©"Заметки по еврейской истории"
Январь 2009 года

Александр Франк


Об отце и о семье

Всего прочнее на земле – печаль

И долговечней – царственное слово

А. Ахматова[1]

21 декабря 1978 года в Ленинградском Политехническом институте отмечалось столетие со дня рождения моего деда Михаила Людвиговича Франка, долгое время руководившего там кафедрой математики. Через некоторое время Илья Михайлович написал статью о своем отце [1]. Ко времени работы над ней и относится запомнившейся мне короткий разговор. «Знаешь, сказал И.М., в молодости кажется, что сто лет это почти бесконечность. Теперь же, когда исполняется сто лет со дня рождения моего отца, мне кажется, что век это нечто очень короткое». Тогда мне трудно было поверить, что когда-нибудь и я буду так же относиться к столетию. Кроме того, сам факт работы И.М. над статьей о его отце вызвал у меня чувство уважения и восхищения. Мне было совершенно очевидно, что сам-то я никогда не смогу сделать такую работу.

По-видимому, чувства, которые я испытываю, думая об отце, в чём-то были знакомы и самому Илье Михайловичу. Много раз мне приходилось слышать от него, что и его отец, и люди, его окружавшие, были неизмеримо талантливее, образованнее и интеллигентнее его самого. Похожие мысли он высказывал и по отношению к своим учителям. Благодарную память об отце и учителях Илья Михайлович пронес через всю свою жизнь. На его письменном столе, том самом, за которым я пишу эти записки, всегда стоял портрет Михаила Людвиговича. В значительной степени его трудам обязано появление в 1979 году книги о С.И. Вавилове [2]. Этот сборник положил начало серии книг об ученых, изданных в последующие годы издательством «Наука»[2]. А работа над статьей о С.И. Вавилове [3] в третьем издании этой книги явилась последним делом его жизни.

Писал он и о других своих учителях (см. напр. [4, 5]). Перечитывая сегодня эти статьи, отчетливо понимаешь, насколько сильным, почти родственным, было у Ильи Михайловича чувство неразрывной связи с предшественниками. Он, несомненно, очень остро ощущал историческую и культурную преемственность, связывающую представителей различных поколений, причем в полной мере относил это и к поколениям научным. Что же касается истории семьи, в каком то роде замечательной, то, кроме статьи об отце, Илья Михайлович ничего больше не опубликовал[3] и не очень много рассказывал.

Теперь, спустя годы после упомянутого выше памятного разговора, мысль о краткости века уже не кажется мне парадоксальной, а приближающаяся дата столетия со дня рождения самого Ильи Михайловича обязывает уже и меня писать об отце. Долгое время я не мог на это решиться. Поэтому сборник, посвященный 90-летию Ильи Михайловича [6], в составлении которого я принимал некоторое участие, вышел без моих воспоминаний. Пять лет спустя я решился выступить с докладом об истории семьи Франков на семинаре, посвященном 95-летию И.М. и состоявшемся в Дубне – в лаборатории, носящей его имя.

Настоящие заметки я тоже начну с краткого изложения истории семьи. 

1. Семья, детство и студенческие годы

Первым из известных мне представителей фамилии Франков был Людвиг Семенович Франк (1844-1882) – дед Ильи Михайловича. Родился он в Польше, точнее, в Виленском крае (сегодняшняя Литва). Известно, что он поступил в Виленский университет, но польское восстание 1863 г. прервало его учебу. В то время в окрестных лесах скрывалось множество повстанцев, которые морально, а порой и физически, привлекали к себе городскую молодежь. Видимо, поэтому отец Людвига отправил его в Москву, где тот поступил на медицинский факультет Московского университета и в 1872 г. получил диплом врача. Он служил в Департаменте здравоохранения Министерства внутренних дел. Во время русско-турецкой войны 1877 г. Людвиг Семенович был военным врачом. За доблесть, проявленную при спасении раненых, он получил титул личного дворянина и орден Св. Станислава 3-й степени. Видимо, заслуги его действительно были выдающимися, поскольку присвоение дворянского звания еврею было делом не слишком частым, а случай награждения таким орденом был вообще, насколько известно, единственным. Особенность «жалованного», или личного дворянства состояла в том, что этот титул не наследовался. Дети жалованных дворян носили титул «почетный гражданин».

Незадолго до войны, в 1874 (или 75-м) году Людвиг Семенович женился на Розалии Моисеевне Россиянской, которая родила ему троих детей: Софью, Семена (1877) и Михаила (1878). Младший из детей Михаил Людвигович Франк – отец Ильи Михайловича и мой дед. Розалия Моисеевна происходила из довольно зажиточной семьи, переехавшей в начале 1860 годов в Москву из Германии. Ее отец Моисей Миронович занимался чаеторговлей. Его имя упоминается в числе инициаторов открытия в Москве первой синагоги. Супруги Россиянские прожили долгую жизнь и, видимо, оказали довольно большое влияние на детей Франка, особенно после смерти в 1882 году Людвига Семеновича. Вероятно, именно им дети обязаны знанию с детства немецкого языка.

В 1891 году Розалия Моисеевна с семьей переехала в Нижний Новгород и там вторично вышла замуж. Ее второй муж Василий Иванович Зак в молодости был близок к народникам, был арестован и сослан в Сибирь. Всю жизнь он придерживался довольно радикальных взглядов, и это обстоятельство в значительной степени повлияло на братьев. В этом браке родился еще один ребенок Розалии Моисеевны, впоследствии известный художник Лев Зак.

Дата смерти Розалии Моисеевны мне точно не известна, хотя имеются сведения, что умерла она около 1908 г. [7]. Думаю, что похоронена она в Москве, на Дорогомиловском еврейском кладбище, ныне не существующем. Дело в том, что в 1947 году наша семья короткое время жила в новом доме на Можайском шоссе (ныне д. 23 по Кутузовскому проспекту). Проспект тогда только строился, и его четная сторона, прилегающая к берегу Москву реки, пустовала. Помню, что мы с родителями ходили туда гулять. Детские воспоминания сохранили образ старого парка. Мне кажется, что в связи с этим местом отец говорил что-то о могиле своей бабушки. Впрочем, я могу и ошибаться. Но теперь мне известно, что именно там было старинное еврейское кладбище – первое в Москве. Вскоре на этом месте выросли дома.

Надо сказать, что и Василий Иванович, и Розалия Моисеевна были людьми высокообразованными, и дети также получили прекрасное и, можно сказать, классическое образование. Оба учились в гимназии, а Семен еще до гимназии учился в Лазаревском институте восточных языков в Москве. Оба владели несколькими языками, в том числе латынью и греческим. Семен Людвигович был прекрасным пианистом. Филипп Буббайер – биограф Семена отмечает, что «в известном смысле дети получили не специфически русское или еврейское, а европейское образование» [7]. Этому способствовало и «немецкое» происхождение Розалии Моисеевны. Сохранились фотографии Михаила Людвиговича-гимназиста. К этому времени относится знакомство Михаила Людвиговича с Павлом Михайловичем Грациановым, сыгравшее значительную роль в его жизни.

В то время в Нижнем кипела политическая жизнь. Через этот город обычно пролегал путь тех, кто возвращался из ссылки. Кроме того, с начала 1890 годов там целыми группами стали оседать студенты, высланные за участие в студенческих волнениях из Москвы и Петербурга. Павел Грацианов, гимназический товарищ Михаила Людвиговича, уже в 6-м классе участвовал в кружках революционной молодежи, а в дальнейшем стал профессиональным революционером, социал-демократом. В семейном архиве сохранилось фото группы молодых людей, по-видимому, участников одного из таких кружков. В центре группы Алексей Максимович Горький. Судя по тому месту, которое занимает там Павел (в первом ряду и непосредственно перед Горьким), роль его признавалось товарищами значительной. До 1917 года Павел Грацианов 11 раз подвергался различным преследованиям и много лет провел в тюрьмах и ссылках. По семейному преданию (не вполне серьезному и рассказывавшемуся по секрету) из-за очередного ареста он не смог попасть на известный II съезд РСДРП в 1902 г., и его отсутствие на съезде якобы и дало фракции Ульянова перевес в один голос, благодаря чему она и получила название «большевистской».

После окончания гимназии братья поступают в Московский университет. Семен в 1894 г. на юридический факультет, а Михаил в 1899 г. – на физико-математический. Годом раньше в Московский университет поступает и Павел. В феврале 1899 г. в Москве и Петербурге произошли массовые студенческие выступления. Все трое принимали в них участие. Семен был арестован на несколько дней, после чего в течение двух лет ему было запрещено проживать в столицах. Он вернулся в Нижний, а оттуда на два года уехал в Германию. Павел просидел в Таганской тюрьме 2,5 месяца и вернулся в университет. Впрочем, вскоре он снова был арестован уже по другому делу. Неизвестно почему, но сильнее всех пострадал Михаил Людвигович. После двухмесячного пребывания в Бутырской тюрьме ему было запрещено учиться во всех университетах страны. Это обстоятельство сильнейшим образом повлияло на его дальнейшую жизнь.

Гимназическая дружба Михаила Людвиговича с Павлом Грациановым имела и еще одно немаловажное следствие. Дело в том, что у Павла была сестра Лиза (Елизавета Михайловна Грацианова), ставшая предметом юношеской любви Михаила Людвиговича, перешедшей затем в долговременный семейный союз. Не имея возможности учиться в России, осенью 1899 г. Михаил Людвигович уезжает в Мюнхен. Насколько известно, в этом ему помогла сестра Софья Животовская (она была замужем за весьма состоятельным человеком). Михаил Людвигович поступает в Баварскую техническую школу (ныне Технический университет Мюнхена). В 1901 или 1902 г. к нему приезжает Елизавета Михайловна, и в 1902 г. они венчаются в православной церкви в Мюнхене.[4]

Об отце Елизаветы Михайловны мне ничего не известно, кроме его имени: Михаил Яковлевич. Илья Михайлович писал, что он был служащим. Однако на открытке со своей фотографией, которую молодые послали из Мюнхена в Нижний, значится: «Их высокоблагородиям г-дам Грациановым». Такое обращение было принято по отношению к чиновникам 6-8 классов. Мама Елизаветы Михайловны Ольга Петровна, урожденная Красовская, происходила из духовной семьи. Удивительным образом в семейном архиве сохранилось фото родителей Ольги Петровны и книжка «Поучения для простаго народа», написанная дедом Елизаветы Михайловны, священником Петром Макаровичем Красовским.[5]

В 1904 г. у Елизаветы Михайловны и Михаила Людвиговича родился сын Глеб[6]. В этом же году Михаил Людвигович получил в Мюнхене диплом инженера-машиностроителя, и семья вернулась в Россию. Четырьмя годами позже, 23 (10) октября в семье появился второй ребенок Илья.

В этот период семья испытывает острую нехватку средств. Дело в том, что полученные за рубежом дипломы считались в России недействительными, и Михаилу Людвиговичу не разрешалось преподавать в высшей школе. В течение нескольких лет он перебивался случайными заработками, затем преподавал в средних учебных заведениях, в частности, на курсах пожарных техников. В 1907 г. он записывается в Петербургский университет, откуда его довольно скоро исключают, поскольку у него нет и не может быть свидетельства о благонадежности. Только в 1912 и 1913 гг. ему удается сдать экстерном экзамены в Юрьевском (ныне Тарту) университете, единственном в стране, в котором не требовалось свидетельство о благонадежности. Получив, наконец, долгожданный диплом (через 13 лет после начала учебы в Москве), он находит более или менее достойную работу, став приват-доцентом знаменитого Политехнического института в Петербурге. Вероятно, впервые у семьи появилось ощущение, что жизнь, наконец, наладилась.

В тот же период Елизавета Михайловна решает тоже получить профессию. Возможно, это было следствием отсутствия постоянных заработков у Михаила Людвиговича, а может быть просто в силу ее энергичного характера, но так или иначе она, к тому времени мать двоих детей, оканчивает курсы сестер милосердия, а потом и Женский медицинский институт. Таким образом, после 1913 г. у нее тоже есть работа. В этот относительно короткий период устроенной жизни семья живет так, как, вероятно, многие семьи того же круга. Работают, лето проводят на даче.

Приведу здесь отрывки из воспоминаний Ильи Михайловича, относящиеся к этому времени [8].

«Мне очень хорошо памятна наша квартира в Петербурге на Лицейской улице (теперь улица Рентгена) где мы с родителями жили много лет до 1917 г. Как-то уже в недавние годы[7] я безошибочно нашел ее. Теперь это дом 13 или 15 в угловом (или почти угловом) доме с улицей Льва Толстого. Я легко мог бы и теперь нарисовать план нашей квартиры. Как я понимаю, она была очень скромной – с печным отоплением, керосиновым освещением (уже на моей памяти провели электричество). Всего же комнат было пять: кабинет отца, столовая, спальня родителей, детская и комната бабушки. Была еще каморка около кухни, где могла жить прислуга. Мне кажется, что постоянной прислуги у нас не было, а была девушка, которая где-то работала и приходила помогать бабушке по хозяйству. Думаю, и эта небогатая квартира оставляла мало свободных средств у отца, преподавательский заработок которого был единственным средством существования семьи. Не думаю, что мама что-либо зарабатывала, хотя и работала в больнице. Частной практики у нее, разумеется, никогда не было. Обстановка квартиры также соответствовала небогатым средствам семьи.

Хотя отец знал и любил живопись, но картин у нас не было, однако на стенах висело несколько хороших черно-белых репродукций. Мне кажется, что в соседней комнате, где жила бабушка, в углу висела икона. Бабушка Ольга Петровна, будучи дочерью священника, традиции соблюдала, хотя вряд ли была очень религиозной. Иногда она водила нас с Глебом в ближайшую церковь, точнее, в часовню при какой-то лечебнице, в другом конце Лицейской улицы.

Отец, несмотря на занятость, уделял нам много внимания. Он заботился о наших игрушках и часто о том, чтобы игра была занимательна и чему-то помогала научиться. Дорогих игрушек никогда не было, и не потому, что средства семьи были скромными. Это был стиль жизни. У нас были, конечно, в большом количестве обычные кубики, из которых строились дома, замки и крепости. Были и оловянные солдатики, причем под руководством отца мы иногда изготавливали сколько-то из них сами, наливая легкоплавкий металл в формочки. Не обошлось и без игрушечных пушек с пистонами. Но были и умные занятия: выпиливание лобзиком, вырезание из бумаги, переводные картинки, хитроумные карточные домики и даже резьба по дереву. Памятна и сохранившаяся до сих пор французская книга “Tom Tit”, содержащая то, что теперь называют занимательной физикой. Многое из нее под руководством отца было сделано. Однако не надо думать, что отец занимался с нами каждодневно. Преподавание и домашняя работа отнимали у него много времени. Вероятно, наши занятия с ним происходили в воскресенье и каникулярное время, но именно это сохранилось в памяти – это было радостно и интересно.

Если не ошибаюсь, днем родителей дома не было. С нами оставалась бабушка. Семья собиралась вместе к вечеру. Обед бывал где-то в 6 или 7 часов. Если к обеду бывали гости, что случалось не очень часто, то обед воспринимался как праздник, хотя еда всегда была скромной. По-видимому, по вечерам нам читали вслух. Помню вечер, когда Глеб и я уже лежали в кроватях, а друг семьи Татьяна Александровна Григорьева читала нам Жюль Верна. Не знаю почему, запомнился именно этот вечер. Был ли он правилом или исключением, не знаю. Все же, мне кажется, многие книги Жюль Верна я знал еще до того, как научился читать, и, следовательно, нам читали вслух часто».

Читая эти строки, я не могу не обратиться к одному из ярких воспоминаний уже моего детства. По-видимому, они относятся к 1949 или 50 г. Помню, как утром в день своего рождения я проснулся очень рано, не без основания полагая, что найду около своей кровати подарки. И они, разумеется, были. Развернув обертку весьма внушительного свертка, я нашел под ней стопку книг. Это было несколько томов собрания сочинений Жюль Верна. Оказалось, что в каком-то букинистическом магазине отец нашел подборку толстого дореволюционного журнала, из номера в номер печатавшего сочинения Жюль Верна. Отдав это в переплетную мастерскую, он и сделал мне этот чудесный порядок. Так что впервые я прочел книги Жюль Верна еще в старой орфографии. И вслух мне их тоже читали, и вспоминаю я об этом тоже с радостью. Но возвращаюсь к воспоминаниям Ильи Михайловича.

«Помню посещение всей семьей Мариинского театра. Давали оперу "Жизнь за царя", теперь она „Иван Сусанин“. Это мое единственное посещение оперы в Петербургский период жизни нашей семьи. Судя по тому, что Глеб много показывал и многое объяснял, он бывал в театре и раньше.

Каникулы семья проводила на даче, обычно где-нибудь не очень далеко от Петербурга, главным образом в Финляндии. Что касается родственных связей, они не были очень тесными. Все же мы бывали в гостях у моего дяди Семена Людвиговича Франка, у которого были два сына, Витя и Алеша. Старший из них, Витя, был немного моложе меня[8]. Иногда они бывали у нас. Вероятно, папа виделся с братом чаще, но я об этом не знаю. Особенно трудно отцу жилось в первые годы поле рождения Глеба (1904-1906 гг.), когда у него не было обеспеченного заработка. Для нас с Глебом связи с Семеном Людвиговичем, Софьей Людвиговной и с их семьями оборвались после 1917 г[9], и о них сохранились только смутные воспоминания. Видимо, никого из тех, кого я упомянул, уже нет в живых.

Ближе мы знали младшего брата папы, Льва Васильевича Зака. Насколько я помню, папа очень любил дядю Леву, ставшего талантливым художником.

Из родственников наиболее близкие отношения у нас были с братом мамы Павлом Михайловичем Грациановым. До революции 1917 г он был профессиональным революционером социал-демократом. Не помню, когда я увидел его впервые[10]. Помню, однако, что мама взяла меня на свидание с ним в Петроградскую тюрьму «Кресты», из которой П.М. освободили только в 1917 г.».

Прерывая на этом цитирование воспоминаний И.М., я хочу коротко остановиться на судьбе Семена Людвиговича. Подробному описанию его биографии посвящена книга [7]. В 1890 годах он серьезно увлекся марксизмом и активно участвовал в политической жизни. Однако после революции 1905 г. он разочаровался в политической деятельности и все больше и больше сосредоточивался на чисто творческой работе. В 1908 г. он женился на Татьяне Сергеевне Барцевой. Участие статьей «Этика нигилизма» в сборнике «Вехи» принесло С.Л. большую известность, хотя значительная часть радикальной оппозиции весьма критически, если не враждебно, встретила появление сборника. А книга «Предмет знания» принесла еще и формальный успех – магистерскую степень. В последующие годы С.Л. работал над одной из своих наиболее знаменитых книг – «Душа человека».

Несмотря на разъезды и переезды, братья Семен и Михаил, несомненно, поддерживали достаточно тесные отношения. В семейном архиве сохранилось фото, присланное Семеном в Россию. На нем Семен Людвигович и Татьяна Сергеевна запечатлены на балконе дома в Мюнхене зимой 1913-14 гг..[11] На обороте письмо: «Дорогие Франки, – пишут они (не надо удивляться, есть ведь еще и Заки и Животовские), – шлем Вам наш свет(лый) привет. Как Вам нравится наш домик и мы? Детишки гуляли – а потому и не сняты! Михаил, что мальчики? Спасибо за память о моей дочушке! Ребятки здоровы и т.д.». По тональности записки видно, что она одна из многих и адресаты хорошо осведомлены о жизни отправителей.

Но все это до 1917 г. О том, как складывалась жизнь Михаила Людвиговича в последующие годы, я напишу ниже. Что же касается Семена Людвиговича, то я здесь обращусь к кратким воспоминаниям Татьяны Сергеевны [9][12].

«В 1917 году разражается революция, которая очень быстро превращается в большевизм. Семену Людвиговичу временным правительством предложено организовать историко-филологический факультет в Саратове, мы решаем покинуть Петербург. Но в Саратове настигает нас большевизм и вместе с ним голод; пришлось, ради куска хлеба для детей, искать прибежище в немецких колониях, которые еще не были обобраны большевиками… Мы переменили не одну колонию и под конец нам пришлось вернуться в Саратов, так как в колониях нам угрожали и арест, и такой же голод. В этом же году рождается младший сын Василий. Пережив лето в Саратове, осенью 1921 года Семен Людвигович решает переезжать в Москву. Прожили зиму в Москве, в холоде и голоде, в невероятной тесноте, в коммунальной квартире. Летом устроились в деревне, где Семен Людвигович был арестован, аресты произведены среди крупных ученых и мыслителей. В тюрьме эта группа пробыла несколько дней. Их выпустили под расписку с обязательством покинуть родину без права возращения».

А дальше был известный «Философский пароход» и выезд в Германию с советским паспортом, в котором стоял штамп с отметкой о запрете въезда в Россию. В момент этой вынужденной эмиграции в семье было четверо детей: Виктор родился в 1909 г., Алексей – в 1910, Наталья в 1912 и Василий – в 1920-м. Родившись в России, все они большую часть жизни прожили в Европе, но навсегда остались русскими. К сожалению, никого из них уже нет в живых[13].

Однако Наталья Семеновна и Василий Семенович смогли в конце жизни побывать в России. В один из своих приездов в начале 1990 годов Наталья Семеновна говорила мне, что хорошо помнит, как именно происходил их отъезд. Кстати, по ее словам, пароходов было два.

Об истории репрессий против интеллигенции в 1922 г. весьма красноречиво свидетельствуют опубликованные несколько лет тому назад документы ГПУ [10]. В списке активной антисоветской интеллигенции (профессура) под № 48 находим:

«ФРАНК Семен Людвигович. Профессор – философ идеалист. Проходит по агентурному делу „Берег“. Принимал участие в конспиративных собраниях у Авилова. Противник реформы высшей школы. Правый кадет направления „Руль“. Несомненно вредный. Он был из Саратова снят за противосоветскую деятельность. По общему своему направлению способен принять участие в церковной контрреволюции. Франк не опасен как непосредственная боевая сила, но вся его литература и выступления в юридическом обществе и в Петроградском философском обществе направлены к созданию единого философско-политического фронта определенно противосоветского характера. Тов. Семашко за высылку. Главпрофобр за высылку».

В последующие годы С.Л. Франк с семьей жил в Германии и много работал. К этому времени относится написание и выход ряда его книг, выдвинувших С.Л. Франка в число философов и мыслителей мирового значения. Положение его как эмигранта, нелегкое с самого начала, резко осложнилось с приходом к власти нацистов. В это время, едва ли не впервые в его в жизни, его еврейское происхождение оказалось не просто фактом биографии, а обстоятельством, от которого зависела сама жизнь. Поскольку у него был паспорт, выданный советскими властями, над ним нависла угроза депортации в Советский Союз. Пометка о запрете въезда в СССР для нацистов значения не имела. С большим трудом, через друзей и знакомых, удалось получить французский паспорт, и в 1933 г. он и Татьяна Сергеевна отправились во вторичную эмиграцию. Вскоре началась война, все трудности которой они пережили в южной Франции (кажется, в Гренобле), да еще будучи отрезанными от детей, из которых трое оказались к тому времени в Англии. Лишь в 1945 г. они переехали в Англию к дочери Наталье, которая во время войны потеряла своего мужа-летчика. Последнюю свою книгу Семен Людвигович написал уже в Англии. Он умер в 1950 г.

Думая сегодня о событиях 1922 года, ясно осознаешь, каким существенным образом они повлияли на дальнейшую жизнь обеих ветвей этой надолго (фактически навсегда) разделенной семьи[14]. Для тех, кто остался в России, все это тоже не могло пройти бесследно. Очевидно, что в глазах властей как Михаил Людвигович, так и его сыновья (оба впоследствии академики) стали братом и племянниками врага советской власти, выдворенного из СССР по инициативе самого Ленина[15].

Помню первый послереволюционный (после Февральской революции) Первомай в Петрограде. В памяти остались колонны демонстрантов, идущие по Каменноостровскому проспекту в сторону Марсова поля. Помню Троицкий мост, который раскачивался в такт марширующей по нему под музыку колонне демонстрантов. В другой раз, проезжая по Каменноостровскому на трамвае, мы попали в затор. Перед особняком Кшесинской стояла большая толпа, а на балконе мы издали видели фигуру человека, видимо, произносящего речь. С большого расстояния она казалась крошечной. Отец объяснил нам, что это Ленин».

 И.М. Франк  с родителями. Крым. Около 1925 г.

Летом 1917 г. Елизавета Михайловна едет с детьми в Крым. Перед этим тяжело болел Глеб, да и у самой Е.М. не все было хорошо со здоровьем. Вероятно, и Михаилу Людвиговичу было спокойнее знать, что семья вдали от Петрограда. Скоро, по-видимому, стало ясно, что осень 1917 г. – не лучшее время для возвращения в Петроград, и семья задержалась в Крыму, как потом окажется, на долгие годы. Летом 1918 г., понимая, что может оказаться совершенно разделенным с семьей, Михаил Людвигович испрашивает отпуск в Политехе и, вероятно, не без труда, добирается до Крыма. Туда же приезжают брат Елизаветы Михайловны Павел Михайлович и ее мама Ольга Сергеевна. На крымских фотографиях рядом с ними мы находим и Льва Зака. В одном из воспоминаний И.М. упоминает, что там же был и Василий Иванович Зек. Таким образом, в Крыму оказывается вся семья.

Михаил Людвигович с сыновьями Ильей (слева) и Глебом. Крым, Алупка около 1925 г.

Встает вопрос, как и чем, жить. Елизавете Михайловне легче, она врач, и для нее находится работа (и жилье!) в детском санатории им. А.А. Боброва в Алупке. Михаил Людвигович находит временную работу инженера в Управлении по проектированию орошения Голодной Степи, почему-то обосновавшемся также в Алупке. Дети начали ходить в школу в Ялте (сначала это было коммерческое училище, потом, уже в советское время, она называлась как-то иначе). Жили в Ялте, но нередко ходили пешком из Ялты в Алупку и обратно.

Несколько фотографий, сохранившихся в семейном архиве, иллюстрируют Крымский период их жизни. На них мы находим семью в Алупке и Бобровский санаторий. Благодаря подписи на фото, мы даже можем найти балкон комнаты, в которой они жили.[16]

Прерывая здесь хронологический порядок изложения, я позволю себе обратиться к своим собственным воспоминаниям. Проведя часть детства и юность в Крыму, Илья Михайлович навсегда его полюбил. В конце жизни, когда каждый прожитый год воспринимался им как подарок судьбы, я нередко слышал от него, что, если Бог даст, он и следующим летом еще раз сможет увидеть Крым. В начале 60-х годов после смерти моей мамы мы с ним несколько раз ездили в Крым вдвоем, останавливаясь у его старого друга Гелия Григорьевича Неуймина. Сын известного астронома Григория Николаевича Неуймина, он тогда работал в Крымском филиале Морского гидрофизического института в поселке Кацивели недалеко от Симеиза и жил на территории института. Мы с отцом тогда много ходили пешком. Заходили и в Бобровский санаторий в Алупке, где прошло детство И.М. Тогда же И.М. решил навестить в Ялте свою учительницу Анастасию Ивановну Россилевич и предложил мне пойти вместе с ним. Не знаю, как он нашел ее адрес – по справочной или от одного из своих однокашников, связи с которыми он восстановил примерно в это время. Помню, как мы постучали или позвонили в дверь старого дома, и нам открыла немолодая, но очень бодрая женщина. Она внимательно посмотрела на отца и спросила: «Вы, вероятно, один из моих учеников?» – «Да». – «Молчите, я вспомню». И после короткой паузы твердо сказала: «Илья».

Справедливости ради отмечу, что сам И. М. несколько иронично относился к образованию, который дала ему ялтинская школа. По его словам, какое-то время в ней, в частности, практиковался так называемый бригадный метод обучения, когда уровень знания оценивался сразу у бригады учеников. Кроме того, не будем забывать, что первые школьные годы И. М. проходили во время Гражданской войны. Впрочем, ни он, ни бабушка Елизавета Михайловна никогда об этом не упоминали, по крайней мере, в разговорах со мной. Но детство есть детство, и школа есть школа. А любовь и уважение к учителям были органически присущи И. М.

Но вернемся к крымским годам семьи. В 1918 г. в Симферополе образовался Таврический университет, и Михаил Людвигович начал в нем преподавать. По окончании школы в Симферополь переезжают и дети: сначала Глеб в 1921 г., потом и Илья в 1925. Глеб учился на Агрономическом факультете и одновременно работал на кафедре А.Г. Гурвича. Илья формально не являлся студентом, но слушал лекции по физике и математике. Принимал он участие и в работе существовавшего при университете математического общества, делал там доклад, впоследствии опубликованный. Это была его первая научная работа.

История Таврического университета заслуживает описания, более подробного, чем это возможно сделать в рамках настоящей статьи. Много материалов на эту тему содержится в книге З.П. Грибовой, посвященной биографии Глеба Михайловича [11]. Здесь же я приведу только очень короткие сведения об этом замечательном учреждении. Университет начал свою работу в Симферополе в октябре 1918 г., когда правителем Крыма был барон П.Н. Врангель. Первым ректором университета был Роман Иванович Гельвиг, а вторым, после смерти Гельвига, Владимир Иванович Вернадский. В университете было пять факультетов: историко-филологический, физико-математический, юридический, медицинский и агрономический. Преподавали академики В.И. Палладин и Н.И. Андрусов, ряд профессоров Петроградского, Московского и Пермского университетов. Среди них Я.И. Френкель, Т.А. Афанасьева-Эренфест, И.Е. Тамм, Н.М. Крылов, М.Л. Франк, А.Г. Гурвич и Н.В. Оглоблин. Из ученых, студенческие годы которых связаны с Таврическим университетом, назову Г.М. Франка, И.М. Франка, И.В. Курчатова, К.Д. Синельникова, К.И. Щелкина, И.А. Лебединского.

Сегодня уже трудно представить себе реальные условия, в которых протекала жизнь в Крыму в описываемое время. Яркой иллюстрацией может служить документ, приведенный в книге [11]. «Сотрудники университета доведены до такой степени нищеты, при которой уже начинается вымирание определенной группы или неизбежная необходимость прекращения научной работы… Труд профессора оплачивается в 30-40 раз ниже, чем служба любого английского солдата[17]. Профессора университета, чтобы не умереть с голоду, вынуждены были продавать последние вещи, брались за любую дополнительную работу, пилили дрова, шили сапоги и т. д. Свыше 20 профессоров и преподавателей совершенно лишены крова. Не лучше было и положение студентов. Многие из них систематически голодали. На весь университет было 30 стипендий». Это – из решения Совета Университета в октябре 1920 г. З.П. Грибова, ссылаясь на интервью Ильи Михайловича 1989 г., пишет, что, по словам Глеба, в Крыму в те годы было настолько голодно, что бывали случаи людоедства.

Но так или иначе, крымский период семьи подошел к концу. В 1925 году вслед за А.Г. Гурвичем уезжает в Москву Глеб, а годом позже покидает Крым и Илья. Он уехал в Москву и поступил там на физико-математический факультет МГУ. Михаил Людвигович остается в Симферополе до 1930 года, когда благодаря ходатайству Якова Ильича Френкеля, с которым они были дружны, и усилиям А.Ф. Иоффе он получил приглашение возглавить кафедру математики в Ленинградском политехническом институте. Главой этой кафедры он оставался вплоть до своего отъезда в эвакуацию в 1941 году, из которой не вернулся.

Обратимся теперь к дальнейшей судьбе Глеба и Ильи. Переехав вслед за А.Г. Гурвичем в Москву в 1925 г., Глеб продолжил работу под его руководством, на кафедре гистологии медицинского факультета МГУ. Начав препаратором, он вскоре поступает в аспирантуру. В 1929 г. он переехал в Ленинград, в лабораторию А.Ф. Иоффе в Ленинградском Физико-техническом институте, где проработал вплоть до 1930 г., заведуя впоследствии собственной лабораторией. В 1931 г. Иоффе организует Физико-агрономический институт (ФАИ) и становится его директором. По его просьбе Г.М. переходит в ФАИ, где заведует сектором биофизики, а потом и становится заместителем Абрама Федоровича. В 1933 г. он заведует лабораторией во Всесоюзном институте экспериментальной медицины (ВИЭМ), и в 1935 г. вместе с ВИЭМ переезжает в Москву. В том же году он получает степень доктора биологических наук, а несколькими годами позже становится профессором. Очевидно, что научно-профессиональная карьера Глеба Михайловича складывалась на редкость успешно.

Что касается Ильи Михайловича, то, как я уже упоминал, в 1926 г. он переехал в Москву, сдал экзамены в МГУ и поступил на физико-математический факультет. В семейном архиве сохранилась замечательная фотография, относящаяся к этому студенческом периоду жизни Ильи Михайловича. Автор ее неизвестен. Мне кажется, это фото очень точно передает настроение студента, приехавшего из далекой провинции в большой и незнакомый ему город. Москва здесь пустынна. Кроме нескольких конных повозок на набережной и трамваев вдали у въезда на Большой Каменный мост, больше транспорта нет, да и пешеходов совсем немного. Живется этому студенту трудно. Нет сомнения, что с деньгами у него худо, да и ночевать особенно негде. Как вспоминал И.М. позже, «я… в то время вообще не имел постоянного пристанища и относился к этому равнодушно: снимал угол, спал на диване в зубоврачебном кабинете, а одно время даже на столе читального зала детской библиотеки, когда она бывала закрыта».

 Студент И. Франк в Москве (ориентировочно 1926 г)

Так начались многолетнее сотрудничество и тесные личные отношения учителя и ученика. Напомним, что описываемый эпизод произошел в 1927 г., когда Илье Михайловичу было 19 лет, а Сергею Ивановичу 36. Не будет сильным преувеличением сказать, что эта человеческая связь не оборвалась со смертью Сергея Ивановича в 1951 г., а продолжалась до конца дней Ильи Михайловича.

2. Ленинград и Москва довоенная

В лаборатории А.Н. Теренина в ГОИ, Ленинград (ориентировочно 1930 г. В нижнем ряду: второй слева А.Н. Теренин, крайний справа И.М. Франк. Во втором ряду крайний справа – Г.Г. Неуймин

 С.И. Вавилов  с группой студентов Московского университета 1929-30 гг. Сидят (слева направо) В.В. Антонов - Романовский, С.И. Драбкина, С.И. Вавилов, А.Г. Морозова. Стоят: И.М. Франк, Д.И. Блохинцев, И.П. Цирг, М.А. Марков, Л.Н. Кацауров, Н.М. Меланхолин.

«Когда я познакомился с А.Н. Терениным, он был уже широко известен как физик, и бесспорно, что С.И. Вавилов высоко ценил его работы. В то время квантовая механика не только открыла путь к изучению строения атома и молекул, но и завоевывала умы физиков, стоявших на позициях классики. К числу таких обращенных в квантовую веру принадлежал и директор ГОИ Д.С. Рождественский. Его ученик, А.Н. Теренин, был известен работой, которая справедливо считалась одной из основополагающих для квантовой интерпретации взаимодействия света с молекулой. Им в 1925 г. была открыта оптическая диссоциация двухатомных молекул. … В лаборатории А.Н. Теренина, когда я с ней познакомился, продолжалось развитие работ по изучению диссоциации молекул и смежных вопросов. … В это же время в Германии Джеймс Франк занимался вопросами диссоциации молекул светом и анализировал результаты, полученные другим методом (по поглощению света). Между выводами, к которым приходил А.Н. Теренин и Джеймс Франк, в каких-то пунктах были разногласия. Когда после окончания университета в 1931 г. я вернулся к А.Н. Теренину уже сотрудником, а не практикантом, он поручил мне выяснение причин этих противоречий.

Опубликованных работ, относящихся к этому времени, у И. М. немного. Но, по-видимому, результаты были существенными, поскольку по итогам работ в ГОИ Илье Михайловичу была в 1935 году присуждена докторская степень за диссертацию «Элементарные процессы при оптической диссоциации» [14]. В своей автобиографии И.М. упоминает, что диссертация была представлена в виде рукописного доклада. Дело в том, что институт ученых степеней был введен в СССР именно в это время, и ряду ученых степень была присуждена по совокупности выполненных работ. Таким же образом и в том же 1935 году докторская степень была присуждена Глебу Михайловичу.

Теперь мне хочется рассказать об одной не очень широко известной странице истории, тесно связанной с именами братьев Франк. Я имею в виду Эльбрусские комплексные экспедиции 1934-38 гг. В воспоминаниях о брате Илья Михайлович писал: «Не знаю, как возникла у Глеба эта идея, но за год до Эльбрусской экспедиции, в 1933 г., он предложил организовать самодеятельную группу с научными целями для работы в горах Кавказа. В качестве базы был выбран туристический лагерь Дома ученых в Домбае около Теберды. Еще в 1932 г. альпинистская группа, состоявшая из А.А. Смирнова, Г.Г. Неуймина и меня жила там и совершила несколько восхождений. Таким образом, места были нам уже хорошо известны. Ленинградский Дом ученых поддержал начинание Глеба и оказал нам помощь.

Естественно, что когда весной следующего, т. е. 1934-го года, была созвана Всесоюзная конференция по изучению стратосферы, Глеб не просто стал ее участником, но автором серьезного доклада [15], посвященного биологическому действию УФ-света[18]. … Интерес к проблеме действия ультрафиолета у него сохранился и в последующие годы.

Думается, не будет большим преувеличением утверждать, что высокогорные исследования на Эльбрусе, проводившиеся под руководством Г.М. Франка[19], оказали существенное влияние на развитие авиационно-космической медицины в стране.

                     

С камерой Вильсона на Ленинградской крыше и на Эльбрусе (1934 г.)

Я думаю, что и остальные имена участников этих работ и, в частности, имя самого И.М. Франка также не должны быть забыты. По-видимому, участие его группы в работе экспедиции фактически положило начало высокогорным исследованиям космических лучей. В трудах Эльбрусской экспедиции 1934-35 гг. опубликованы две тесно связанные работы по космическим лучам: «Наблюдение космических лучей с камерой Вильсона» (Н. Добротин, И. Франк и П. Черенков) и «Работа с камерой Вильсона в 1935 г.» (В. Антонов-Романовский, Н. Григоров и И. Франк).

Нат (Наум) Леонидович Григоров впоследствии стал одним из ведущих специалистов в области космических лучей. Он создатель метода ионизационной калориметрии (ИК) для спектрометрии частиц высоких энергий. Первый ИК был построен на высокогорной станции на горе Арагац в Армении, где группа Григорова в течение многих лет вела интенсивные исследования. Впоследствии специально созданный ионизационный калориметр был установлен на орбитальном аппарате «Протон». Метод ионизационной калориметрии широко применятся в работах по физике высоких энергий на ускорителях.

«Летом 1934 г. должна была состояться первая комплексная экспедиция на Эльбрус. И вот Илья Михайлович Франк предложил направить в экспедицию группу по изучению космических лучей. В состав группы вошли: сам Илья Михайлович (руководитель), П.А. Черенков и я. В качестве прибора для регистрации частиц космических лучей было решено использовать камеру Вильсона, с которой я работал в стенах Радиевого Института. А для освещения ее Илья Михайлович предложил применить гелиостат, зеркало которого поворачивалось вокруг камеры часовым механизмом, в соответствии с движением Солнца. После довольно длительной подготовки[20] это дело пошло…

Возвращалась наша группа из экспедиции уже не в Ленинград, а в Москву, куда ФИАН переехал без нас летом 1934 г.… Первые месяцы после возвращения из экспедиции наша группа, так же как и многие другие сотрудники, переехавшие из Ленинграда, разместилась в общежитии, созданном в нескольких комнатах здания Института. В одной из комнат жили мы трое – Франк, Черенков и я, без семей пока. И лишь в начале 1935 года мы трое получили общую коммунальную квартиру недалеко от Института, где прожили вместе около 20 лет».[21]

Оказалось, что интенсивность свечения неба, вызываемого запрещенным переходом атомарного кислорода, не постоянна, а меняется в течение ночи с максимумом в районе 1-2 часов ночи. По-видимому, это наблюдение было сделано впервые. Что касается метода гашения, которым пользовались авторы, то о том, как он создавался, Илья Михайлович рассказал в «Воспоминаниях студенческих лет» [12]:

Через несколько лет после начала этих работ Сергей Иванович предложил использовать метод гашения для исследования свечения, возникающего под действием гамма-лучей. Это сделал под руководством Сергея Ивановича другой молодой человек, в котором Сергей Иванович также угадал будущего физика, – Павел Алексеевич Черенков».

Фредерик Жолио-Кюри и Ирэн Кюри в лаборатории И.М. Франка в ФИАНе. Рядом с И.М. Франком Л.В. Грошев.

Но вернемся к ФИАНУ середины 30-х годов. Об этом времени Илья Михайлович рассказал в докладе памяти Сергей Ивановича в 1966 г. [17]. По предложению Вавилова, примерно с 1935 г. Л.В. Грошев и он занялись исследованием рождения пар g-лучами[22]. «Перед нами ставилась задача, – вспоминает И.М., – изучать элементарный акт этого процесса и с этой целью наблюдать рождение пар в камере Вильсона, наполненной тяжелым газом, например, криптоном или ксеноном. С. И. Вавилова занимала здесь, в частности роль волновых характеристик световых волн, и в качестве одной из задач он хотел выяснить, как влияет на рождение пар поляризация световых волн. В письме С. И. Вавилова, написанном мне в сентябре 1935 г., когда я по болезни на довольно длительный срок выбыл из института, он сообщает: „Составили план на 1936 г. Основной темой для Вас и Грошева оставили влияние положение электрического вектора g-волны на распределение пар в пространстве. Думаю, что до поляризованного света удастся добраться не скоро. Однако очень интересны и опыты с естественными g-лучами“. Наше с Л.В. Грошевым исследование образования пар, – пишет далее Илья Михайлович, – заняло несколько лет, но до выяснения вопроса о влиянии поляризации света, специально интересовавшего Сергея Ивановича, мы так и не добрались… Разумеется, начав работу по изучению пар, мы учились у Д. В. Скобельцына и методу камеры Вильсона, и методу работы с g-лучами, и по его совету воспроизвели для нашей работы конструкцию камеры Вильсона, аналогичную разработанной Жолио-Кюри».

Очевидно, это теперь уже не маленькая камера Добротина, которая работала на Эльбрусе[23]. Новая камера Вильсона помещена теперь в магнитное поле, события регистрируются на стереоскопических фотографиях, а для их анализа построен специальной стереокомпаратор. Идея, положенная в его основу, проста и изящна.

Большое количество таких стереоскопических фотографий И.М. хранил до конца жизни, а имевшийся дома стереоскоп хорошо памятен мне с детства. Когда в юношеские годы я увлекся стереофотографией, отец быстро научил меня рассматривать стереопары, не пользуясь специальным прибором. Много позже я увидел фотографию, сделанную во время визита Фредерика Жолио и Ирен Кюри в ФИАН в 1936 г. На ней Жолио-Кюри рассматривает что-то в стереоскоп в присутствии Д.В. Скобельцына, И.М. Франка и Л.В. Грошева. И у меня возникло удивительное и какое-то детское чувство: «А я зна-а-ю, какое фото он рассматривает!». Этот период – середина 1930 годов – оказался очень важным в жизни Ильи Михайловича. К сожалению, весьма фундаментальное исследование И.М. Франком и Л.В. Грошевом рождения пар под действием g-лучей известно теперь только специалистам. А вот участие И.М. в других работах, которые велись в ФИАНе в то же самое время, принесло ему пожизненную известность и сильнейшим образом повлияло на всю дальнейшую жизнь. Разумеется, речь идет об открытии излучения Вавилова – Черенкова (ИВЧ). Об истории этого открытия И.М. писал в ряде статей [12,19,20] и в книге [21].

К работе П. А. Черенкова Илью Михайловича привлек Вавилов. Задача, поставленная С. И. Вавиловым перед аспирантом П. А. Черенковым, была вполне конкретной: сравнить механизм люминесценции ураниловых солей под действием g-лучей  с тем, что получено при возбуждении видимым светом и рентгеновскими лучами. Однако в процессе работы Черенков обнаружил слабое свечение, испускаемой под действием g-лучей чистыми жидкостями, в отсутствии в них солей урана. Вспоминая о начале работ по ядерной физике в ФИАН, Илья Михайлович писал [17]: «Третьей темой по ядерной физике, возникшей столь же естественно по инициативе С. И. Вавилова, была тема, порученная аспиранту П. А. Черенкову. ...Я очень хорошо помню, какое значение придавал С.И. Вавилов уже первым его (Черенкова. – Прим. А.Ф.) результатам. В самом начале исследования, еще до опубликования в 1934 г. первой работы[24], он рассказывал, что Черенков измерил поляризацию свечения и что она, вопреки ожиданиям, такова, что преимущественным направ­лением электрического вектора является направление пучка g-лучей. Если это так, – говорил он, то единственным объяснением может быть то, что свечение на самом деле вызывается не g-лучами, но что источником излучения являются сами электроны, которые создают эти g-лучи. С. И. Вавилов посоветовал мне познакомиться с Черенковым и с его опытами по поляризации свечения, что я, разумеется, и сделал. Я впер­вые увидел тогда это свечение и, конечно, убедился, что утверждение Павла Алексеевича о знаке поляризации правильно».

Многого не сказано в этом кратком описании. Прежде всего, из приведенного фрагмента совершенно не ясно, каким образом встал вопрос о поляризации излучения. Между тем из работы П. А. Черенкова 1934 г. видно, что свечение наблюдалось более чем у 20 различных жидкостей. Кроме того, к жидкостям добавлялись вещества, «гасящие» обычную люминесценцию, и это не повлияло на яркость свечения. Не было замечено и влияние температуры на выход света. Все это противоречило представлениям о люминесцентной природе света. С помощью светофильтров был качественно измерен спектральный диапазон возникающего света и только потом измерена его поляризация. Аномальное направление поляризации явилось, таким образом, решающим, но отнюдь не единственным аргументом, свидетельствующим о том, что источником излучения являются электроны. Из этой работы и опубликованной вместе с ней статьи С. И. Вавилова видно, какую колоссальную работу проделали С. И. Вавилов и П. А. Черенков, прежде чем опубликовали свои результаты. В статье о «О возможных причинах синего g-свечения жидкости». С. И. Вавилов приходит к выводу о том, что излучение обусловлено тормозным излучением с достаточно жестким спектром, большая часть которого не регистрируется глазом.

Итак, примерно с 1934 г. Илья Михайлович оказывается вовлеченным в обсуждение работы Черенкова. Мы знаем, что его роль не сводится только к обсуждениям. Он пишет, что «увидел» излучение и «убедился» в правильности вывода о знаке поляризации. Можно думать, что какие-то измерения были повторены вместе с Черенковым. Как он вспоминал позже, в процессе измерений Черенкову нередко требовался ассистент, и его роль время от времени исполнял сам И. М.[25] Таким образом, он очень близко и не понаслышке был знаком с работой Черенкова. И работа эта его по-настоящему увлекла.[26]. Сомнения вызывало то, что значительное рассеяние электронов могло сделать их не управляемыми магнитным полем.

Вскоре прямой опыт однозначно доказал, что асимметрия излучения действительно имеет место. Разумеется, уже тогда направленность вперед тормозного излучения релятивистских электронов была хорошо известна, и, пожалуй, естественно было считать, что это свойство проявляется и здесь, однако С. И. Вавилов утверждал (ссылаясь, если не ошибаюсь, на Зоммерфельда), что тормозное излучение для малых энергий фотонов не должно иметь направленности вперед.[27].

Илья Михайлович пишет об этом так: «Такая качественная картина объясняла, все, что было известно об эффекте Вавилова–Черенкова, кроме интенсивности излучения. Именно это и делало ее крайне уязвимой. Мне приходилось делиться этими соображениями с несколькими теоретиками, начавшими проявлять интерес к опытам П. А. Черенкова (особенно после того, как была выяснена направленность излучения), но какого-либо понимания я не встретил. Главная причина этого была, вероятно, в недостаточной осведомленности о свойствах явления. Как И. Е. Тамм, так и я знали здесь больше.

И. Е. Тамм рассказал о качественной картине, позволяющей интерпретировать излучение, Л. И. Мандельштаму… Замечание Л. И. Мандельштама, сделанное „на ходу“, сильно расхолодило увлеченность наглядной точкой зрения. И. Е. Тамм считал после этого, что, прежде чем развивать ее дальше, следует выяснить, нет ли иных путей для объяснения явления. Что касается меня, то я пытался подправить эту картину, чтобы устранить не существующее на самом деле противоречие. В промежутке между весной и осенью 1936 г. вопрос оставался открытым».

Осенью 1936 г. Черенков ставит эксперимент по измерению углового распределения излучения (пока еще все тем же визуальным методом). Опыт показал, что излучение не просто направлено преимущественно вперед, но и лежит внутри некоторого конуса углов. По-видимому, у Франка крепнет убеждение, что качественная картина, основанная на принципе Гюйгенса, верна. И здесь я снова цитирую Илью Михайловича:

Я застал И.Е. Тамма за столом, увлеченного работой и уже исписавшего много листов бумаги формулами. Он сразу же принялся рассказывать мне о сделанном им до моего прихода. Сейчас я уже не могу вспомнить в точности, что было предметом совместного обсуждения в ту ночь. Думаю, что обсуждались и ход решения задачи, предложенный И.Е. Таммом, и правильность выкладок, и физические основы теории, в которых многое было еще неясно. Помню только, что просидели мы долго. Домой я возвратился под утро пешком, так как городской транспорт уже закончил (или еще не начал) свою работу. У меня было ощущение, что в моей жизни произошло немаловажное событие, вероятно, главным образом потому, что я впервые стал участником теоретической работы, и притом совместно с И.Е. Таммом».

Здесь, мне думается, уместно коротко охарактеризовать отношения Ильи Михайловича с остальными тремя участниками этого открытия. Что касается Сергея Ивановича Вавилова, то достаточно сказать, что это были раз и навсегда установившиеся отношения ученика и учителя.

Как я упоминал выше, с Игорем Евгеньевичем Таммом Илью Михайловича познакомил его отец в один из приездов в Москву в 1926 г, когда И.М. был студентом первого курса. В своих воспоминаниях об И.Е. Тамме [20] он писал:

«Игорь Евгеньевич вошел в мою жизнь как друг моего отца, а я – как сын его друга. Позже я узнал Игоря Евгеньевича как профессора университета, лекции которого я слушал, но о его научной деятельности в 1920 годы я, в сущности, ничего не знаю. Однако личное знакомство, возникшее тогда, закрепилось. …Был я однажды и дома у Игоря Евгеньевича, не помню уж по какому случаю, вероятно, заходил за книгой, которую он мне рекомендовал. Я был удивлен и огорчен теми жилищными условиями, в которых он жил. Если не ошибаюсь, у него не было кабинета, а был закуток, отгороженный дощатой перегородкой, в котором стоял его стол, заваленный папками рукописей – это была рукопись его известной книги «Основы теории электричества».

В дальнейшем отношения Ильи Михайловича и Игоря Евгеньевича перешли в долгую дружбу, полную глубокого взаимного уважения. Пронзительные воспоминания оставил И.М. о последнем периоде жизни Игоря Евгеньевича:

Собираясь к нему, я всегда запасал какой-либо рассказ. Тут были и ультрахолодные нейтроны, которыми он интересовался, и мои впечатления о поездке в Монголию, и многое другое. А он не просто слушал, но расспрашивал, высказывал свое мнение и часто давал советы. Если применять громкие эпитеты, а ими трудно не воспользоваться, – в нем была спокойная мудрость, не отделимая от доброжелательности. И радость его при моем посещении вовсе не была просто удовольствием от того, что его пришли навестить. В ней была душевная теплота, и я не только осознал, но и глубоко оценил то, что на протяжении 45 лет нашего знакомства его отно­шение ко мне оставалось неизменным».

Что касается отношений И.М. с Павлом Алексеевичем Черенковым, то, как мне кажется, они, безусловно, были уважительными, хотя и не слишком близкими.

По-видимому, в ФИАНе существовал какой-то сильный сдерживающий фактор, и, несомненно, он носил сугубо личностный характер. Ведь физика в то время отнюдь еще не имела той государственной значимости, какую она обрела десятилетие спустя. В связи с этим мне приходит на память один разговор с Ильей Михайловичем. Он как-то сказал мне, что если в коллективе хорошая обстановка, то даже очень скверные люди ведут себя в нем прилично. И многое зависит от того, кто формирует эту общую атмосферу. Не вспоминал ли он при этом Вавиловский ФИАН? Трудно сказать. Но помню, что сам-то я подумал тогда о лаборатории Франка в Дубне, сравнивая человеческую атмосферу в ней и в институте, где я тогда работал.

Моя мама Элла Абрамовна Франк (Бейлихис) родилась 11 декабря 1909 г. Ее родителей я не знаю. Они умерли еще до моего рождения. Семья была многодетная. У мамы было двое братьев, Григорий и Виктор, и две сестры, Вера и Ида. Насколько мне известно, они переехали в Москву из Харькова вскоре после революции. Мне кажется, что мама училась на историческом факультете МГУ, хотя я в этом не вполне уверен. Позже она работала в библиотеке Коммунистической академии[28]. Уже после войны в этой же библиотеке много лет проработала и ее старшая сестра Ида Абрамовна. Григорий Абрамович Бейлихис был довольно известным врачом-гигиенистом и историком медицины.

Не приходится сомневаться в том, что о И.М. продолжает думать о явлениях, родственных ИВЧ, продолжая теоретическую работу. В отчетах о работе институтов, входящих в Отделение физико-математических наук АН за 1940 г., имеется реферат его новой работы об эффекте Допплера в преломляющей среде. В 1940 г. он становится профессором МГУ и начинает свою преподавательскую деятельность. Вероятно, это отнимало у него много времени и сил. Я могу судить об этом, зная, насколько тщательно он всегда готовился к лекциям позже, когда имел уже достаточный опыт преподавания. Вечер накануне папиной лекции всегда был в нашем доме особенным и воспринимался как канун важного события. Мы с мамой старались соблюдать тишину, а я не должен был к нему обращаться со своими детскими проблемами. Разумеется, это едва ли было выполнимо, особенно, когда семья занимала одну комнату в коммунальной квартире. Преподавательская деятельность Ильи Михайловича была прервана войной и возобновилась в 1943 г.

3. Эвакуация и послевоенные годы

Сотрудники с семьями отправились в эвакуацию в июле 1941 г. Вместе с родителями поехала и племянница мамы, дочь Иды Абрамовны, и моя двоюродная сестра Светлана. Ей тогда было 13 лет и, сейчас Светлана Вячеславовна Успенская осталась едва ли не единственной из тех, кто близко знал моих родителей в то время. По ее воспоминаниям, в первое время все разместились в большой аудитории Казанского университета, в которой были поставлены кровати, разделенные занавесками. Позже семья переселилась к каким-то очень дальним родственникам и, наконец, видимо с помощью института, была найдена комната в доме № 3 на Школьной улице.

   

Илья Михайлович Франк в Казани (1941-43гг.)                                    Элла Абрамовна Франк в Казани (1941-43гг.)

Яркие воспоминания об этом времени оставил Моисей Александрович Марков. «В зиму 1941–42 годов в Казани было холодно и голодно. И вот однажды мы вместе с Ильей и Леонидом Васильевичем Грошевым отправились пешком в окрестности города, чтобы закупить в деревне какие-нибудь продукты. Помнится, выдался морозный солнечный день. Мы усталые, но счастливые удачной покупкой (целая туша мяса!), тащили на лямках большие салазки. И здесь мы с Ильей были буквально рядом. В этой упряжке я был коренным, слева от меня тянул Илья, справа – Грошев. Салазки тяжело продвигались по глубокому рыхлому снегу. Я не видел выражения лица Ильи, закрытого шапкой-ушанкой, но в памяти у меня осталось его усталое натужное дыхание. Он не был физически крепким, а скудный рацион жидкой чечевичной каши в то время не укреплял наши силы. Этот „поход“ мы потом часто вспоминали. Возможно, благодаря так нелегко добытому мясу мы выжили в ту суровую зиму».

С.В. Успенская рассказывала мне[29], что ФИАНу, как и другим учреждениям, был выделен участок земли под огороды. Работали на нем как сотрудники, так и члены их семей. Огород был коллективным, и участие семей определялось количеством «трудодней», пропорционально которым и делился урожай. От нашей семьи трудились отец и Светлана. Разумеется, основным продуктом был картофель. Агрономические познания физиков были неважные, да и земля, видимо, плохая. Так что картошку собрали мелкую. Но, разумеется, и это было очень важным подспорьем.

Разумеется, заботы о выживании и семье отнимали у всех достаточно много сил, но все-таки какая-то жизнь в институте налаживалась, и работы понемногу возобновились. Вспоминая об этом времени, Илья Михайлович писал [24]:

В то время мы, конечно, стремились всеми силами помогать фронту, и не только своей работой в лаборатории. Неудивительно, что физически трудоспособная мужская часть института была постоянным участником воскресников: грузили уголь на электростанции, разгружали вагоны и баржи, расчищали от снега поса­дочную полосу аэропорта и т. д.

Разумеется, научная тематика была переориентирована. О направлениях работы ФИАНА военного времени можно составить некоторое представление по статье Б.М. Вула [25]. Трудно судить, сколь существенным был военный результат этих работ, но в искренности намерений и самоотверженности их авторов сомневаться не приходится. Вместе со своим аспирантом О.Н. Вавиловым[30] Илья Михайлович взялся за создание радио-толщинометра для контроля оружейных стволов.

Достаточно простая идея использовать g-радиоактивный  источник и ионизационную камеру оказалась трудной в реализации из-за нестабильности положения источника внутри ствола. Для решения проблемы была создана специальная компенсационная ионизационная камера, и мне кажется, что впоследствии И.М. заметно гордился этой чисто экспериментальной работой.

В 1943 г. мы вернулись в Москву уже втроем и поселились в той же в коммунальной квартире, откуда родители уезжали в Казань. Я хорошо ее помню. В ней жило пять семей. Кроме нас, занимавших одну комнату, там же жили Павел Алексеевич Черенков, Николай Алексеевич Добротин и Леонид Васильевич Грошев с семьями. Была и еще одна семья, о которой я знаю мало. Кажется, ее глава Николай Петрович Кузнецов был офицером. Я дружил с сыном Н.А. Добротина Юрой, с которым мы вместе ходили в детский сад на улице Горького. Запомнились звуки скрипки, подолгу доносившиеся через стенку, разделявшую наши комнаты. Старшая дочь Добротиных Ирина училась играть. Разумеется, я не особенно вникал в отношения старших, но мне кажется, что они были вполне спокойными, и их вполне можно было назвать добрососедскими в самом буквальном смысле этого слова. Помню, что как-то родители ушли в театр и оставили меня на попечение Черенковых. Вероятно, это не было единичным случаем, но этот запомнился. Наша возня с Алешей Черенковым закончилась тем, что я ударился о ножку кровати и довольно сильно рассек бровь. Разумеется, необходимая первая помощь была оказана, но Мария Алексеевна Черенкова очень нервничала, как она покажет меня родителям, когда они вернутся. Показательно, что мама поддерживала дружеские отношения с Татьяной Сергеевной Грошевой и после того, как обе наши семьи уже получили отдельные квартиры. В общем, это была как будто обычная коммунальная квартира, каких было множество. Теперь же, зная о дальнейшей судьбе ее обитателей, можно утверждать, что квартира была в некотором роде удивительная. В ней жили два будущих Нобелевских лауреата, будущий член Казахской академии наук и будущий член Датской академии наук[31].

В том же 1943г. вернулся из эвакуации и Глеб Михайлович с семьей (кажется несколько раньше, чем мы). В Москву же переехала и бабушка Елизавета Михайловна. Глеб съездил в Ленинград (не знаю один, или с отцом) и забрал из родительской квартиры некоторые вещи, главным образом книги и бумаги, принадлежавшие Михаилу Людвиговичу. Разумеется, за время отсутствия жильцов квартира была сильно разграблена. В частности, пропал детский портрет маленького Ильи, написанный Львом Заком, о чем я очень сожалею. В Москве семья Глеба Михайловича жила в Щукино, в знаменитом доме, так красочно описанном В.А. Кавериным в романе «Два капитана». Мы с отцом бывали у них в гостях, и я хорошо помню этот громадный и одиноко возвышавшийся дом на берегу Москвы-реки. Тогда это был пригород Москвы, причем не слишком близкий. От метро «Сокол» надо было ехать на трамвае, а потом еще идти пешком через деревню Щукино и огороды. Сегодня этот дом на Живописной улице как-то спрятался среди жилого массива, и его не очень легко найти.

Упоминание о подготовке кадров здесь не случайно. В 1943 г. в Московском университете создается кафедра (или небольшое отделение) ядерной физики для подготовки специалистов по ядерной физике и Илья Михайлович становится профессором этой кафедры. Для экономии времени на это отделение зачисляются бывшие студенты и выпускники физического факультета, учившиеся ранее по другим специальностям. Возглавлявший кафедру Дмитрий Владимирович Скобельцын фактически был наделен правом отзыва будущих слушателей из действующей армии. На кафедре Скобельцына Илья Михайлович читал курсы «Стабильные ядра» и «Нейтронная физика». В семейном архиве сохранились тетради с записями конспектов этих курсов. В 1946 г. при физическом факультете МГУ организуется «ядерный» институт НИФИ-2 во главе с Д.В. Скобельцыным, где Илья Михайлович начал руководить лабораторией (ныне это Научно исследовательский институт ядерной физики, НИИЯФ МГУ). Одним из немногих сотрудников его лаборатории стал И.С. Шапиро, в будущем известный физик-теоретик, член-корреспондент АН СССР. Мне довелось слышать его рассказ о том, как он внезапно был отозван из армии и только Москве узнал, что его демобилизуют и направляют в распоряжение ректора Московского университета. Об этом же он рассказывал и в интервью Г. Е. Горелику [26].

Что касается научной работы И. М., то, насколько можно судить, в последние военные годы здесь снова прослеживаются два направления его деятельности. Во-первых, у него крепнет понимание, что Черенковское излучение является лишь одним из целого ряда явлений, характеризующих взаимодействие движущихся зарядов с преломляющей средой. Интенсивная теоретическая работа в этой области продолжается. В 1944 г. выходит его статья о явлении интерференции для радиации Черенкова. В сборнике рефератов о работах Отделения физико-математических наук АН СССР в 1943–44 гг. есть указание на две новые работы в соавторстве с В. Л. Гинзбургом. Среди них и работа об излучении равномерно движущегося электрона, возникающего при переходе его из одной среды в другую. Журнальная публикация появляется в 1946 г. В отличие от теории ИВЧ, созданной фактически в результате соучастия в экспериментальной работе, эта работа содержала предсказание нового явления, так называемого переходного излучения, не наблюдавшегося ранее на опыте. Его экспериментальное изучение началось лишь спустя много лет после работы Гинзбурга и Франка.

Разумеется, Илья Михайлович продолжал в эти годы работы и по ядерной физике. И здесь я хотел бы обратить внимание на одну мало известную работу Ильи Михайловича. В 1945 г. он публикует статью «Компенсационная камера для анализа состава радиационных препаратов по g-лучам». Эта работа и сейчас производит впечатление первоклассной экспериментальной работы, и опубликована она без соавторов. Зная, насколько щепетильно он всю жизнь относился к вопросам соавторства, трудно сомневаться в том, что и сделана она им в одиночку. Я упоминаю эту статью, поскольку от людей, знавших И. М. в последующие годы его жизни, мне приходилось слышать о кабинетном и каком-то келейном стиле его работы. Франк-теоретик хорошо известен. Репутация Франка-организатора не требует дополнительной аргументации. Само появление первоклассных лабораторий Франка в ФИАНе, а потом и в Дубне тому свидетельство. Но Илья Михайлович был и прекрасным экспериментатором, в совершенстве владевшим ремеслом.

В последующие годы и до конца жизни Илья Михайлович продолжал работать в обоих эти направлениях – ядерной физике и электродинамике преломляющих сред, и я не берусь судить, считал ли он какое-либо из них главным.

Примерно с 1944 г. Илья Михайлович с сотрудниками все более вовлекается в работы по атомному проекту. В Курчатовской Лаборатории №2 на Октябрьском поле начинает функционировать семинар по атомной проблеме. Франк, Грошев и Е.Л. Фейнберг участвуют в его работе. В ФИАНе вместо одной лаборатории атомного ядра, возглавляемой Скобельцыным, образуется отдел, состоящий из трех лабораторий. Одну из них возглавил И.М. Франк. В лабораторию пришло новое поколение физиков. Помимо Франка, Грошева и Фейнберга, в ней теперь работают Л.Е. Лазарева, Ф.Л. Шапиро, И.Я. Барит, Л.В. Сухов, И.В. Штраних и др. В статье о Федоре Львовиче Шапиро [27] И.М. пишет: «В то время в ядерную физику пришла большая группа молодых людей, которым война помешала либо закончить университет, либо приступить к работе сразу после его окончания. Оторванные войной от любимого дела, ради которого они учились, они теперь с необыкновенной быстротой и энергией втягивались в научную деятельность и внесли в физику свое, для них характерное. Они не только легко овладевали знаниями, но и по собственной инициативе внедряли в лабораторную практику методы электроники и автоматизации, бывшие, как правило, до войны в весьма примитивном состоянии. Это поколение было, по сравнению со старшим, гораздо смелее в постановке задач, требующих для своего решения сложных технических средств».

Основным направлением лаборатории Франка становится в это время физика реакторов, а точнее, измерение параметров и констант, необходимых для их создания. Работа над проектом была организована таким образом, что часто одни и те же величины измерялись независимыми группами в разных лабораториях и нередко различающимися методами. Отчеты об этих работах направлялись И. В. Курчатову. Характерный стиль работы И. М. всегда состоял в стремлении к ясности в понимании физических явлений и надежности результатов. Этот стиль в полной мере отличал и работу лаборатории.

Напряженная экспериментальная работа сочеталась с развитием теории. Специалистам известен обзор И.М. Франка и Е.Л. Фейнберга, посвященный теории размножения нейтронов в гетерогенных системах. Важным результатом было создание теории нестационарного замедления и нестационарной диффузии нейтронов, нашедшей впоследствии широкое применение в фундаментальной и прикладной нейтронной физике.

Мне трудно судить, в какой мере результаты, полученные лабораторией, оказали непосредственное влияние на ход работы над атомным проектом. Несомненно, однако, что научный вклад в физику реакторов и нейтронную физику был весьма весомым.

Тематика работ, проводимых под руководством И. М., и в это время не исчерпывалась потребностями только атомного проекта. Известно, что в обеих лабораториях Франка, ФИАНе и НИФИ-2, в конце 1940 годов были созданы две управляемые камеры Вильсона, предназначенные для исследований, которые, в отличие от прикладных, мы сегодня назвали бы фундаментальными. В НИФИ-2 эту работу вел И.С. Шапиро, а в ФИАНе – его друг и однофамилец Ф.Л. Шапиро. В заметке, посвященной Д.И. Скобельцыну, Илья Михайлович вспоминал об этом так: «Упомяну еще об одном эксперименте, стимулированном Д.В. Скобельцыным. В снимках с камерой Вильсона наблюдалось аномально много быстрых частиц, движущихся под малым углом к горизонту. Казалось бы, в космических лучах этого не должно было быть, а радиоактивный распад не мог дать частиц такой энергии. По предложению Д.В. Скобельцына, выяснить этот вопрос взялся методом камеры Вильсона И.С. Шапиро. …Очень убедительно И.С. Шапиро показал, что эти частицы – электроны распада от мезонов, останавливавшихся в веществах, окружающих камеру». Сам И.С. Шапиро вспоминал позже [26] эпизод, относящийся к этой работе, и достаточно типичный для того времени. Дело в том, что в связи с обстановкой секретности публикация этой работы была сопряжена со значительными трудностями. Однажды С.Н. Вернов, тогда заместитель директора НИФИ-2, показывая установку какому-то начальствующему лицу, сказал, что установка работает, и с ней уже получены очень интересные результаты, которые следует опубликовать. На что начальство ответило, что если результат интересный, так зачем же его публиковать. Но в 1948 году работа И.С. Шапиро и И.М. Франка была все-таки напечатана в «Докладах АН СССР».

Эти послевоенные годы были весьма продуктивны и для Франка-теоретика. В 1946 г. выходит уже упоминавшаяся работа, выполненная совместно с В. Л. Гинзбургом, о переходном излучении, ставшая впоследствии знаменитой. В 1947 г. появляются работы Гинзбурга и Франка об эффекте Доплера при сверхсветовой скорости и об излучении электрона и атома, двигающегося по оси канала в плотной среде. В 1952 г. в книге памяти С.И. Вавилова И.М. публикует работу «Излучение Черенкова для мультиполей».

Что же касается обстоятельств жизни Ильи Михайловича, то они в это время существенно изменились. В 1946 г. он был избран членом-корреспондентом Академии наук. В 1947 г. отец получил отдельную двухкомнатную квартиру в новом доме на Можайском шоссе, и мы покинули коммунальную квартиру на Миуссах. В новой квартире мы поселились вчетвером: туда же переехала моя бабушка Елизавета Михайловна, прожившая в нашей семье до конца жизни. Добираться в ФИАН пешком отец теперь не мог, и примерно в это время у него появилась персональная машина – «эмка». Хорошо помню шофера Володю Гавриленко (к сожалению, я не знаю его отчества), возившего отца много лет. Я очень уважал его, поскольку был он фронтовиком и рассказывал, что ездил по знаменитой Ладожской «дороге жизни». Появились и другие атрибуты привилегированного быта. Статус члена-корреспондента давал возможность получать улучшенный продуктовый паек, что в то время было немаловажно. Хорошо помню, как отец привез такой паек нам домой на Можайку (наверное, это было в первый раз), и мы с мамой с восторгом доставали из довольно внушительного пакета всяческие яства, среди которых были до того невиданные мною сосиски. Мне кажется, что наряду с радостью, что семья теперь может хорошо питаться, отец был несколько смущен внезапно появившимся достатком. Помимо пищи телесной, появился почти неограниченный доступ к книжным новинкам. Этой возможности родители были рады, и с годами дома была собрана прекрасная библиотека. Позже, когда я учился в школе, многие мои одноклассники ею пользовались, а мама с удовольствием исполняла роль библиотекаря. Мои друзья и поныне с благодарностью это вспоминают.

На Можайском шоссе мы прожили недолго и летом 1948 г. переехали в большой новый дом на набережной Максима Горького 32/34 (теперь Космодамиановская наб., д. 36). Собственно, набережной как улицы еще не было, а была проселочная дорога вдоль берега Москвы-реки с деревянными столбами освещения. Той же осенью я поступил в школу, в которой и проучился вплоть до окончания в 1958 г. Школа была самая обычная, построенная до войны, каких в Москве было много. Поскольку по пути к ней надо было переходить дорогу с трамвайными путями, то первое время в школу меня водила мама. В начальных классах учился я не слишком хорошо, и одной из проблем для меня был плохой почерк, так что по чистописанию (был у нас такой предмет) я получал неважные отметки. Кроме того, тогда, как и позже, меня очень подводила недостаточная внимательность. Насколько я помню, отец в школе никогда не бывал, и вообще как будто бы не очень интересовался моими успехами. Мама, однако, говорила, что это не так, и ему очень хочется, чтобы я учился хорошо, но он это от меня скрывает, чтобы не огорчать.

Через некоторое время появилась и дача, и я остановлюсь на этом чуть подробнее. Известно, что после войны И. В. Сталин провозгласил усиление государственной поддержки науки. В предвыборной речи в феврале 1946 г. он, в частности, сказал: «Я не сомневаюсь, что если окажем должную помощь нашим ученым, они сумеют не только догнать, но и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны». Была существенно увеличена зарплата докторам и кандидатам наук. Кроме того, за счет государства было построено несколько дачных поселков с однотипными сборно-щитовыми домами. Тогда они назывались финскими и, возможно, таковыми и являлись. Эти дачи с большими участками были переданы в собственность академикам, правда, без права свободной продажи. В одном из таких академических поселков – «Мозжинке» близ Звенигорода, получил дачу и Сергей Иванович Вавилов. Соседний же участок занимал архитектор Виктор Александрович Веснин. Жены С. И. Вавилова и В. А. Веснина были сестрами. Естественно, что Веснины и Вавиловы решили поселиться рядом, а для того, чтобы было удобнее ходить друг к другу в гости, в заборе, разделявшем участки, была сделана калитка. Виктор Александрович умер в 1949 г., и я не уверен, что его семья успела этой дачей воспользоваться. Вдова В. А. Веснина Наталья Михайловна вернула дачу Академии, и Сергей Иванович предложил отцу ее арендовать. Таким образом, мы оказались ближайшими соседями Вавиловых, а мне посчастливилось познакомиться с этой замечательной семьей.

Калиткой между двумя участками мы пользовались. Не помню, насколько часто, но всей семьей мы бывали у Вавиловых в гостях. Помню гостеприимную хозяйку Ольгу Михайловну и чаепития за большим столом. Кроме того, в доме, обстановку которого я воспринимал как старинную, было много замечательных вещей, в том числе механический музыкальный инструмент. В отличие от хорошо знакомого мне патефона, на него ставились металлические диски с зубчиками. Позже такие механизмы мне приходилось видеть только в музеях.

На даче Вавиловых я бывал чаще, чем родители. Сын Сергея Ивановича Виктор Сергеевич как-то опекал меня. Он и его жена были людьми спортивными и совершенно покорили меня тем, что, обладая двумя мотоциклами, ездили на них в расположенный в нескольких километрах от Мозжинки поселок Луцино играть в теннис. Заметив мою тягу к технике, Виктор Сергеевич даже взялся обучать меня езде на мотоцикле. Обучение началось с того, что он дал мне книгу с описанием этой машины, и я впервые разобрался тогда в устройстве двухтактного двигателя. Впрочем, уроков езды было немного, уж очень они были утомительными для инструктора. Дело в том, что, научившись ездить, я не имел возможности остановиться, поскольку не доставал ногами до земли. Поэтому ему приходилось бежать рядом, чтобы быть наготове к моменту остановки.

К сожалению, соседство наше с Сергеем Ивановичем не было долгим. 25 января 1951 г. он скончался. Отец тяжело переживал эту потерю. Для него Сергей Иванович всегда был не только любимым учителем, но и лично близким человеком. К годовщине его смерти был приурочен выпуск сборника научных статей, посвященный памяти Сергея Ивановича [28]. Илья Михайлович поместил в нем статью об излучении мультполей.

Мы прожили в Мозжинке до 1954 или 1955 года. Дом наш был открыт для гостей. Приезжали друзья родителей. Нередко с нами на дачу ездил кто-либо из моих школьных товарищей, и сейчас, более полувека спустя, они с радостью вспоминают эти поездки.

Что касается моих детских воспоминаний об отце, то, как всякие детские воспоминания, они очень отрывочны. В обычное время отец мало бывал дома. Работали тогда до глубокой ночи, а нередко и до утра. Такой уклад диктовался распорядком дня Сталина. Все ждали, что глубокой ночью ему или кому-то из высокого начальства может понадобиться информация, и тогда вопрос, передаваемый из Кремля, мог по цепочке подчиненных дойти до самого «низа». Так продолжалось до смерти Сталина, когда специальным постановлением правительства ночные работы были прекращены, что было воспринято с радостью. Так что большинство моих воспоминаний летние.

Помню нашу поездку с родителями на Рижское взморье в конце 1940 годов, когда мы жили в Доме отдыха в Лиелупе. Я тогда впервые увидел море и до сих пор помню испытанное мною тогда чувство восторженного потрясения. Где-то недалеко поселились Грошевы, и мы ходили друг к другу в гости. Запомнилось катание на лодке по реке Лиелупе. Относящаяся к этому времени фотография, на которой запечатлены мы с отцом, сидящие рядом за веслами, всегда висела на нашей даче в комнате, служившей кабинетом отцу, а впоследствии и мне.

Много позже, летом 1953 г., мы всей семьей ездили в Сухуми. Не знаю, был ли у отца отпуск, или он ездил в Сухумский институт – скорее всего, он совмещал там работу и отдых. Жили мы на самой набережной в гостинице «Абхазия». Окна выходили на море, напротив был пирс, откуда с громкой музыкой отправлялись катера, везущие отдыхающих на пляж. Ездили на экскурсию на озеро Рица, совершили большую морскую прогулку на теплоходе до Батуми. К этому же времени относятся и мои воспоминания о первом полете на самолете.

Годом позже мы с родителями ездили в Киев, куда отец специально повез нас, чтобы увидеть полное солнечное затмение. Затмение 30 июня 1954 г. мы наблюдали с Владимирской горки, причем отец, оказывается, заблаговременно запасся простенькими очками для наблюдения за солнцем. Они и сейчас у меня. Вообще отец очень любил астрономию, интерес к которой у него восходил к раннему детству. У него был звездный атлас, принадлежавший еще Михаилу Людвиговичу, и он неплохо знал звездное небо. Помню, что летом в Мозжинке мы часто выходили вечером из дома на большую поляну, где отец учил меня находить на небе планеты и созвездия. Одним из замечательных подарков, который я получил от него в школьные годы, был небольшой телескоп системы Максутова. И мне кажется, что сам он испытывал громадное удовольствие от этого приобретения, так что это был подарок не только мне, но и нам обоим. Я и сейчас храню этот инструмент.

Однако большую часть летнего времени мы проводили на даче: сначала в Мозжинке, а потом, когда Академия наук отказалась продлевать аренду, недалеко от деревни Свистуха по Савеловской дороге. Мы с мамой жили там все лето, а отец приезжал по выходным. Обычно я выходил его встречать. Чтобы проехать в Свистуху из Москвы, надо было переправиться на пароме через канал Москва–Волга. Обычно я заблаговременно приезжал к парому на велосипеде или, если хотел прокатиться на машине до дома, то пешком. Телефона, разумеется, не было, так что время приезда отца было неизвестно, и ждать приходилось иногда подолгу. Но зато какая была радость, когда я еще издали видел знакомую машину, спускавшуюся по дороге к парому. У парома отец выходил, и мы могли помахать друг другу руками. Если же по каналу шли суда, то переправы приходилось ждать довольно долго. Тогда мы стояли на разных берегах канала, видя друг друга и ожидая встречи. В общем, это был некоторый ритуал, для обоих радостный.

Разумеется, в мои школьные годы я не очень хорошо представлял себе, чем занимается отец, хотя и знал, что он работает в очень престижной тогда области ядерной физики. Вероятно, первое представление об этом я получил, когда, выздоравливая после довольно тяжелой болезни, находился вместе с отцом в санатории Болшево. Помню, как отец старался не пропустить выпуски последних известий по радио, ожидая какого-то важного сообщения. И действительно, прозвучало сообщение ТАСС об испытаниях в СССР термоядерного оружия. Думаю, что это было в ноябре 1955 г. И хотя отец ничего мне не объяснял, у меня появилось совершенно определенное впечатление о причастности его к этому событию. Знал я, разумеется, и о его награждении орденом Ленина в 1952 г., о котором не сообщалось в газетах, и о Сталинской премии 1954 г. за выполнение Специального задания Правительства.

Много позже я узнал, что в начале 1950 годов лаборатория Франка занималась экспериментальным изучением реакций на легких ядрах с испусканием нейтронов и взаимодействием быстрых нейтронов с ядрами трития, лития и урана. Известно, что эти работы были обусловлены требованиями термоядерной проблемы.

Разумеется, Илья Михайлович изменил бы себе, если бы деятельность его лаборатории ограничивалась только требованиями одной, даже очень важной практической проблемы. Прежде всего, его и его сотрудников интересовали научные аспекты любого явления. В полной мере это относится и к работам лаборатории 50-х годов. Исследование реакции 3Н(d,п)Не4 положило начало изучению короткоживущих квазистационарных состояний. Были выполнены пионерские работы по изучению деления ядер под действием мезонов и частиц высоких энергий, носившие чисто фундаментальный характер. И, разумеется, невозможно не упомянуть здесь о создании импульсного метода изучения диффузии нейтронов. Его осуществление не только позволило получить некоторые важные параметры диффузии нейтронов в средах, но и легло в основу совершенно новых методов нейтронной спектрометрии. Специалистам по нейтронной физике хорошо известен спектрометр по времени замедления в свинце, созданный Федором Львовичем Шапиро в лаборатории Франка. Принцип спектрометрии по времени замедления остается востребованным и ныне. Можно представить, как бы радовался Илья Михайлович, если бы он дожил до того момента, когда в нейтронном спектрометре в ЦЕРН принцип нестационарной диффузии в свинце стал использоваться для первичной фильтрации спектра нейтронов.

К середине 1950 годов Лаборатория атомного ядра в ФИАНе уже не похожа на маленькую лабораторию первых послевоенных лет. Занимая отдельный корпус на территории нового ФИАНа на Калужском шоссе (ныне Ленинский проспект, 53), она была оснащена довольно хорошо. Она располагала ускорителями прямого действия типа Уолтона-Кокрофта, электроникой, уникальным спектрометром по времени замедления, современной по тому времени методикой ядерных эмульсий. И самое главное – в ней работал коллектив талантливых физиков, работы которых были хорошо известны специалистам в стране и за рубежом.

Правда, сам Илья Михайлович до того времени ни разу не выезжал за пределы страны. Не уверен, было ли единственной тому причиной участие в секретных работах. Впрочем, в 1955-57 гг. основные научные результаты, полученные в предшествующие годы, были уже опубликованы. Впервые он выехал в заграничную командировку в ноябре 1956 г., когда в составе делегации Общества советско-чехословацкой дружбы был командирован в Чехословакию. Помню, что командировка носила какой-то срочный характер. Видимо, в этот период, фактически еще во время известных венгерских событий, советское руководство спешно стало укреплять связи с соседними странами социалистического блока. Во всяком случае, ни о какой его предшествующей деятельности в Обществе дружбы мне не известно. Поездка эта произвела на него большое впечатление, а некоторые привезенные им сувениры он хранил очень долгое время. Будучи человеком исключительно ответственным, по возвращении он добросовестно пытался выполнить некоторые просьбы, с которыми к нему обращались во время поездки. Одна из них, весьма далекая от его профессиональных интересов, состояла в установлении деловых связей между чехословацким заводом по производству капрона и аналогичным советским предприятием. Он привез с собой образцы продукции и довольно долго пытался заинтересовать ими руководство какой-то фабрики искусственного волокна, если не ошибаюсь, в Калинине. Не уверен, что эта миссия имела какой-либо успех.

Я хорошо помню и обстоятельства его второй поездки заграницу. В 1958 г. в Брюсселе походила первая после войны Всемирная выставка. Широкое участие Советского Союза в выставке было приурочено к прошедшим незадолго до того торжествам по случаю 50-й годовщины революции. 13 августа на выставке проходил национальный День СССР. По этому случаю в Брюссель была направлена официальная делегация во главе с Председателем Верховного Совета К. Е. Ворошиловым. Среди прочих в нее входили и ученые: академик А.И. Опарин и И.М. Франк, выступившие с научными лекциями. Отец прочел там лекцию о Черенковском излучении. Вернувшись в Москву, он рассказал мне, что во время лекции получил записку, подписанную «твой брат Виктор», в которой выражалось желание повидаться. Я уже не помню, подошел ли ее автор к отцу после лекции или сразу написал, что придет в гостиницу.

Сегодня уже трудно представить себе всю сложность положения, в которое попал Илья Михайлович. Любые встречи с иностранцами тогда жестко регламентировались, и на это надо было получать специальное разрешение. Так было и много лет спустя, так что я по собственному опыту знаю, что такой порядок существовал даже для лиц, не обязательно обладавших секретной информацией. Встречи с эмигрантами были полностью исключены. А здесь же речь шла о незапланированной встрече, и не просто с иностранцем, и даже не с соотечественником-эмигрантом, а с родственником, что было гораздо хуже. Не знаю, что писал ранее Илья Михайлович, отвечая на вопрос анкеты «Имеете ли родственников за границей». Думаю, что он мог писать о дяде, эмигрировавшем в 1922 г., связей с которым не имеет. А тут вдруг объявляется двоюродный брат. Впоследствии выяснилось, что дело еще сложнее, но об этом – чуть позже. Так или иначе, но встреча состоялась, но не наедине. На мой вопрос, уверен ли он, что это и в самом деле был его брат, отец ответил, что сомнений в этом никаких нет в силу потрясающего семейного сходства. Я убедился в этом много позже, увидев фотографии Виктора Семеновича.

Вот тогда я и узнал впервые о Семене Людвиговиче и европейской ветви нашей семьи. Надо сказать, что я несколько обиделся на то, что отец никогда ранее мне об этом не рассказывал. В ответ на мои упреки он ответил, что не хотел ставить меня в двусмысленное положение. «Ты ничего не знал и мог честно писать в анкетах, что родственников за границей нет». «А как же мне поступать теперь?» – спросил я его. «Знаешь, – сказал он, двоюродный дядя – очень дальний родственник, так что отвечай так же. А кому надо, те все равно знают».

В начале 90-х годов, уже после смерти отца мне еще раз пришлось услышать об этой истории. На каком-то собрании в Московском Доме ученых я познакомился с физиком, имя которого хорошо знал и который, как тогда выяснилось, работал в Советском павильоне Брюссельской выставки. И вдруг, без всякого с моей стороны повода, он стал рассказывать об описанной выше встрече и о том, как отец «правильно» себя вел, что и было отражено в обязательном тогда отчете. Бог весть, что заставило его тогда рассказывать об этом. Мы встретились впервые, и от описываемых событий нас отделяло более тридцати лет.

Спустя несколько месяцев, или год (точной даты я не помню) мне пришлось еще раз встретиться с именем Виктора Франка. Кажется, это было уже после присуждения отцу Нобелевской премии. Тогда в газетах появилось интервью двух перебежчиков в Советский Союз, работавших до этого на «Радио Свободы». Будучи в глубоком заблуждении об истинном положении дел в Советском Союзе, они вели там антисоветскую пропаганду, но потом прозрели, вернулись в СССР и теперь выступали с разоблачениями. В этом интервью неоднократно упоминалось имя Виктора Франка как одного из руководителей русской редакции радио и несомненном агенте ЦРУ. Помню, что я спросил тогда отца, читал ли он сегодня «Правду». «Конечно, читал, – ответил он на удивление спокойно. – Но имей в виду, все это написано специально для нас с тобой». Я отметил, что он сказал не «для меня» а именно «для нас с тобой». И поверил ему.

4. Нобелевская премия и начало Дубны

Честно говоря, я полагал, что после встречи с Виктором Франком отец не скоро сможет поехать заграницу. Но жизнь распорядилась иначе. В том же 1958 г. П.А. Черенкову, И.Е. Тамму и И.М. Франку была присуждена Нобелевская премия. Помню, как я узнал об этом событии. Я учился в то время на первом курсе физического факультета МГУ. В один из дней в октябре меня срочно вызвали с лекции в деканат, что, разумеется, не могло меня не обеспокоить. В деканате мне сказали, что мне следует позвонить по телефону, номер которого они мне дали, что я и сделал. Мой собеседник, представившийся сотрудником Совинформбюро, сообщил мне о присуждении Илье Михайловичу Франку Нобелевской премии.

 Вручение Нобелевской премии. 11 декабря 1958 г.

В течение нескольких дней, последовавших за первым известием, оставалось неясным, разрешат ли физикам эту премию принять. Дело в том, что незадолго до того Нобелевскую премию по литературе присудили Б.Л. Пастернаку, и власти подвергли его яростной травле. 29 октября в газете «Правда» появились сразу две публикации, касающиеся Нобелевских премий. В первой сообщалось о Пленуме Союза писателей, на котором Борис Леонидович был исключен из состава Союза. Для того чтобы напомнить об атмосфере того времени, приведу здесь короткую выдержку из этого документа: «Присуждение Б. Пастернаку Нобелевской премии по существу за роман „Доктор Живаго“, наспех прикрытое высокопарными фразами о его лирике и прозе, в действительности подчеркивает политическую сторону нечистоплотной игры реакционных кругов. Симптоматично и показательно, что одни и те же силы организуют походы против национально-освободительных движений, военный шантаж против арабских народов, устраивают провокации против народного Китая и поднимают шум вокруг имени Б. Пастернака. Присуждение Нобелевской премии Б. Пастернаку сопровождается усилением антисоветской кампании, что уже само по себе свидетельствует о пропагандистском, а не литературном характере этого награждения». В другой статье, озаглавленной «Выдающиеся научные открытия Советских физиков» и подписанной рядом академиков во главе И. В. Курчатовым, сообщалось о Нобелевской премии по физике.

Готовя настоящие воспоминания, я нашел этот выпуск «Правды». Сопоставление даты публикации (29.10.59) с датой решения Королевской Академии о присуждении премии (28.10.58) вызвало у меня некоторое недоумение. Принимая во внимание, что номер готовился предыдущей ночью, было непонятно, как в течение нескольких часов можно было принять решение о положительной реакции на событие, написать статью и хотя бы проинформировать тех, от чьего имени она публиковалась. Вопрос помог прояснить Абрам Моисеевич Блох, который любезно обратил мое внимание на документ, который он привел в своей книге [29] (стр. 534). Из него следует, что ТАСС проинформировал ЦК КПСС о предстоящем решении Королевской Академии наук 25 октября. Кроме того, теперь известен и автор этой статьи. Как вспоминает Б.М. Болотовский [30], статью в большом секрете готовил Б.М. Вул. Приведу здесь выдержку из этого документа:

«B свете этих фактов, свидетельствующих о признания Шведской академией наук крупных заслуг русских и советских ученых-естественников, кажется особенно тенденциозным присуждение премии по литературе Пастернаку за его произведения, клеветнически изображающее советскую действительность, извращающее думы и чаяния, дела и поступки нашей интеллигенции. Это присуждение премии по литературе целиком продиктовано политическими мотивами. В этой связи нельзя не вспомнить высказывание В. И. Ленина о том, что если в области фактических специальных исследований буржуазные ученые способны быть объективными, то в оценке общественных явлений, в том числе и литературных произведений, она всецело находятся под влиянием идеологии господствующего класса.

Сопоставление работ, за которые присуждены премии в области естественных наук – химии и физики – и в области литературы, убедительно показывает, что если в первом случае решающее значение при выборе работ имела их действительная научная ценность, то во втором случае исключительное значение имели определенные, реакционные политические цели».

Именно в этот день, 29 октября, Б.Л. Пастернак послал в Нобелевский комитет такую телеграмму: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от нее отказаться». Что касается физиков, то через некоторое время стало ясно, что премию им принять разрешено, и Илья Михайлович начал готовиться к поездке в Стокгольм.

Главным, конечно, было приготовить Нобелевскую лекцию, и это потребовало весьма серьезной работы. Я упоминал уже о том, как серьезно отец готовился к обычным лекциям в университете. Знаю, что любому его публичному выступлению, будь то вступительное слово на открытии конференции или семинара или даже речь на банкете, всегда предшествовала подготовка. При этом текст или, в крайнем случае, конспект выступления всегда записывался и большей частью сохранялся. А тут речь шла, вероятно, о наиболее ответственном публичном выступлении в его жизни. Поэтому предстояло написать лекцию, перевести ее на английский, отредактировать, а потом еще и отрепетировать собственно выступление. Разумеется, все это было сделано вовремя.

Надо было как-то подготовиться и к церемонии вручения премии, о которой в то время отец мало что знал. К счастью, тут было кому поделиться опытом, поскольку двумя годами раньше Нобелевским лауреатом стал академик Н.Н. Семенов. Помню что отец (вероятно, вместе с И.Е. Таммом и П.А. Черенковым) ездил к Николаю Николаевичу, который подробно им рассказал, к чему следует готовиться. Ну и, разумеется, надо было решить проблему одежды, в частности, надо было где-то достать фрак. Помню, что в связи с этим упоминалась даже костюмерная Большого театра, но, насколько известно, проблема была решена не столь экстравагантным образом.

К сожалению, мама была уже серьезно больна, и сопровождать отца не могла. Оба они были очень огорчены этим обстоятельством. Не могла также поехать и жена Игоря Евгеньевича. Какое-то время отец надеялся, что он сможет поехать со мной, и я даже заполнял в связи с этим какие-то анкеты. Но ни мне, ни сыну Игоря Евгеньевича Е. И. Тамму ехать не разрешили. Вероятно, решение принималось на довольно высоком уровне и в последний момент[32]. Отец был очень огорчен и оскорблен этим запретом. Так что из членов трех семей поехать смогла только Мария Алексеевна Черенкова. Поскольку в обычае нобелевских церемоний было участие многочисленных членов семей и друзей новых лауреатов, то в этом наши советские лауреаты разительно отличались от своих зарубежных коллег.

Что касается собственно пребывания в Стокгольме, то я полагаю наилучшим привести здесь выдержки из собственных воспоминаний Ильи Михайловича. Вот как он написал об этом в сборнике памяти И. Е. Тамма [20].

В нашем пребывании в Швеции была и еще одна особенность. Теперь, когда самые разнообразные контакты с нашей страной получили широкое развитие, а участие советских ученых в любых событиях мировой науки стало привычным, уже трудно понять, что три советских лауреата, появившиеся в 1958 г. в Швеции, выглядели чем-то вроде белых ворон. Даже не белых ворон, а, быть может, белых медведей. Так, какая-то фото- или киноорганизация, предложив показать зоопарк, фотографировала нас на фоне белых медведей, полагая или желая создать впечатление, что медведи – неотъемлемая компонента русской жизни. При этом настороженное к нам отношение (разумеется, не со стороны коллег-ученых) подогревалось историей присуждения в том же 1958 г. премии по литературе Б.Л. Пастернаку».

Выйдя на сцену и поклонившись (как нам было сказано, в сторону зала, а точнее, королю Швеции, стоявшему прямо перед нами), мы плюхнулись в свои кресла. Только после этого до нашего сознания дошло, что мы-то сидим, а весь зал, сверкая орденами на фраках, вечерними туалетами дам, вместе с королем в центре первого ряда не сидит, а стоит перед нами красочной стеной. Мы в испуге переглянулись, а затем, скосив глаза на наших американских коллег и убедившись, что они, так же, как и мы, сидят, слегка успокоились: если и нарушили этикет, то не только мы. Оказалось, что не нарушили.

Нобелевские лекции мы должны были читать на одном заседании один после другого. Содержание лекций было таково, что первым должен был выступать П.А. Черенков, затем И.Е. Тамм и последним я. Не надо думать, что нобелевские лекции проходят в какой-то очень торжественной обстановке. Их нельзя, например, сравнить с речами лауреатов медали Ломоносова на Общем собрании Академии наук СССР. Обстановка неизмеримо более скромная. Они проходят в студенческой аудитории, и на них присутствует небольшое число шведских профессоров, которым положено там быть. Аудиторию же заполняют в основном студенты, пришедшие, главным образом, чтобы поглазеть на лекторов. Короче говоря, ситуация аналогична обычному вузовскому семинару, на котором выступает кто-либо из известных профессоров.

Справедливость требует сказать, что после лекции Игорь Евгеньевич похвалил меня, сказав, что было и интересно и все понятно, хотя какие-то отдельные слова я произношу по-английски совсем неправильно».

И тут, видимо, пришло время рассказать о начале дубненского периода в биографии И.М. Франка.

В 1956 году был образован Объединенный институт ядерных исследований (ОИЯИ). Основу его составляли два существовавших тогда института: Институт ядерных проблем АН СССР, располагавший большим синхроциклотроном, который до 1954 г. был крупнейшим в мире, и Электрофизическая лаборатория АН СССР со строящимся ускорителем-синхрофазотроном, который после его запуска также стал крупнейшим в мире. Обе лаборатории первоначально строились как секретные институты и располагались в 125 км от Москвы на берегу Волги, вблизи головных сооружений канала Москва-Волга[33]. После того, как поселок сотрудников этих институтов перестал быть закрытым, он получил статус города и название Дубна по имени реки, впадающей в Волгу недалеко от города.

Первым директором ОИЯИ стал Д. И. Блохинцев, возглавлявший до этого строительство первой в мире атомной электростанции в Обнинске. Под его руководством в Физико-энергетическом институте (ФЭИ) были начаты работы по проектированию оригинального импульсного реактора на быстрых нейтронах (ИБР). Поэтому одним из условий, поставленных Д.И. Блохинцевым при переходе в ОИЯИ, было сооружение там реактора ИБР для нейтронных ядернофизических исследований. Таким образом, было принято решение об образовании в составе ОИЯИ Лаборатории нейтронной физики. Возглавить ее Д. И. Блохинцев предложил И. М. Франку. Помимо директора, сразу же был назначен и главный инженер лаборатории – Сергей Константинович Николаев. Остальной штат предстояло сформировать с нуля. Директором этой лаборатории Илья Михайлович оставался более тридцати лет, а последние два года своей жизни занимал должность почетного директора.

Около реактора ИБР

По-видимому, начало работы отца в Дубне прошло для меня незамеченным. Я учился в школе, у меня были свои юношеские интересы, и я, конечно, не мог понимать, насколько большими и трудными были задачи, которые ему предстояло решать. В течение нескольких лет нужно было практически создать новую лабораторию, построить уникальную физическую установку, каковой являлся реактор ИБР, сформировать научную программу и подготовить аппаратуру для первых экспериментов. Но и возможности появились совершенно уникальные. Во-первых, отец, конечно, не мог не чувствовать поддержки дирекции института – Дмитрий Иванович Блохинцев считал ИБР своим детищем и был научным руководителем работ по созданию реактора. Во-вторых, за строительство Дубны отвечало Министерство среднего машиностроения во главе с Е.П. Славским, а ресурсы этого министерства и власть министра были необычайно большими. Но и роль директора лаборатории была, конечно, очень велика. И все-таки теперь уже трудно понять, как было возможно все это осуществить в срок, исчислявшийся несколькими годами.

Если не ошибаюсь, то впервые я попал в Дубну летом 1957 года, когда мы, как и в предыдущие годы, жили на даче в Свистухе. В то лето отец уже довольно регулярно ездил в Дубну и однажды, к моей радости, предложил мне его сопровождать. Дмитровское шоссе, по которому надо было ехать в Дубну, проходило в нескольких километрах от Свистухи. Поэтому мы договорились, что мы с Мишей Слепцовым, моим соседом по даче, выйдем в условленное время на шоссе в деревне Деденево, дождемся там отца, ехавшего на машине, и дальше поедем вместе. Отец показал нам город, который мне очень понравился. Не помню, в этот или в следующий мой приезд он повел меня на строительную площадку и показывал, где будет построен реактор. Тогда там можно было увидеть только котлован и горы песка, но я впервые с гордостью почувствовал, каким большим делом руководит мой отец. Запомнился и обратный путь в Москву. В то время все пассажирские пароходы останавливались на несколько минут у пристани Большая Волга вблизи Дубны (теперь этой пристани нет, а Большая Волга стала районом Дубны). Отец купил нам палубный билет, и мы с Мишей так и простояли на палубе до самой Москвы, наслаждаясь путешествием по каналу им. Москвы. Живя в Свистухе, мы много времени проводили на его берегу и знали практически все пассажирские пароходы, по нему проходившие. Так что теперь мы впервые смотрели на близкие нам места с воды. Из Москвы на дачу мы вернулись на поезде.

Экзамены были сданы, но до объявления имен будущих первокурсников должно было пройти еще какое-то время. Ожидание было томительным, и чтобы как-то его скрасить, а заодно и немного отдохнуть, отец предложил провести недельку в путешествии по Волге. Была приобретена байдарка «Луч», и мы втроем с отцом и моим школьным товарищем Валерием Акимовым, с которым мы вместе поступали на физфак, это путешествие и осуществили. Помню, как мы собрали лодку на городском пляже и отправились вниз по Волге, а затем вверх по течению р. Медведицы – левого притока Волги. На обратном пути мы высадились в г. Кимры, разобрали там байдарку и вернулись в Дубну уже на катере. Пассажирское сообщение по Волге тогда было регулярным. Вскоре выяснилось, что оба мы приняты на физический факультет МГУ, и для нас обоих началась новая жизнь. С Валерием Васильевичем Акимовым мы дружны и поныне, а воспоминания о плавании вместе с отцом по Волге в августе 1958 г. остаются для нас очень дорогими.

Конечно, много внимания уделялось формированию научной программы лаборатории. В лаборатории возник и начал регулярную работу семинар, шла работа по созданию детекторов, электроники и другого оборудования. К концу 1959 г. завершилось строительство здания реактора и самых необходимых помещений, а также нейтроноводов длиной от 100 до 1000 м с измерительными павильонами.

23 июня 1960 г. состоялся физический пуск реактора. Руководителем пуска был Ю.Я. Стависский[34], возглавлявший группу Обнинского ФЭИ, которая внесла громадный вклад в создание реактора. На пульте реактора находились Д. И. Блохинцев и, конечно, Илья Михайлович. Сохранилась запись в пультовом журнале реактора о том, что в этот день, в 21 час «ИБР достиг импульсной критичности. Полуширина импульса 35 мксек, средняя мощность 30 ватт». Под этой исторической записью оставили свои подписи 26 человек, и среди первых из них были Д.И. Блохинцев и И.М. Франк[35].

В ноябре 1960 г. Илья Михайлович сделал доклад на IX сессии Ученого совета ОИЯИ, с отчетом о создании реактора, результатах его испытания и программе ядерно-физических исследований с ним. По существу это был доклад о рождении новой лаборатории. К счастью, он сохранился, поскольку был опубликован в качестве препринта ОИЯИ.

5. Директор

Директорские обязанности быстро развивающейся лаборатории, в которой практически всегда что-то строилось, являлись для И. М. тяжелой нагрузкой, и с годами эта ноша не становилась легче. Но этой стороне своей работы он не просто придавал большое значение – он гордился тем, что удавалось сделать. Помню, что как-то, говоря об одном довольно известном человеке, он с некоторым осуждением сказал, что вот, мол, он член-корреспондент Академии, а ничего в жизни не построил. Правда и неудачи переживал тяжело и в первую очередь винил в них себя, даже если это было не вполне обоснованно. А техническая база лаборатории развивалась практически в течение всех этих лет. За пуском ИБРа последовала его эксплуатация и модернизация. В 1965 г. реактор был дополнен ускорителем электронов – микротроном. При этом он превращался в импульсный размножитель нейтронов, которые генерировались в тяжелой мишени электронным пучком. Это позволило резко улучшить спектрометрические качества машины как источника быстрых нейтронов. В 1968 г. реактор был остановлен, и через год на его месте был сооружен его усовершенствованный аналог ИБР-30 с новым электронным ускорителем ЛУЭ-40. Работая в режиме размножителя-бустера, эта машина пережила Илью Михайловича и действовала вплоть до 2001 года.

А проблема безопасности реактора очень волновала и самого Илью Михайловича, всегда ощущавшего в связи с этим громадную степень ответственности. Задолго до Чернобыльской катастрофы он с тревогой говорил мне о возможных последствиях для всей Московской области, если, не дай бог, с реактором что-нибудь случится. Не знаю, играла ли тут какую-то роль авария, произошедшая в 1972 г. на реакторе ИБР-30, не затронувшая безопасности персонала, не говоря уж о населении. От людей, причастных к этому инциденту, я слышал, с каким спокойствием и достоинством повел себя тогда директор ЛНФ, сразу же взяв на себя ответственность за произошедшее.

Правда, возраст и состояние здоровья директора уже ограничивали его возможности. В 1982 г. у него случился первый инфаркт, а через несколько лет второй и третий. Отсутствие Ильи Михайловича в лаборатории во время болезни тяжело сказывалось на темпах и сроках работы. И дело тут было не только в том, что он как директор должен был контролировать ее ход и санкционировать проведение тех или иных операций. Существовал приказ директора института Н.Н. Боголюбова, гласивший, что «работы по программе энергетического пуска должны производиться только под непосредственным руководством научного руководителя установки ИБР-2 директора Лаборатории нейтронной физики И. М. Франка»[36]. Требование непосредственного руководства пусковыми работами обязывало И.М. находится в лаборатории при проведении всех таких работ и блокировало их проведение в случае его отсутствия. Поскольку как раз непосредственное, а не общее руководство работами лежало в круге обязанностей главного инженера, то многое можно было сделать и в отсутствие Ильи Михайловича, в частности, во время его длительной болезни. Попытки объяснить это дирекции института оказались безуспешными.

Разумеется, при всей важности задачи создания новых установок круг дел и интересов Ильи Михайловича никак не мог ограничиваться только ею. Главным для него всегда была наука, и я думаю, что он должен был испытывать определенную досаду от того, что непомерный груз организационных проблем так сильно ограничивает его возможности непосредственного занятия наукой. Как я уже упоминал, фактическим научным руководителем лаборатории стал Федор Львович Шапиро. Это, однако, не значит, что Илья Михайлович отстранился от научной жизни лаборатории. Много внимания он уделял лабораторному семинару, часто и подробно разговаривал с сотрудниками. Он ввел правило, состоящее в том, что перед направлением работы в печать с ней обязательно должен ознакомиться директор. И это не было пустой формальностью. Часто после чтения статьи следовала беседа с автором и давались рекомендации о необходимых поправках. При этом он никогда не подписывал эти работы. Удивительно, но в течение долгих лет он не был соавтором ни одной работы по нейтронной ядерной физике, выполненной в Дубне. Все, что опубликовано им в этой области, – это результаты его ФИАНовской лаборатории. Исключением являлись обзорные доклады на конференциях и на Ученом совете Института.

И все-таки экспериментальные работы с участием Ильи Михайловича в лаборатории велись. По его инициативе была организована группа для изучения переходного и черенковского излучения, которую возглавил А.П. Кобзев[37]. И в большинстве работ этой группы (опять-таки не во всех!) И. М. участвовал уже как один из авторов.

В январе 1973 г. скончался Федор Львович Шапиро. Илья Михайлович тяжело переживал эту потерю как утрату лично близкого ему человека. Кроме того, он ясно понимал, что эта потеря невосполнима и для лаборатории. Однако вклад Ф.Л. Шапиро в формирование научной программы лаборатории был столь велик, что в течение еще долгих лет его ученики продолжали развивать работы, начатые под его руководством.

Директор был доступен, и любой из сотрудников мог к нему зайти. Я помню, как Илья Михайлович возмущался, когда его новая секретарша пыталась ввести «регулируемый допуск» посетителей в кабинет директора – в общем-то, обычный в большинстве случаев порядок.

В кабинете, помимо письменного стола самого Ильи Михайловича, стоял еще небольшой стол для заседаний (он же для чаепитий) и отдельный маленький столик, за которым и велись научные разговоры. Нередко случалось, что Илья Михайлович не приглашал сотрудников к себе, а сам посещал их в их рабочих комнатах. Этот же порядок существовал и в его отношениях с секретарем[38]. Кнопки вызова секретаря в его кабинете просто не было. Он считал это невежливым и при необходимости выходил в приемную и просил секретаря зайти. Нередко при этом сам же и вносил в кабинет пишущую машинку – нельзя же было позволить делать это даме!

Отец и сын. Нейтронная школа в Алуште. Октябрь 1986 г.

В течение тех лет, что Илья Михайлович возглавлял Лабораторию нейтронной физики, он много раз бывал за границей. Это были как чисто научные визиты, в результате которых возникали и укреплялись научные связи лаборатории, так и поездки для участия в многочисленных конференциях. Отдельно упомяну о его участии во встречах Нобелевских лауреатов в г. Линдау на Боденском озере, где он также выступал с научными докладами. В последние годы жизни он участвовал в Пагуошском движении ученых, сыгравшем определенную роль в прогрессе политики разрядки, приходившей на смену холодной войне.

6. Братья Франк

Рассказывая о послевоенном периоде жизни Ильи Михайловича, я почти не упоминал о его старшем брате Глебе. Между тем, связь между братьями была настолько тесной, а роль их обоих в истории отечественной науки столь значительна, что в рассказе о любом из них необходимо хотя бы пунктирно обозначить и историю жизни второго.

Илья был младшим братом и всю жизнь ощущал себя именно таковым. Глеба он не просто ценил – он им восхищался, считая его ярче и талантливее себя. Это очень хорошо видно из очень личных воспоминаний о брате, написанных им вскоре после смерти Глеба Михайловича. Вероятно, и в семье первенец Глеб был любимым ребенком.

Выше я коротко касался роли братьев в Эльбрусских экспедициях, организованных по инициативе Глеба. Коротко упомянул и о довоенном периоде жизни Глеба Михайловича. Братья с их семьями вместе были и в эвакуации. Незадолго до смерти Илья Михайлович рассказывал об этом биографу Глеба З.П. Грибовой.

«В Казани мы жили порознь, и приехал Глеб туда не сразу. Лидия Борисовна с Асей (жена и дочь Г.М. – Прим. А.Ф.) уехали в Казань раньше, вместе со мной, с эшелоном ФИАНа, и жили там в небольшой комнате. Глеб всех знал, и его очень многие знали. До сих пор я встречаю людей, которые говорят: «А, Вы – брат Глеба Михайловича».

Будучи очень похожими внешне, братья были очень разными. Брызжущий какой-то внутренней энергией Глеб был прирожденным лидером, вовлекавшим сотрудников в водоворот своих идей и начинаний. Илье, напротив, была свойственна внутренняя сосредоточенность и некоторая погруженность в себя. При этом обоих отличала необыкновенная порядочность и интеллигентность. И биографии у них схожие.

Глеб Михайлович скончался 10 октября 1976 г. Воспоминания о брате, написанные Ильей Михайловичем вскоре после его смерти, полны любви и уважения.

7. Отец физика

В течение моей жизни меня много раз спрашивали, в какой степени отец повлиял на мое решение стать физиком. Честно говоря, сейчас мне трудно однозначно ответить на этот вопрос. Я вполне уверен, что прямо он никогда не давал мне такого совета. Но, очень уважая отца и понимая значительность его личности, я, конечно, не мог быть свободным от его влияния. А вот в чем я вполне уверен, так это в том, что естественное желание выбрать для себя отцовскую профессию не было ни единственным, ни, вероятно, главным фактором, определившим мое решение.

Мне и моим школьным друзьям очень повезло с учителем физики. С благодарностью вспоминаю теперь Анну Сергеевну Александрову, которая смогла понять наше серьезное отношение к предмету и с широтой, не очень характерной для школьного учителя, не пыталась ограничить нас рамками программы. Напротив, когда в десятом классе она готовила нас к выпускному экзамену, то фактически передала ведение уроков небольшой группе учеников, среди которых был и я. На каждом уроке двое-трое из нас должны был рассказать для всего класса какой-то раздел программы. Большинство из нас пользовались тогда не школьным учебником физики, а более серьезными пособиями, среди которых был, разумеется, трехтомный курс общей физики Г.С. Ландсберга. Анна Сергеевна это вполне приветствовала, но в интересах класса рассказывать мы должны были то, что входит в программу. При этом для нас – выделенных таким образом «физиков», существовало только две оценки: если не 5, то 2. Этим подчеркивалось, что спрос с нас особый. Справедливости ради замечу, что при подведении итогов наши двойки куда-то исчезли.

Что касается влияния отца на мое школьное образование, то оно не было существенным. Кроме упоминавшейся уже мной поездки в Дубну, я могу вспомнить лишь один эпизод такого рода. Будучи в одном из старших классов и начав читать книжки по физике, я обнаружил, что меня очень ограничивает недостаточность математического образования. В школе мы изучали только элементарную математику, и встречавшиеся в книгах по физике символы дифференцирования и интегрирования нередко ставили меня в тупик. Поэтому я попросил отца посоветовать мне книгу, в которой я мог бы найти несложное изложение этих понятий. Он очень обрадовался и немедленно достал с полки томик, на обложке которого значилось: Проф. М. Л. Франк. «Элементы высшей математики». Эту замечательную книгу моего деда я храню и поныне.

Разумеется, при моем поступлении в университет не могло быть и речи ни о какой протекции со стороны отца. Это категорически противоречило бы его принципам, да и в нашей среде это тогда считалось зазорным. И… едва не привело к небольшой катастрофе. Мы оба никак тогда не могли предполагать, что на экзамене по физике я попаду к весьма специфическим экзаменаторам, назначением которых было отсеивать нежелательных абитуриентов. Положения спас не отец, а моя двоюродная сестра Ася (Анна Глебовна Франк), учившаяся тогда на пятом курсе физфака и пришедшая проведать меня на экзамене. Она уже многое понимала в механизме отбора при приеме в МГУ, и благодаря ее пожарным мерам я сдавал экзамен другому преподавателю. Впрочем, вопросы экзаменационного билета показались мне несложными, по моему собственному впечатлению отвечал я хорошо, и пятерка была заслуженной. Причины же моего попадания в «черный список» стали мне яснее позже, когда я сопоставил фамилии наших лучших кружковцев, провалившихся на экзамене по физике.

К его помощи я обратился впервые в начале 1961 г., когда учился на третьем курсе. Во время подготовки к зимней сессии я обнаружил, что совершенно не способен заниматься. Причины для этого были. Предыдущей осенью я серьезно переболел, и, кроме того, очень тяжело переживал недавнюю смерть мамы. Университетские врачи настоятельно рекомендовали мне сделать перерыв в учебе. Мысль о связанной с этим потерей целого года меня пугала, и я, кажется, нашел правильный выход: попросил отца помочь мне устроиться лаборантом на высокогорную станцию по изучению космических лучей. При этом я справедливо полагал, что горы помогут мне восстановить здоровье, а работа лаборантом даст полезные практические навыки. Отец горячо поддержал мое решение и обратился к Нату Леонидовичу Григорову, лаборатория которого вела интенсивные исследования на станции космических лучей на горе Арагац в Армении. Это был первый раз, когда отец помог мне в моей профессиональной жизни. Несколько месяцев я проработал на Арагаце, и работа эта доставила мне громадное удовольствие. И проблемы со здоровьем также ушли в прошлое. А отец очень радовался, что на Арагаце мне пришлось налаживать большую камеру Вильсона, и вспоминал, как в 1934–35 гг. годах сам работал с камерой Вильсона на Эльбрусе, в том числе и с тем же Н. Л. Григоровым. «Бывают странные сближения»...

Я провел в лаборатории два или два с половиной года. Моим непосредственным руководителем был В.И. Лущиков, но душой дела был, конечно, Федор Львович. Я получил задание и список литературы, с которой мне следовало ознакомиться. Сотрудники группы, в которую я попал, были очень заняты. Так что меня особенно не опекали, но и никогда не отказывали в помощи, если я сам обращался с такой просьбой. При этом никто никогда не напоминал мне, что я сын директора.

Отца в лаборатории я почти не видел и за редким исключением не заходил к нему в кабинет[39]. Встречал его на семинарах, а по всем научным вопросам общался со Славой Лущиковым и Федором Львовичем. Но лично мы были близки. Я ведь и жил в Дубне в его коттедже. Часто мы вместе бывали в Доме ученых. При этом я не помню, чтобы мы когда-нибудь обсуждали мою работу, которой я был очень увлечен. Сомневаюсь, что он спрашивал о моих успехах и у Федора Львовича. Вот такой стиль отношений – почти незнакомые люди на работе и отец и сын в частной жизни – продолжался у нас на протяжении довольно длительного времени. Слишком длительного.

Заканчивая кафедру элементарных частиц и находясь под сильным впечатлением от прекрасных лекций Бруно Максимовича Понтекорво, я решил посвятить себя физике нейтрино. В то время было принято решение о строительстве в Советском Союзе нейтринной обсерватории, для чего в ФИАНе организовывалась специальная лаборатория. В числе нескольких своих однокурсников я поехал к ее руководителю Г.Т. Зацепину, который как раз тогда начал набирать новых сотрудников. После собеседования Георгий Тимофеевич сказал мне, что хочет меня принять, но об окончательном решении сообщит позже. Однако через несколько дней он сообщил, что с моим приемом на работу возникли непреодолимые трудности, и он бессилен что-либо сделать. Остальные кандидаты, за единственным исключением, были приняты. Я был обескуражен. Огорчен был и отец. И тогда он помог мне второй раз. Он сказал, что работы по физике нейтрино планируются также и в Курчатовском институте[40], и что если я хочу этим заниматься, то он, возможно, сможет мне помочь, поскольку отдел ядерной физики возглавляет там хорошо нам знакомый Леонид Васильевич Грошев. Я согласился и был принят. В этом институте я проработал более 25 лет, причем в течение этого времени несколько раз менял научную тематику.

Примерно с 1969 г. я начал работать в лаборатории Бориса Григорьевича Ерозолимского, которая занималась изучением распада поляризованных нейтронов. Познакомившись с моим новым руководителем, я узнал, что в конце 40-х годов он был дипломником у моего отца[41]. Таким образом, если считать научные поколения, то я в некотором роде оказался внуком своего отца. Экспериментальная работа велась на реакторе ИАЭ, и естественно, что я проводил там много времени. А на соседнем пучке работали дубненцы. Дело в том, что после открытия ультрахолодных нейтронов в Дубне, работы по их изучению были продолжены на более мощном реакторе ИАЭ. Велись они объединенной группой под руководством Л.В. Грошева и Ф.Л. Шапиро. Несколько раз я встречал там Федора Львовича, но чаще и теснее общался с хорошо знакомыми мне по Дубне Славой Лущиковым и Сашей Стрелковым. Таким образом, в самом буквальном смысле слова, я очень близко стоял к тематике ультрахолодных нейтронов, не предполагая еще, что в дальнейшем она станет для меня основной.

На пульте реактора

Думая теперь о причинах наших таких несколько странных отношений, полагаю, что в значительной степени виновником их был я сам. В течение многих лет мне были свойственны неуверенность в себе и профессиональная недооценка. Думаю, что, не вполне осознавая это, я невольно сравнивал себя с отцом. Сравнение, разумеется, было не в мою пользу, и, стесняясь, я избегал с ним научных разговоров. И очень много от этого терял.

Решающим же фактором, приведшим в конце концов к моему обращению к этой тематике, было мое участие в Нейтронной школе в Алуште в 1974 г. Об алуштинских школах, заслуга в организации которых целиком принадлежит Илье Михайловичу, я уже упоминал выше. Первая из них состоялась в 1969 г., и я узнал о ней только после того, как отец подарил мне сборник прочитанных там лекций. О второй школе я узнал заблаговременно. В институте было получено письмо от оргкомитета, где определялось число мест, выделенных для сотрудников ИАЭ. Поскольку школа была международной, а институт режимный, то участие в ней строго регламентировалось, и соответствующие списки должны были утверждаться в министерстве. Чиновники сочли, разумеется, что физики просто хотят съездить отдохнуть в Крым за государственные деньги, и, блюдя государственные интересы, число участников сократили. Несколько человек, в том числе и я, были из списка исключены. И тут отец снова мне помог. Это был третий и, насколько я помню, последний раз, когда его помощь оказалась весьма существенной для моей научной судьбы. Он сказал мне, что если я получу разрешение на участие в школе, то смогу поехать за счет оргкомитета, и, кажется, даже написал по этому поводу какую-то бумагу. С некоторым трудом[42] такое разрешение было получено, а что касается финансовой стороны моей поездки, то думаю, что отец просто сам за нее и заплатил.

 В кабинете И.М. Франка (1986 г.) Слева направо: В.И. Лущиков, Ю.М. Останевич, Е.П. Шабалин, Ю.С. Язвицкий И.М. Франк, В.Д. Ананьев

Наши отношения определенно изменились после защиты мной кандидатской диссертации в 1976 г. Проходила она в Институте теоретической и экспериментальной физики (ИТЭФ), поскольку в моем институте были в то время какие-то формальные трудности с ученым советом. С большим трудом уговорил я отца прийти. После некоторых колебаний он согласился. В ИТЭФ мы поехали раздельно. Отец вошел в зал в последний момент, когда все уже заняли свои места, и сел где-то сзади. Сразу же после моего доклада он ушел, не желая оказывать своим присутствием какое-либо воздействие на выступавших. Возвращаясь домой после защиты, с волнением ожидал я его реакции. Ведь раньше он ни разу не присутствовал на моих докладах и вообще никогда не видел меня в рабочей обстановке. Услышанной от него короткой и сдержанной фразой я горжусь и поныне. Мне кажется, что с того дня к его чувству отцовской любви ко мне добавилось, и сохранилось навсегда, чувство профессионального уважения. Впрочем, искреннее уважение к коллегам было вообще ему в высшей степени свойственно. Со своей стороны, я тоже стал более свободно говорить с ним о науке.

Разумеется, продолжал я сохранять интерес и к работам по изучению фундаментальных свойств нейтрона, которым были отданы десять лет жизни. Однажды (вероятно это было в середине 1981 г.) отец пригласил меня приехать к нему в лабораторию в Дубну, не объясняя цели такого визита. Помимо меня, он позвал в свой кабинет несколько ведущих сотрудников лаборатории. Обратившись к нам с шуточным «господа сенат», он напомнил, что в следующем 1982 году исполнится 50 лет с момента открытия Чэдвиком нейтрона. Этому событию, сказал он, надо посвятить специальный сборник, а предварить его выход следует серией статей в журналах «Успехи физических наук» и «Атомная энергия». Тут же он распределил, кому и на какую тему следует написать. К моему удивлению, задание получил и я. Он предложил мне написать статью о фундаментальных свойствах нейтрона. Позже, уже дома, я спросил, почему он не выбрал для этого другого физика, что по ряду причин представлялось мне более естественным. Он коротко ответил: «Ты это сделаешь лучше». Возражать я не стал, хотя и не был уверен в его правоте. Моей статьей «Фундаментальные свойства нейтрона: пятьдесят лет исследований» он остался доволен. В мае 1982 г. вместе с другими она была опубликована в журнале и в вышедшем в 1983 г. сборнике «Нейтрон». Там же была опубликована и статья Ильи Михайловича «Полвека нейтронной физики». Поскольку во время подготовки сборника к печати отец серьезно болел, а составитель книги В. Я. Френкель жил в Ленинграде, мне вместе с коллегами из Дубны пришлось взять на себя значительную часть труда по ее изданию. Пожалуй, это был единственный случай, когда мне пришлось выполнять прямое поручение отца.

 В кабинете у схемы реактора

Надо сказать, что к тому времени у меня уже не раз возникала мысль, что теперь, имея уже некоторое собственное научное имя, я вполне мог бы вернуться в Дубну, чтобы немного помочь отцу. После описанного инцидента нам обоим стало ясно, что думать об этом не следует.

Кадровые решения были приняты, и привели они к полной остановке нашей инженерной деятельности. Зато мы освободились для занятий наукой. Начав эксперименты по нейтронной микроскопии на реакторе Курчатовского института, мы позже перенесли их на новый источник УХН в Ленинградском институте ядерных исследований в Гатчине. Трудности работы в чужом институте существенно облегчались для нас присутствием там Б.Г. Ерозолимского, переехавшего к тому времени в Гатчину. В последующие годы мы многое сделали, и на очередной Нейтронной школе в Алуште в 1986 г. я, по приглашению отца, прочел лекцию о нейтронной микроскопии на УХН. Тремя годами позже я впервые попал на международную конференцию в Гренобле. Там я впервые делал доклад на английском языке и думал тогда, что это самое трудное выступление в моей жизни. Я был приятно удивлен тем, что многие присутствующие меня заочно знают, а наши результаты воспринимаются с интересом и уважением. По возвращении отец сказал мне: «Ты еще не понимаешь, насколько важной окажется для тебя эта поездка». И он был прав.

 Портрет (фото Ю. Туманова). Конец 1980 годов

Известие о смерти отца 22 июня 1990 г. застало меня на реакторе в Гатчине. На следующий день, 23 июня, Лаборатория нейтронной физики готовилась отмечать 30-летие со дня пуска первого ИБРа. Вместо этого спустя пару недель в Дубне состоялся семинар памяти И.М. Франка. Я счел для себя необходимым на нем выступить. И именно этот доклад и оказался труднейшим в моей жизни.

Каждый раз, заканчивая очередную свою работу, я думаю о том, что бы сказал мне о ней отец. И иногда слышу.


Литература

 

1.                    И. М. Франк. Михаил Людвигович Франк. Историко-математические исследования. Выпуск XXII, 1982 г. с. 266–293.

2.                    Сергей Иванович Вавилов. Очерки и воспоминания. М.: Наука, 1979.

3.                    И. М. Франк. Что мы хотим рассказать о Сергее Ивановиче Вавилове. В кн: Сергей Иванович Вавилов. Очерки и воспоминания. Издание третье, дополненное. М.: Наука, 1991.

4.                    И. М. Франк. Отрывки воспоминаний разных лет. В кн: Воспоминания о И. Е. Тамме. М.: Наука, 1987.

5.                    И. М. Франк. Леонтович и школа Мандельштама. В кн: Воспоминания об академике М. А. Леонтовиче. М.: Наука, 1990.

6.                    Илья Михайлович Франк. К 90-летию со дня рождения. Под общей редакцией В. Л. Аксенова. Составитель А. С. Гиршева. Издательство ОИЯИ 98-164. Дубна, 1998.

7.                    Филипп Буббайер. С. Л. Франк. Жизнь и творчество русского философа. Москва, РООСПЭН, 2001.

8.                    И. М. Франк. Воспоминая о брате Г. М. Франке. Семейный архив Франков.

9.                    Т. Франк. В сборнике «Памяти Виктора Франка». Лондон, 1974.

10.                В Сб.: Лубянка. Сталин — ГПУ — ОГПУ — НКВД. Январь 1922 — декабрь 1936. Москва, Материк, 2003.

11.                З. П. Грибова. Глеб Михайлович Франк. М.: Наука, 1977.

12.                И. М. Франк. Воспоминания студенческих лет. В сб. [2]

13.                И. М. Франк. Физики о С.И.Вавилове. УФН, т.111, 1973, с.173.

14.                Илья Михайлович Франк. В Серии: Библиография ученых СССР. М.: Наука, 1979.

15.                Г. М. Франк. Биологическое действие ультрафиолетового света. Тр. Всесоюзн. конф. по изучению стратосферы. 31 марта — 6 апр. 1934. М.; Л: Изд-во АН СССР, 1934, с. 553–-558.

16.                Труды Эльбрусской экспедиции 1934 и 1935 гг. М.; Л: Изд-во АН СССР, 1936.

17.                И. М. Франк. Начало исследований по ядерной физике в ФИАН и некоторые современные проблемы строения атомных ядер. УФН, 91, 1967, с. 11–27.

18.                http://ggorelik.narod.ru/OralHistory/Interviews/NADobrotin.htm

19.                И. М. Франк. О когерентном излучении быстрого электрона в среде // Проблемы теоретической физики. М.: Наука, 1972, с. 350.

20.                И. М. Франк. Отрывки воспоминаний разных лет // Воспоминания об Игоре Евгеньевиче Тамме. М.: Наука, 1981, с. 236.

21.                И. М. Франк. Излучение Вавилова — Черенкова. Вопросы теории. М.: Наука. 1988.

22.                Г. Е. Горелик. Москва, физика, 1937 год // Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии Наук СССР. М.: Наука, 1995, с. 54–75.

23.                И. М. Франк. Вспоминая годы войны // Дубна: наука содружество, прогресс. 1985. №19. 8 мая; печатается в настоящем сборнике.

24.                И. М. Франк. Несколько слов о В. И. Векслере. //Воспоминания о Векслере. М.: Наука, 1987, с. 7–13.

25.                Б. М. Вул. ФИАН в годы войны // Вестник АН СССР. 1975, с. 34–41.

26.                http://ggorelik.narod.ru/OralHistory/Interviews/ISShapiro.htm

27.                И. М. Франк. Федор Львович Шапиро // Ф. Л. Шапиро. Собрание трудов. Нейтронная физика. М.: Наука. 1976, с. 5–14.

28.                Памяти Сергея Ивановича Вавилова. М.: Издательство Академии наук. 1952.

29.                А. М. Блох. Советский Союз в интерьере Нобелевских премий. М.: Физматлит, 2005.

30.                Б. М. Болотовский // Природа, 2004, №7, с. 31–34.

31.                    Б.М. Болотовский // Природа, 2004, №7, с. 31-34.

32.                Семинар памяти академика И. М. Франка. (Дубна, июль 1990 г.). ОИЯИ, 92-185, Дубна, 1992 г.

33.                И. М. Франк. Излучение Вавилова—Черенкова. Вопросы теории. М.: Наука, Главная редакция физико-математической литературы. 1988 г.

Примечания



[1] Это двустишие А. Ахматовой Илья Михайлович выбрал в качестве эпиграфа к своим воспоминаниям о брате Глебе Михайловиче Франке.

[2] На авантитулах книг этой серии, изданных после 1987 г. значится: Серия «Ученые СССР. Очерки, воспоминания, материалы. Серия основана в 1986 г. ». В числе членов редколлегии имени И.М. Франка нет.

[3] В семейном архиве имеется также рукопись воспоминаний Ильи Михайловича о брате Глебе.

[4] В 1973 году Илья Михайлович был в командировке в Мюнхене и разыскал эту церковь. К его удивлению и радости, в церковной книге сохранилась запись о венчании его родителей.

[5] Сам факт наличия сведений о столь далеких предках действительно представляется удивительным, тем более что речь идет о вполне обычной и отнюдь не родовитой семье. Напомню, что Петр Макарович был дедом моей бабушки, а сам я тоже давно уже дед.

[6] Глеб Михайлович Франк родился 24 мая (11 мая по старому стилю) в Нижнем Новгороде, где жили родители Елизаветы Михайловны.

[7] Написано в 1979-80гг.

[8] На самом деле они были почти ровесниками. Виктор Франк родился 13 апреля 1909 г. (прим. А.И.Ф.).

[9] Это не совсем так. О встрече И.М. с Виктором Франком в 1958 г. я расскажу ниже. Кроме того, мне известно о встрече Глеба Михайловича с другим сыном Семена Людвиговича – Василием Семеновичем. В конце 80-х годов, то есть после того, как были написаны эти воспоминания, Илье Михайловичу удалось встретиться с дочерью С.Л. Франка Натальей Семёновной. (прим. А.И.Ф.).

[10] И.М. и не мог этого помнить, поскольку знал дядю с раннего детства. В семейном архиве имеется фотография Павла Михайловича с Глебом и совсем маленьким (менее года) Ильей (прим. А.И.Ф.).

[11] Внук Семена Людвиговича Питер Скорер показал мне такую же фотографию из своего семейного альбома с подписью, позволяющей установить место и дату (прим. А.И.Ф.).

[12] См. также [7].

[13] Сегодня живы внуки и правнуки Семена Людвиговича, в большинстве своем сохраняющие тесную связь с Россией.

[14] В июле 2005 г. внук Семена Людвиговича Сергей Васильевич Франк, празднуя свое 50-летие, собрал значительную часть большой семьи Франков в своем доме в Германии. Там снова встретились потомки Семена и Михаила Франков.

[15] Вероятно, поэтому сохранившиеся свидетельства существовавшей в последующие годы переписки между братьями Михаилом и Семеном носят весьма отрывочный характер.

[16] Директором санатория был известный врач-климатолог Петр Васильевич Изергин. Воспоминания о нем и о санатории им. Боброва, написанные его невесткой С.Н. Изергиной, имеются в нашем семейном архиве.

[17] Это сравнение не должно нас удивлять, ведь в то время в Крыму английских солдат не надо было долго искать.

[18] Илья Михайлович также был на этом совещании и впоследствии очень жалел, что не познакомился с присутствовавшим там К.Э. Циолковским.

[19] Подробнее о результатах этих работ см. книгу З.П. Грибовой.

[20] Камера Вильсона с гелиостатом испытывалась в Ленинграде. В городских условиях оказалось удобным вести эту работу на крыше дома. Имеется фотография.

[21] В этой же квартире жил и Л.В. Грошев с семьей. Наша семья выехала из этой квартиры в 1947 г.

[22] В интервью Горелику Н.А. Добротин вспоминал, что эта работа началась ранее, еще в Ленинграде.

[23] По словам Н.А. Добротина, она была сделана единственным тогда механиком института.

[24] И.М. имеет в виду работу Черенкова, опубликованную в ДАН СССР, 1934, т. 2,с. 451.

[25] Хотя я давно знал об этом факте, роль ассистента стала мне яснее лишь после ознакомления с работами П. А. Черенкова. Напомню, что измерения проводились методом гашения, и наблюдатель фиксировал момент, когда адаптированный глаз начинал видеть свет. Для исключения субъективного фактора манипуляции с прибором, такие как поворот поляризующей призмы или перемещение оптического клина, производились ассистентом без ведома наблюдателя.

[26] Можно предполагать, а Н.А. Добротин утверждает это с определенностью, что идея об использовании магнитного поля исходила от Ильи Михайловича, тем более что в это время в свой работе с Л.В. Грошевым он использует электромагнит.

[27] И.М. Франк имеет в виду картину ИВЧ, основанную на принципе Гюйгенса, которая приводит к формированию конусообразной поверхности волнового фронта – огибающей сферических волн, излучаемых движущимся электроном.

[28] В разное время библиотека носила названия Библиотека Социалистической академии общественных наук, Библиотека Коммунистической академии, Фундаментальная библиотека общественных наук АН СССР. Ныне Фундаментальна библиотека ИНИОН РАН.

[29] С.В. Успенская. Интервью автору 1 сентября 2007 г.

[30] Олег Николаевич Вавилов – племянник Сергея Ивановича и сын известного биолога академика Николая Ивановича Вавилова, репрессированного сталинским режимом. Именно О.Н. Вавилов впервые узнал о смерти своего отца в Саратовской тюрьме в январе 1943 г. Олег Николаевич погиб при сомнительных обстоятельствах во время своего отпуска на Кавказе в 1946 г.

[31] Л. В. Грошев был избран членом Датской Академии наук в 1965 г.

[32] Я нашел подтверждение этому в книге А. М. Блоха [29] (стр. 539). Это письмо Управляющего делами АН СССР в МИД от 26.11.1958, т. е. за две недели до поездки, в котором в числе лиц, направляемых в Стокгольм для участия в Нобелевской церемонии, упомянуты и мы с Евгением Игоревичем Таммом. Следовательно, предварительное согласие на нашу с ним поездку имелось.

[33] Подробнее об истории ОИЯИ и его нынешнем состоянии см. [31].

[34] Воспоминания Ю.Я. Стависского о создании ИБРа опубликованы в сборнике [31], с. 18.

[35] Я благодарен В.Д. Ананьеву, который любезно предоставил мне ксерокопию этой страницы пультового журнала. В статье об истории ЛНФ, опубликованной в книге [31], почему-то нет никакого упоминания об участии Ильи Михайловича в пуске реактора ИБР.

[36] Копия одного такого приказа (вероятно, не единственного) № 825 от 26.11.81 имеется в архиве Ильи Михайловича.

[37] Александр Павлович Кобзев написал воспоминания о работах этой группы и участии в них Ильи Михайловича.

[38] Теплые воспоминания об этом написала Наталья Андреевна Малышева.

[39] В кинофильме о И.М. Франке, выпущенным телевизионным каналом «Культура», утверждалось даже, что для меня якобы существовал запрет на посещение отцовского кабинета. Это, разумеется, журналистский перехлест. Такого запрета не было, да и быть не могло.

[40] Институт Атомной энергии (ИАЭ) им. И.В. Курчатова.

[41] Б.Г. Ерозолимский недавно написал об этом короткие воспоминания.

[42] Сегодня уже трудно понять, насколько нестандартной была эта ситуация. Когда физики просятся в командировку в Крым за счет института, то тут чиновникам все понятно. Они и сами съездили бы, а кое-кто и поехал. И порядок ясен: разрешили – оформит командировку и поедет, не разрешили – не поедет. А здесь было полное выпадение из правил: разрешите, а денег и командировки не надо. Тогда – зачем? Встретиться с кем-то из иностранцев? Подозрительно. Помог мне ученый секретарь института С.Х. Хакимов.

 
К началу страницы E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1950




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer1/Frank1.php - to PDF file

Комментарии: