давид. – Бедный титан Прометей... украл огонь у богов и отдал людям... А что они сделали с Прометеевым факелом? Разожгли войну?..» Были в пути туннели. И был свет в конце туннелей. Эшелон допыхтел до благословенной Грузии. До ее живописной, жизнелюбивой столицы – Тбилиси.

На первый взгляд, могло показаться, что бедствия войны еще не докатились до берегов Куры и горы Мтацминда. Над мангалами возносился жертвенный дым шашлыков. Дух свежеиспеченного лаваша кружил голову, смешиваясь с ароматом молодого вина и виноградных выжимок. Призывно манили вывески над дверями духанов:

душа рай

                       двер открывай

                       не стучай

танцую я

                       танцуют все

                       хочиш смотри

                       хочиш не

Давиду с семьей повезло. Их приютила тетушка Тамара в своем доме на Верийском спуске. Помогли продовольствием, хотя некоторые продукты уже выдавали только по карточкам. Беженцев прикрепили к поликлинике. Пожилой терапевт-грузин сообщил Давиду важную новость, которая, как ни странно, никак не была связана с его состоянием здоровья.

– Вас на войну не возьмут, – вполголоса сказал доктор.

– Почему вы так думаете? – насторожился Давид.

– Давид-джан, – пригнулся к нему седой доктор. – Есть приказ верховного командования. Не брать на передовую западников. Выходцев из Прибалтики, Польши, Бессарабии, Западной Украины. А мой сын, Григол, врач-ординатор, – добавил доктор, глядя Давиду в глаза, – получил повестку на четвертый день войны. Санитарный поезд увез его на запад... Полевая почта... вести от него то из Батайска, то из Ростова...

Очарование и грусть Тбилиси пьянили Давида без вина. Он бродил по улице Руставели, переливающейся радугой красок. Присматривался к садам над Курой, к мандариновым плантациям, гранатовым деревьям. Радовали взгляд знакомые с детства ряды виноградных кустов, орешники, яблони, вишневые деревья. Ароматом истории дышали для него неведомые раньше слова, собственные имена.

Перебирая в памяти, что он когда-то читал о Грузии, об Иберийских корнях этого народа, Давид вспомнил, что в Париже попался ему томик памятных стихов Мандельштама, в том числе и об этом крае. Как ему нравилось тех стихов «виноградное мясо». Но из буржуазной прессы Давид знал, что Мандельштам арестован как враг народа. Имя его под запретом. Ненароком произнесешь, – можешь сам угодить в мясорубку.

Давида восхищало в грузинах бьющее из них жизнелюбие, способность наслаждаться жизнью, каждым ее мгновением. Вахтанг, племянник тетушки Тамары, сказал ему, что когда-то у грузин было больше праздничных дней в году, чем рабочих. А их несравненное гостеприимство. Грузин готов по уши залезть в долги, одолжить у соседа деньги, с размахом богача закатить гостю такой пир, чтобы запомнил на всю жизнь. А их традиции застолья, их культ отваги и братства. Каждый грузинский пир – осколок золотого века, залетевший в наше суровое время. Во главе стола сидят почтенные чашедержатели, им, стоя, прислуживают молодые застольники. Ступени ритуала – что лестница в небо: учтивость и совесть, восхваление героев чашами, воздаяние почести каждому участнику, чтобы чувство собственного достоинства билось в каждой жилке джигита.

А их берущее за душу пение на голоса... А их духаны, их кладбища... Однажды Вахтанг водил Давида по старому кладбищу. На нем попадались надгробья с эпитафиями на русском языке. Иные из них ошеломляли чистосердечием, благородством.

Дорогой прохожий,

                                   Проходи, не стой.

                                   Я лежу здесь мертвый,

                                   А ты гуляй живой.

Увы, стали появляться и могилы погибших на этой войне. Фронт пока еще был далеко, убитых не привозили с передовой линии. Но санатории Грузии стали принимать тяжело раненых, превращаясь в госпитали... Не всех пострадавших удавалось спасти, вылечить.

Вахтанг работал в школе учителем географии, подменял преподавателя физкультуры. Но круг его интересов был намного шире спортивной арены. Услышав, что Давид родом из Бессарабии, Вахтанг не замедлил поинтересоваться, откуда пошло такое название края? И как сказать по-бессарабски «гамарджоба», «добрый день»? Давид услужливо растолковал, что Бессарабия получила такое название по имени господаря, то есть князя, которого звали Басараб. А языка бессарабского не существует, говорят в Бессарабии по-румынски, по-молдавски – это один и тот же язык. Гамарджоба на нем звучит так: «Буна зиуа».

– Буна зиуа, – повторил Вахтанг. С того дня они при встрече каждый раз приветствовали друг друга так: Давид произносил «Гамарджоба», Вахтанг отвечал «Буна зиуа».

Вахтангу не терпелось показать Давиду одну из его любимых достопримечательностей Тбилиси – детскую железную дорогу. По дороге в парк Муштаид завязался разговор о разных языках. Вахтанг считал, что глупо поступают те, кто презирает немецкий язык за то, что мы воюем с немцами. Наоборот, говорил он, язык врага надо знать хорошо. Не только «Гитлер капут» и «Хенде хох!». Давид в ответ наизусть читал ему по-немецки прелестные стихи Гете, Гейне...

Железная дорога в парке Муштаиди и впрямь радовала глаз. Ее полностью обслуживают дети – от машиниста паровоза, которому лет десять-одиннадцать, до проводников и стрелочника того же возраста. По трассе длиной чуть больше километра паровоз тащит три открытых вагона, заполненных детьми. Вахтанг с Давидом стояли у платформы Сихарули (Радостная), и Давиду было радостно за этих голосистых, галдящих детей, которых война не лишила детства.

Благодаря Вахтангу, Давид познакомился со многими колоритными тбилисцами – Александрами, Галактионами, Багратами... Все они были рады поговорить с ученым человеком, знатоком многих языков, побывавшим в заморских странах, повидать которые советский человек и мечтать не мог и не смел... Приглашениям на дни рождения, семейные даты, прощания в связи с уходом в действующую армию не было конца. Душевно звучали сазы и зурны в тени платанов, на берегу горного ручья, парни пили кахетинское из чаш, из рога в кружевной металлической оправе, опустив босые ноги в студеную бегущую воду горного ручья.

Однажды после пирушки Вахтанг привел раскрасневшегося Давида к крыльцу тетушки Тамары, оба были в таком повышенном настроении, что женщина не могла сдержать усмешки.

– Ваша компашка сделает из Давида настоящего грузинского кинто... Ученого человека превратите в бесшабашного кутилу.

– Нет, тетушка Тамара, – весело отмахнулся Вахтанг, – мы не уличные выпивохи. Мы с друзьями счастливы общением в застолье...

В тот августовский день, когда Давид под вечер явился домой, навстречу ему с крыльца, вниз по ступенькам кинулась заплаканная Ида Марковна.

– С Марой что-то случилось? – вырвалось у Давида. Все эти последние дни Мара жаловалась на недомогание, слабость, головокружение. Ее мучили рвоты.

– Мара лежит на диване, читает... – отозвалась Ида Марковна. – Но ты... тебе... – запнулась теща, не находя подходящих слов.

– Что мне?..

– Тебе повестка... из военкомата... – разрыдалась Ида Марковна. – С кем мы теперь останемся?

Давид молчал, словно пытаясь мысленно разглядеть тот неведомый, охваченный кровавым заревом кусок жизни, который ему предстоит. Вспомнились слова седого доктора о том, что западников на фронт не берут. Старик ошибся. Видимо, берут. Война прожорлива и неразборчива. В ее топку нужно кидать и кидать... А чем он лучше близнецов тетушки Тамары, Ираклия и Бесо? Почему он должен околачиваться в тылу?

Повестка, доставленная посыльным, была официальная, отпечатанная типографским способом. В ней было сказано, что гражданину Левиту Д.С. (имя вписано от руки) надлежит прибыть в военкомат такого-то числа в девять часов утра. При себе иметь ложку, смену белья... Буквы стали расплываться в глазах Давида. Теща плакала. Мару тошнило.

Прослезилась и тетушка Тамара, когда пришла домой с работы.

– Не переживай, генацвале, – положила она на плечо Давида свою натруженную руку. – Мы тут не дадим в обиду твою Мару, Иду Марковну. А ты, Давид, может быть, встретишь там моих ребят... Передашь привет от мамы...

С детства запомнилось Давиду присловье, услышанное в родном доме: с бедой надо переспать. Наутро она совсем не такая страшная, как в первый момент. Чем заполнить последний день «на гражданке», перед походом в военкомат? Сборами в дорогу? Прощанием с друзьями? Ласковой близостью с женой? Перед расставанием Давид хотел непременно пойти с Марой в поликлинику, посоветоваться с медиками, что делать? Но Маре не хотелось рано вставать, она поздно спала при опущенных шторах.

Давид положил в рюкзак мыло, зубной порошок и щеточку, книжечку Монтеня. Чем бы еще заняться? До блеска начистил он двумя щетками свои черные туфли. Потом долго завтракали. Потом все-таки пошли в поликлинику. Долго ждали приема у терапевта. Но старый доктор перенаправил Мару в женскую консультацию. Там ей назначили прийти на следующей неделе. Потом друзья устроили Давиду проводы.

На следующее утро Давид, с рюкзаком на плечах, сопровождаемый Марой, Идой Марковной и тетушкой Тамарой, в назначенный час пришел к металлическим, покрашенным в зеленый цвет воротам с накладной пятиконечной звездой. В просторном дворе военкомата, в тени платанов сидели группки молодых людей, постриженных под нулевку. Давид вошел в приземистое здание, остановился у окошка пожилого дежурного, протянул повестку.

Тот заглянул в бумагу, перевел внимательный взгляд на Давида, сказал «Подождите» и убежал куда-то вглубь помещения. Через несколько минут вернулся и, как показалось Давиду, по-военному скомандовал:

– Пройдите в кабинет военкома.

Давид направился к высокой двери, обитой темной тканью. Постучал. Вошел.

За столом в просторном кабинете, под портретом вождя, сидел немолодой, грузноватый военный с двумя шпалами в петлицах гимнастерки. Левый, пустой рукав был заткнут за ремень. Военком поднялся с кресла, приветливо протянул руку, предложил сесть.

– Я буду краток, – погладил он единственной рукой свои узкие, на европейский манер усики. – Простите, что вызвал вас таким образом. Просто не было другого способа. Дело у меня к вам такое. Я слышал, что вы знаток иностранных языков, известный ученый и педагог. А у меня сын учится в пятом классе, плохо успевает по немецкому языку. Не согласитесь ли вы позаниматься с ним, подтянуть моего оболтуса?

Давид чуть не лишился дара речи.

– Да, конечно... Разумеется... Почему нет?..

– Тогда милости прошу ко мне домой. Послезавтра, в воскресенье. К трем часам дня ноль-ноль. Вот адрес.

На том и закончилась первая встреча с военкомом. Давид вышел во двор. Его ждали Мара с Идой Марковной. Тетушка Тамара ушла на работу. Давид обнял своих женщин, нервно расхохотался. Они смотрели на него с некоторым испугом: не пошатнулся ли разум парня от переживаний...

В тот вечер друзья грустно подтрунивали над Давидом по случаю его скоропалительного возвращения с войны. А он мысленно уже готовился к воскресенью. К занятию с оболтусом. Оживил в памяти «Лорелею» Гейне, «Горные вершины» Гете и другие любимые стихи... У тетушки Тамары на книжной полке ее близнецов на всякий случай нашел учебник немецкого языка.

В воскресенье Давид в указанное время постучал в парадную дверь скромного особняка, окруженного садом. Ему открыла симпатичная женщина.

– Нино Александровна, – назвалась она с улыбкой. Это была жена военкома. – Заходите смелей.

Через полузатемнённую прихожую проводила она Давида в гостиную с антресолями, где за круглым столом, уставленным вином и закусками, сидели военком и трое других мужчин.

– Прошу к нашему шалашу, – радушным жестом военком предложил Давиду место за столом. – Дома зовут меня Шота Евгеньевич.

– Очень приятно... Но где же ученик? Я хотел бы...

– Оболтус подождет. Успеете!

– Конечно... А как же... – наперебой поддержали гости. В их числе, между прочим, оказался и пожилой терапевт, с которым Давиду довелось видеться раньше.

Пришлось сесть. Шота Евгеньевич налил молодому гостю. Выпили за героическую Красную армию, за победу над врагом.

– Вы, уважаемый Давид Соломонович Левит, эту войну видели своими глазами... Бомбежки, пожары, отступление... – глухо произнес хозяин. – Я воевал на финской в сороковом-роковом... Сейчас линия фронта приближается к Киеву. Что дальше?..

Застольная беседа текла задумчиво и мужественно. Коснулась многих вопросов. Насколько организованно проводится эвакуация? Как удалось Гитлеру сокрушить Францию за три недели? Мог ли Давид, зная немецкий язык, слушать берлинское радио? Или у населения отобрали приемники в первые же дни войны? Всех ли евреев увозят вглубь страны? Или некоторые рискуют остаться дома? Пили кахетинское вино, потом киндзмараули, хванчкару. Закуска была скромной и вкусной – овощи, пряные травы, горячие хачапури. Много хачапури, – Нино Александровна то и дело подавала к столу полные подносы свежеиспеченных изделий.

– Давид Соломонович Левит... – произнес седой доктор, подняв свой бокал. – Вдумайтесь только в это имя... Это же целая история народа. Тут и Давид, строитель Храма, и мудрый Соломон, и священнослужители левиты... И этот народ хотят истребить фашисты...

Давид беспокойно ерзал на стуле. Ученика ему даже не удалось увидеть. Когда же приступить к занятиям? Шота Евгеньевич успокоил:

– Не переживайте... Успеете. Есть время. Приходите в среду, в пять часов...

В среду история повторилась. С той разницей, что за столом у военкома сидели не штатские, а люди в военной форме, с кубарями и шпалами в петлицах гимнастерок. Снова, как издавна заведено в Грузии и, верится, всегда будет, обычный обед превратился в праздник общения, разговор о будничных делах – в возвышенную беседу о главных ценностях жизни, мимоходная болтовня – в наслаждение братским застольем. Перед уходом Давида на этот раз Нино Александровна, наконец, подвела к нему «оболтуса», симпатичного вихрастого подростка в динамовской футболке и синих спортивных трусах.

– Это Саша... – представила сына Нино Александровна. – А это Давид Соломонович, знаменитый учитель, который знает много языков и повидал много стран... А ты, генацвале, с одним немецким никак не справишься. Слишком много гоняешь мяч... – Они обменялись рукопожатием и поклоном, наставник и его потенциальный ученик.

– Приходите в воскресенье, в это же время, – на прощанье приветливо пригласила Нино Александровна.

В воскресенье история опять повторилась. За столом у военкома на этот раз сидели и военные, и штатские люди. Давид не спешил присоединиться к застолью. Смущенно отнекивался:

– Урок... А как же урок?..

– В уроке отпала надобность, – отчеканил Шота Евгеньевич. – До учительницы дошел слух, что с Сашей занимается знаменитый знаток иностранных языков... Стала ставить ему хорошие отметки...

Давид возвращался домой чуть навеселе, в блаженном состоянии духа. Нигде, ни в одном райском крае, кажется, не было Давиду так хорошо, как здесь, среди грузин. Война была еще далеко от Тбилиси, люди так отзывчивы...

Смеркалось. Приятная прохлада уходящего лета предвещала начало бархатного сезона. На одной из тихих улиц женщина в черном платке и два старика, чутко прислушиваясь, томились у столба, с верхотуры которого репродуктор с раструбом вещал последние известия. Давид уловил грустную новость: «Выравнивая линию фронта, Красная армия оставила город Киев», – сообщил громкоговоритель.

Но дальше русский диктор бодрым голосом порадовал слушателей прекрасным прогнозом погоды. Хорошо поставленным, профессиональным голосом предсказал ясную, безоблачную погоду. Давиду этот прогноз напомнил что-то давно услышанное, запавшее в память. Сначала не мог взять в толк, что именно? Потом всплыла фраза: «Над всей Испанией безоблачное небо». Давняя, давняя фраза... Но причем тут эти слова? Может быть, они вспомнились, потому что Испания – Иберия. И Грузия – Иберия... Что ни говори, есть какая-то родственность.

***

            Судьба даровала Давиду Соломоновичу долгий век, вместивший, как говорится, и поиски смысла, и дым коромыслом. Следующую повестку из военкомата он получил только летом 1944 года, когда Красная Армия освободила оккупированные пространства страны, вышла к ее границам, и западников, наконец, стали брать на фронт. Шота Евгеньевич, чье мужественное лицо стало заметно морщинистей, пожелал на прощание:

– Не забывай и наш Тбилиси, и грузинский кодекс чести.

После недолгой муштровки в учебном полку Давида бросили на передовую, в самый разгар Ясско-Кишиневской операции. С боями прошел от Кицканского плацдарма сквозь всю Румынию до венгерской границы. Потом его знание языков, переводческие способности понадобились в высокой инстанций, называвшейся Советско-Румынской Контрольной Комиссией.

По службе довелось Давиду побывать и на церемонных приемах у короля Румынии – Михая, и свидетелем его отречения. И накануне суда над маршалом Антонеску был привлечен Давид для перевода документов... На судебных заседаниях, правда, его присутствие не понадобилось, но кое-какие подробности из зала суда до него все же доходили. Ему рассказывали шепотом, что Ион Антонеску на скамье подсудимых держится с достоинством... Говорит, что не выдал евреев Румынского королевства для депортации в Освенцим... Может быть, и за это Антонеску не приговорили к повешению, как фашистских главарей в Нюрнберге. Его приговорили к расстрелу.

До ушей Давида дошел и слух о том, как произошло исполнение приговора. Как вел себя в эти минуты маршал Антонеску, который, если верить бывалым фронтовикам, пользовался уважением в солдатской массе. Для экзекуции, говорят, привлекли пехотный взвод. Приговоренного маршала поставили к стенке. По команде раздался залп. Ко всеобщему удивлению всех участвовавших в этом действе, после залпа Ион Антонеску продолжал стоять на ногах как ни в чем не бывало. Все – промахнулись. Каждый солдат стрелял мимо, надеясь, как видно, что прицельно выстрелит другой. Но «другого» среди них не нашлось.

Тогда, передавали шепотом, в той ситуации маршал Антонеску обратился к своим пехотинцам со словами: «Солдаты! Дорогие мои! Разве так я учил вас стрелять?»

В наступившей тишине прозвучала вторая команда. Раздался второй залп. Второй залп сделал свое дело...

После демобилизации Давид Соломонович стал преподавателем в только что созданном кишиневском университете, испытывая наслаждение от возвращения к любимой литературе, к письменному столу, к студенческой аудитории. Вместила биография Давида Соломоновича и «сталинское учение о языке», и разоблачение «культа личности», и «поздний реабилитанс», и распад союза нерушимого.

Кстати, когда после долгого перерыва вновь попали в руки Давида стихи реабилитированного Мандельштама, он, дрожа от волнения, перелистывал сборник, искал строки о Грузии. Вот, кажется, нашел: «Мне Тифлис горбатый снится...»

            Кахетинское густое

            Хорошо в подвале пить, –

            Там в прохладе, там в покое

            Пейте вдоволь, пейте двое,

            Одному не надо пить!..

            Человек бывает старым,

            А барашек молодым,

            И под месяцем поджарым

            С розоватым винным паром

            Полетит шашлычный дым.

Давид Соломонович дожил до глубокой старости вместе со своей женой Марой и дочерью, родившейся в Тбилиси. Девочке дали имя в честь истории Грузии, в честь грузинской женщины, которая их приютила в годы войны, стала им родной. Девочку назвали Тамарой.

Ослабленный, почти потерявший зрение, Давид Соломонович на старости лет опять стал усердным радиослушателем. Опять, потому что уже была в его жизни долгая полоса, когда он жадно приникал ухом к приемнику. Сквозь адский шум и вой государственного глушения передач «из-за бугра», с той стороны железного занавеса, старался Давид расслышать «Голос Америки», Би-би-си, «Свободу».

В августовский день 2008 года Давид Соломонович был ошеломлен, потрясен, подавлен тем, что сказал ему радиоприемник. Сознание противилась смириться с услышанным. Душа обмирала от этой новости. Танковые колонны России вторглись в пределы Грузии, российские самолеты бомбят Гори, Поти... Военная лавина движется к Тбилиси.

«Грузия... Грузия... – прошептали бледные губы Давида Соломоновича. – Россия никак не угомонится».

Радиоприемник продолжал сыпать слова об успехах российской армии в проведении операции «Принуждение к миру».

Август, 2008

 
К началу страницы E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 973




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer1/Hazin1.php - to PDF file

Комментарии: