"Альманах "Еврейская Старина"
Октябрь-декабрь 2009 года


Арон Перельман

Воспоминания

Содержание выпуска

От составителей

Проект к моим воспоминаниям

Мой отец

Наши праздники

С.М. Дубнов

«Еврейский мир»

Ю.И. Гессен

Закат еврейского Петербурга

В издательстве «Брокгауз и Ефрон»

[В советских издательствах (отрывок)]

Указатель имён

Список сокращений

 

(к предыдущему разделу  <<<  |  >>> к следующему разделу)

«Еврейский мир»

Замысел беспартийного журнала. – А.И. Браудо. – Кадеты, эсеры и сионисты в редакции «Еврейского мира». – Споры о языке и общине. – А.Г. Горнфельд. – Раскол в редакции и закрытие журнала.

Живя за границей, я сотрудничал с петербургским журналом «Еврейская жизнь»[1] – вел там заграничную хронику и поместил несколько статей. Уже тогда у меня имелась связь и с журналом «Рассвет»[2]. Приехав в Петербург в августе 1906 года, я зашел в его редакцию. Редактор А.Д. Идельсон принял меня как старого знакомого, хотя прежде мы не встречались, а от сионизма я к тому времени уже отошел. Он предложил мне продолжать участвовать в «Рассвете» – я согласился и дал статью, направленную против «антижаргонизма» Клаузнера. Идельсон статью принял, но затем без моего ведома «смягчил» ее, – и я прекратил писать для этого журнала.

В редакции «Рассвета» я встретился со старым знакомым по Одессе Я.Н. Теплицким. Он работал тогда в эмиграционном отделе ЕКО и познакомил меня с Г.М. Португаловым, работавшим там же. Оба они состояли сотрудниками «Рассвета» и были недовольны позицией журнала в вопросах еврейской культуры: по их мнению, она не соответствовала Гельсингфорсской программе, принятой на незадолго до того состоявшемся сионистском съезде[3]. Теплицкий и Португалов стали уверять меня, что такое отношение к линии журнала разделяют многие его сотрудники, и предложили принять участие в созываемом ими совещании недовольных для обсуждения программы издания и возможного изменения состава его редакции. Я отказался, так как не считал себя, отошедшего от сионизма, вправе участвовать в обсуждении программы партийного журнала, однако со своей стороны предложил подумать о создании беспартийного литературно-научного журнала, в котором могли бы участвовать представители разных течений русского еврейства, за исключением поборников ассимиляции. Это предложение моими собеседниками было принято.

Я вызвался привлечь к делу Дубнова, Браудо и Ратнера, с которыми к тому времени находился в более или менее дружеских отношениях. Португалов взялся найти издателя. Но все его попытки в этом направлении ни к чему не привели. Тем не менее от мысли создать журнал мы не отказались и время от времени при встречах продолжали обсуждать свой план.

Наконец летом 1908 года мы решили организовать этот журнал на общественных началах. Мы составили циркулярное письмо и от имени фактически не существующей еще редакции «Еврейского ежемесячника» (так мы предполагали назвать наш журнал) разослали его предполагаемым сотрудникам и некоторым петербургским общественным деятелям. Не знаю, сохранился ли еще где-нибудь этот текст, и потому привожу его по имеющемуся у меня экземпляру.

«Тяжелое положение, – писали мы, – переживаемое в настоящее время русским еврейством, разгром общественных и ослабление национальных сил обязывают еврейскую интеллигенцию так или иначе реагировать на это явление: искать причины наступившей слабости, противодействовать ее дальнейшему развитию и доискиваться методов ее лечения.

Найти причины кризиса можно только путем всестороннего, объективного изучения социального материала, представляемого всем комплексом еврейской жизни в ее внутренних и внешних проявлениях, и беспристрастным исследованием всего пережитого, а укрепить национальный организм мы, в настоящее критическое время, можем и должны путем накопления национально-культурных сил.

Изучение еврейской действительности и накопление новых культурных сил – вот та подготовительная работа, которая может указать нам новые, не замеченные до сих пор пути. Приступить к этой работе – задача русско-еврейской интеллигенции. Задача велика, ответственна и неотложна.

Казалось бы, что теперь, во время общего смятения, при отсут­ствии возможности широкой политической работы, когда неволь­но освободившиеся силы могли бы отдаться объективному анализу пройденного пути, когда так необходимо раскрыть смысл переживаемого момента и осветить путь к будущему, – казалось бы, что русско-еврейская серьезная публицистика должна была бы играть руководящую роль в жизни народа. Между тем именно теперь, когда так велика нужда в серьезном литературном органе, который мог бы осуществить все указанные неотложные задачи, русско-еврейская периодическая печать почти совершенно уничтожена. Конечно, наблюдаемый в нашей политической жизни распад обусловлен, главным образом, общим политическим кризисом и дезорганизацией активных литературных сил. Однако, помимо общих причин, этот распад объясняется и специально – малочисленностью литературных работников и разобщенностью их среди различных партийных органов. Последнее явление, необходимое при нормальном строе жизни, приводит в нашей, еще не окрепшей, политичес­кой литературе к отрицательному результату: к отсутствию продуктов широкой публицистической мысли. А между тем в такой научной разработке жгучих вопросов еврейской жизни ощущается неудержимая потребность, культурная и национальная. И для удовлетворения ее нет иного пути, кроме пути объединения всех наличных литературных сил. Эту задачу поставила себе редакция «Еврейского ежемесячника», уже успевшая привлечь к себе некоторые лучшие силы русско-еврейской литературы.

Мы не хотели бы быть ложно понятыми и поэтому подчеркиваем, что не в единении или слиянии различных течений усматриваем мы нашу задачу, а в единении литературных сил. Мы хотим создать внепартийный орган, в котором культурные вопросы еврейской жизни займут главное место. От своих сотрудников редакция ожидает не партийной публицистики, а материала, опирающегося на объективные научные данные. Редакция стремится создать литературный и научный журнал не только по названию, но и по содержанию.

Но отказываясь от всякой партийной окраски, редакция, тем не менее, считает необходимым поставить известные рамки вокруг журнала, рамки достаточно широкие для того, чтобы различные течения могли найти в них место, но вместе с тем достаточно определенные, чтобы журнал из беспартийного не превратился в беспрограммный. Эти рамки редакция видит в лозунге борьбы за гражданское и национальное полноправие еврейского народа.

Уделяя место объективному изучению существующих в еврействе общественных течений, выходящих за рамки данной программы, и избегая при этом партийно-полемического тона, редакция не допус­тит, однако, уклонения вправо или влево от намеченных границ.

При таких условиях мы надеемся объединить вокруг нашего издания все наличные силы русско-еврейской литературы, всех тех, которые стремятся к плодотворной национально-культурной работе».

При помощи А.И. Браудо и С.М. Дубнова была организована небольшая группа, которая взяла на себя финансовые заботы о журнале. Наиболее активными ее членами были А.И. Браудо и В.С. Мандель. Участвовал в этой работе и сионист С.Е. Вейсенберг, а уж затем были привлечены М.М. Винавер и М.И. Шефтель.

К тому времени наступивший было застой в еврейской общественно-политической жизни начал преодолеваться. Петербургские еврейские партийные группы стали оживать. Вследствие этого задуманный нами план чисто научного и литературного издания перестал удовлетворять общественных деятелей, которых мы привлекли. Они потребовали, чтобы журнал уделял должное внимание и текущим общественно-политическим вопросам. Тем самым осложнилась задача организации редакции: для научно-литературного журнала вопрос о составе сотрудников и руководителе (в главные редакторы мы наметили Дубнова) решался значительно легче, чем для журнала общественно-политического. С изменением программы издания встал вопрос о привлечении в редакцию представителей различных групп и течений: надо было соблюсти «равновесие» в коллективе. Естественно, роль главного редактора журнала уже не могла сводиться к роли литературного и научного руководителя, он должен был обеспечить беспартийность журнала в межпартийной редакции.

Лично меня, стоявшего вне всяких петербургских партийных групп, привлекало научно-литературное издание, без «коалиционной» редакции и без необходимости постоянных компромиссов, без которых общественно-политический журнал с межпартийной редакцией невозможен. Такого же мнения держались Теплицкий и Португалов. Но поскольку мы согласились, хотя и без особого энтузиазма, на расширенную программу, пришлось сделать соответствующие выводы и по вопросу о составе редакции.

Первые организационные совещания происходили у Дубнова. Кроме хозяина квартиры, в них участвовали три инициатора журнала и Браудо. Ратнер в то время был уже за границей, его участие в редакционной коллегии было только номинальным. Вскоре в наш круг вошел также Ан-ский. С привлечением в финансовую комиссию Винавера и Шефтеля пришлось привлечь в редакцию и представителей Народной группы, возглавляемой Винавером.

Теплицкий и, главным образом, Португалов рекомендовали пригласить М.Л. Тривуса (Шми), которого Португалов характеризовал как наиболее терпимого «групписта» и как очень приличного и уживчивого человека. Иного мнения был Дубнов: он настаивал на привлечении Л.А. Сева и рекомендовал его как опытного редактора и широко образованного человека (сам Дубнов уклонялся от роли главного редактора и считал, что эту должность может занять Сев). Последняя кандидатура вызывала возражения не только со стороны Португалова и Теплицкого, считавших Сева заядлым антисионистом, но и со стороны Браудо и Ан-ского. Я не знал ни Тривуса, ни Сева, и относился к этому спору безразлично.

В конце концов были приняты и Тривус, и Сев. Таким образом, в составе редакции оказались С.М. Дубнов, А.И. Браудо, С.А. Ан-ский, Л.А. Сев, М.Л. Тривус, Я.Н. Теплицкий, Г.М. Португалов и я. Кроме того, числился еще М.Б. Ратнер. Все отделы журнала были распределены между членами редакции, причем каждый отдел обязательно должен был редактироваться двумя сотрудниками. Одним из этих двух обязательно должны были быть Дубнов или Сев. Председателем коллегии был избран Дубнов, мне передали секретарство и всю организационную часть.

В ноябре 1908 года редакция приступила к подготовке первых номеров журнала «Еврейский мир». Был разослан краткий проспект, подписанный всеми членами редакции, в котором сообщалось:

«"Еврейский мир" видит свою задачу в объективном исследовании научных, общественных и политических вопросов еврейства, в художественном воспроизведении еврейского быта и вообще в содействии развитию культурных ценностей нации.

Для выполнения этой задачи необходимо объединение наших литературных сил, ныне разбросанных между различными партийными течениями. "Еврейский мир", не отрицая законности общественной дифференциации, стремится к возможному объединению в общей культурно-национальной работе всех тех литературных деятелей, которые видят в свободном развитии еврейской нации и ее культуры основную цель своих программ.

Уделяя главное внимание всестороннему освещению жизни русского еврейства, переживающего в настоящее время сложный исторический кризис, "Еврейский мир" будет в то же время следить за жизнью и культурным творчеством нации во всех других местах. В этой области журнал будет с особым вниманием следить за великим фактором современности – эмиграционным движением и ростом двух новых центров еврейства, складывающихся в Америке и Палестине».

В январе 1909 года вышла первая книга журнала «Еврейский мир»[4].

Прежде, чем рассказать о нашей редакционной работе, я попытаюсь кратко охарактеризовать членов редакции и их взаимоотношения С.М. Дубнов, несмотря на большой интерес к журналу, старался по возможности ограничить свою работу в нем. Он не переставал твердить, что главная и основная цель его жизни – работа над «Историей евреев», а всякая другая работа отрывает его от этого. Аккуратно участвуя во всех наших совещаниях, он просил не загружать его редакционными заботами. Это было вскоре после его ухода из редакции Еврейской энциклопедии из-за разногласий с издателем и для того, чтобы всецело отдаться своему основному делу. Будучи идейным противником Народной группы, Дубнов сохранил дружеские отношения с Винавером. Он ценил несомненные таланты коллеги и считал его крупным общественно-политическим деятелем. Винавер, со своей стороны, всегда относился к Дубнову с максимальным вниманием и предупредительностью. В редакции Дубнов старался быть лояльным по отношению к Народной группе и ее представителям, которые сразу очутились там в недружелюбном окружении. В особенности он поддерживал их, когда дело касалось общей политики, поскольку здесь и сам примыкал к кадетской партии. Надо, однако, сказать, что «надпартийная» или «беспартийная» линия поведения ему редко давалась: будучи по темпераменту публицистом не без задора, он часто срывался с занятой позиции «надпартийного» арбитра.

Об А.И. Браудо надо было бы говорить особо и много. Хотелось бы посвятить ему особый очерк, но боюсь, что мне не удастся дать надлежащий портрет этого исключительного человека, одного из самых замечательных по душевным качествам людей, каких я встречал на своем долгом жизненном пути. Для этого нужно гораздо более умелое и сильное перо.

Незадолго до смерти А.Г. Горнфельда я уговаривал его писать воспоминания. В частности, мне хотелось, чтобы он написал о двух близких мне и любимых также им людях – об А.И. Браудо и С.Л. Цинберге. Мне хотелось, чтобы он оставил портреты этих двух столь разных, казалось бы, но столь близких по своим душевным качествам, благородству, скромности и неисчерпаемой работоспособности людей. Но Горнфельд был того мнения, что о петербургском периоде своей жизни ему писать не следует: он думал, что легче будет писать о детстве и ранней юности (оставил ли он такие записки, не знаю). Пользуюсь первым поводом, чтобы – хотя бы вкратце и по мере своих сил – рассказать о том, что я знаю о Браудо. Может быть, я последний из близко знавших его друзей. [После того, как этот очерк был мною написан, я узнал, что друзья Браудо выпустили в Париже в 1937 году сборник[5], посвященный его памяти. К моему глубокому сожалению, я не имел возможности ознакомиться с ним.]

Июль 1943

В русско-еврейской жизни самых последних лет XIX века и первых двух десятилетий XX века А.И. Браудо был одним из наиболее активных и беззаветно преданных своему народу деятелей. Всегда скромный, мало заметный для непосвященных, он без всякого шума, без лишних слов, систематически, изо дня в день отдавал свои силы и время делу еврейства, как он его понимал, на том участке, который считал в данное время наиболее актуальным. Надо ли было организовать общественное мнение Европы против гонений евреев царским правительством, надо ли было бороться внутри страны за равноправие и полноправие еврейства, надо ли было разоблачить гнусный процесс Бейлиса и обеспечить надлежащую судебную защиту обвиняемого, которая должна была перейти в обвинение против инициаторов процесса[6], надо ли было бороться против злостных наветов во время Первой мировой войны[7], надо ли было организовать помощь беженцам и насильственно выселенным из мест, близких к фронту, затевалось ли новое культурное предприятие, – А.И. всегда стоял в первом ряду наиболее активных деятелей. Его энергия была неисчерпаема. Но о его кипучей деятельности знали, как я уже сказал, весьма немногие. Помню, на Ковенском съезде[8], когда его имя было названо среди намеченных к избранию в Комитет общественных деятелей, сидевший рядом со мной за корреспондентским столом провинциальный журналист спросил своего соседа: «А кто такой Браудо?» «Должно быть, какой-то петербургский богач», – последовал ответ. Я не мог удержаться от смеха и на недоуменный вопрос моих соседей объяснил им, что этот «богач» живет на весьма скромный оклад библиотекаря петербургской Публичной библиотеки, еле сводит концы с концами и часто вынужден прибегать к мелким займам у приятелей, чтобы дожить до дня выплаты жалованья.

В Императорской Публичной библиотеке А.И. заведовал самым крупным в то время отделом –Rossica[9]. Кроме него в Библиотеке работал еще один еврей – А.Я. Гаркави. После Октябрьской революции Браудо оказался как-то в поезде в одном купе с военным моряком «из бывших». Тот заговорил с ним о нарождавшейся в то время Красной армии и с увлечением стал рассказывать о способностях «Лейбуша» и о его умении легко схватывать чисто военные вопросы[10]. Наконец, не подозревая, что его собеседник, старый видный работник Императорской Публичной библиотеки, типичный европеец по виду и по манерам, – еврей, моряк перешел на тему «еврейского засилья» и спросил: «А у вас в библиотеке "они" (евреи) тоже захватили все в свои руки?» «Кроме меня и Гаркави у нас нет евреев», – спокойно ответил Браудо.

Связи А.И. в ученом, литературном и чиновном мирах были огромны. У него, как у всякого человека, причастного к общественным делам, было много противников, но я никогда не слышал, чтобы кто-либо из них позволил себе сказать лично о Браудо что-нибудь плохое. Его реноме абсолютно чистого человека было вне сомнений для всех, знавших его.

Я познакомился с Браудо в конце 1906 года, вскоре мы сблизились, и наши дружеские отношения сохранились до конца его жизни, до его отъезда в заграничную командировку, откуда он уже не вернулся, скончавшись от паралича сердца в Лондоне. Последнее письмо от него я получил из Парижа, где жила его дочь. Письмо было грустное: дочери жилось плохо, да и он сам чувствовал себя неуютно в кругу старых друзей и знакомых – эмигрантов. К сожалению, переписка с Браудо, как и весь мой архив, исчезла в 1933 году[11].

Когда мы познакомились, я интересовался вопросом участия евреев в русском революционном движении и добивался разрешения работать в Рукописном отделе Публичной библиотеки, где хранились фонды нелегальной литературы. Для этого необходимо было согласие тогдашнего директора Библиотеки Д.Ф. Кобеко, либерального сановника, члена Государственного совета, придворного, сторонника еврейского равноправия. Дубнов познакомил меня с Браудо, а тот представил директору. Кобеко дал требующееся разрешение, заметив мне с ехидной улыбкой, что я зря трачу время и он-де знает точно и может меня уверить: участие евреев в революционном движении велико и несомненно для доказательства этого вовсе не требуются мои архивные изыскания, вопрос уже достаточно обследован и на основании гораздо большего материала, чем тот, который находится в Публичной библиотеке.

Между прочим, Кобеко рассказал А.И., как он, говоря с императрицей по еврейскому вопросу и считая, что на нее, воспитывавшуюся в Англии, произведет впечатление ссылка на эту страну, указал ей, что английские евреи давно уже пользуются равноправием. «Ну, а результаты, – парировала августейшая собеседница, – получились весьма печальные. Ведь они пролезли не только в нижнюю, но и в верхнюю Палату».

Работа Браудо в Публичной библиотеке немало способствовала его обширным связям в различных кругах петербургского общества. Кто раз встретился с ним, не мог не поддаться обаянию его личности. А.И. пользовался любовью и уважением как в кругах кадетской «Речи»[12] и народно-социалистического «Русского богатства», так и в кругах более левых элементов, до большевиков включительно.

Когда директор Департамента полиции Лопухин после своей отставки решил разоблачить Азефа, он связался с Бурцевым именно через Браудо. После ареста Лопухина А.И. некоторое время ждал ареста и короткое время даже не ночевал дома. Очевидно, у правительства не было тогда достаточных данных, чтобы привлечь Браудо к суду, однако «под подозрением» он остался до конца существования царизма.

В еврейской общественности Браудо занимал особое место. Происходя из интеллигентной ассимилированной семьи (отец был военным врачом и жил с семьей вне «черты оседлости»), в детстве и юности он почти не общался с евреями, еврейского языка и быта не знал. Учась в немецком университете в Юрьеве, он стал участвовать в еврейском студенческом кружке, а попав в Петербург, включился в еврейскую общественную жизнь.

Обширные связи в оппозиционных кругах, с одной стороны, и знакомство со многими видными чиновниками, с другой, давали Браудо возможность узнавать заранее о мероприятиях, подготовляемых царским правительством по отношению к евреям. Таким образом, среди петербургских соплеменников у него установилась репутация как бы уполномоченного еврейского общества по внешним делам. В отличие от барона Гинцбурга, на которого в официальном мире смотрели как на всееврейского ходатая, Браудо воспринимался в оппозиционной общественной среде как авторитетный представитель борющегося за свои права русского еврейства. Эта репутация укрепилась настолько, что и заграничные еврейские деятели смотрели на А.И. как на одного из наиболее осведомленных и признанных представителей русского еврейства.

Во время процесса Бейлиса, грозившего возродить средневековый навет и потому требовавшего внимания европейцев, Браудо – об этом знали очень немногие – был связующим звеном между русско-еврейской общественностью и зарубежными еврейскими деятелями. Бывало, в пятницу вечером А.И. выезжал курьерским поездом за границу для свидания с нужными людьми и уже в понедельник утром являлся в обычное время на службу, пропуская, таким образом, под каким-нибудь предлогом только один служебный день.

Когда произошла революция 1905 года, Браудо формально присоединился к петербургской еврейской Демократической группе, насчитывавшей десятка полтора членов. По существу, однако, он не принадлежал ни к одной группе, как не принадлежал и ни к одной русской политической партии. Если возможна «надпартийность», то Браудо был одним из редких ее представителей. Он был именно не внепартийным, а надпартийным: в строго парламентской стране такие люди занимают крупные государственные посты, пользуются всеобщим доверием и остаются на своих местах независимо от смены правительств.

После Октября он был назначен заместителем директора Публичной библиотеки и стал фактически единственным ее руководителем. Официально место директора одно время занимал Андерсон, бывший нововременец, перешедший в коммунисты. Браудо спас тогда чрезвычайно ценные фонды библиотеки от посягательств поляков[13]. Он принял экстренные меры и сообщил о них Ленину. Тот внимательно выслушал его и, улыбаясь, сказал: «Извините, Александр Исаевич, я не слышал, что вы мне сказали».

Кстати, расскажу о характерном для того времени эпизоде, смахивающем больше на анекдот. Как-то, когда я сидел у Браудо в его служебном кабинете, к нему явился молодой человек, представил мандат соответствующего учреждения и потребовал «списки всех книг, находящихся в библиотеке». Я с любопытством посмотрел не на этого человека, а на Браудо, ожидая его ответа. А.И. с обычным для него хладнокровием ответил: «Чтобы выполнить ваше требование, мне нужен большой штат квалифицированных работников и не меньше восьми-девяти месяцев сроку».

Выполняя фактически обязанности директора Публичной библиотеки, Браудо по своей скромности устранялся от формального занятия этой должности, несмотря на то, что она ему была предложена и он, по существу, был наиболее подходящим кандидатом на нее. Браудо считал, что во главе такого учреждения должен стоять ученый с крупным именем. По его предложению были приглашены Э.Л. Радлов и затем Н.Я. Марр. Но и при первом, и при втором реальное руководство Библиотекой оставалось в руках А.И. Браудо.

В Публичной библиотеке он пользовался всеобщей любовью. Сотрудники Браудо рассказывали мне, что он, никогда не оперируя своими правами начальника, умел стимулировать личным поведением и преданностью Библиотеке активность окружающих и их преданность делу.

Величайший интерес ко всяким общегосударственным вопросам и глубокая связь с русской культурой не отвлекали Браудо от еврейских интересов, не ослабляли его крепкую связь с еврейством. Характерно отношение Браудо к народному языку, к «жаргону», который вызывал такое раздражение у многих просвещенных евреев. В Одессе, где он – не помню точно, в каком году, – отдыхал на одном из Фонтанов[14], в пансионе за табльдотом двое из присутствующих обменялись несколькими фразами по-еврейски. Сидевший за столом русский радикал, старый знакомый Браудо, счел возможным сделать им замечание, что за общим столом не говорят на непонятном всем наречии. Между тем этот же радикал до того говорил с плохо говорившим по-русски соседом на французском языке. Браудо возмутило это замечание. «Вы что, как хозяин русской земли[15], не допускаете наречия малых национальностей, или вы действительно считаете, что за общим столом не следует говорить на языке, не понятном всем присутствующим? Но как же вы позволяете себе разговаривать за общим столом по-французски? Разве все, сидящие здесь, обязаны знать французский язык?»

А.И. не был идишистом, еврейского языка не знал и не только никогда не говорил по-еврейски, но и никогда не жил среди людей, говоривших на этом языке. Однако недостойное отношение некоторых еврейских интеллигентов к «жаргону» возмущало его. Он жалел, что не знает родного для еврейских масс языка, и не понимал, как можно относиться к нему высокомерно. Когда я однажды заспорил с его женой, Любовью Ильиничной, и ее близким родственником, известным в свое время московским адвокатом и общественным деятелем В.О. Гаркави, о национальном значении идиша, А.И. стал порицать их за то, что они, выросшие в еврейской среде в Вильно, так пренебрежительно относятся к родному «жаргону».

Л.И. Браудо происходила, как и В.О. Гаркави, из известной семьи виленских талмудистов Страшунов[16]. Тем не менее, эта интеллигентная, хорошая, воспитывавшаяся в семье со старыми традициями женщина, в первые годы замужества относилась, как она сама мне говорила, весьма критически, даже насмешливо к «еврейскому патриотизму» А.И. и лишь впоследствии поддалась его влиянию.

Незадолго до смерти, вернувшись после кончины мужа из-за границы, она с грустью рассказывала моей жене и мне о двух днях, проведенных в Берлине, по дороге из Парижа в Ленинград, в семье тогда уже покойного В.О. Гаркави. Гаркави, как я уже сказал, происходил из знатной семьи со старыми традициями, хорошо знал древнееврейский язык, даже старую письменность[17], и занимался еврейскими общественными делами. В его столовой висели портреты предков в традиционной национальной одежде. «Пусть там, наверху, – сказал он мне однажды (имея в виду свою дочь, бывшую замужем за русским дворянином Угримовым и жившую на верхнем этаже особняка), – не думают, что я стыжусь своих стариков. Я ими горжусь не менее чем они своими предками». [В.О. Гаркави был одним из тех старых «ассимиляторов», у которых идея ассимиляции уживалась с привязанностью к национальному прошлому и преданностью всем народным интересам. На каждого антисемита он смотрел как на личного лютого врага. Предложение явиться на поклон к попу и антисемиту Евлогию он, без сомнения, отверг бы с презрением. Смешанные браки – вероятно, когда он был моложе, – представлялись ему как браки между людьми, «освободившимися от религиозных и национальных предрассудков». Но «освобождение», думалось ему, будет обоюдное, на основе равноправия. Результаты такого опыта в его семье поколебали, надо полагать, его веру в «равноправие» и обоюдное «освобождение от религиозных и национальных предрассудков» при смешанных браках. И это, должно быть, пришлось Гаркави не по вкусу. В то время, когда я с ним встречался, он с особой болезненностью переживал всякое проявление национального неравенства и с острой ненавистью относился к антисемитизму и антисемитам. Я как-то купил при нем на улице очередной номер газеты «Новое время» Суворина. «Зачем вы своими деньгами поддерживаете этого людоеда? – сказал Гаркави с укоризной. – Я тоже читаю эту газету, чтобы знать, что они пишут о нас. Но чтобы я содействовал ей хотя бы пятаком – этого Суворину не дождаться!».]

Как-то раз Дубнов, Браудо и я одновременно были в Москве и завтракали у Гаркави. После завтрака хозяин дома шутливо предложил А.И. совершить застольную молитву, которую полагается совершать, когда три еврея едят вместе: он потешался над Браудо, который понятия не имел о том, что значит «мешумен беншн»*.

У вдовы и дочери этого Гаркави Л.И. Браудо и остановилась в Берлине, на обратном пути в Ленинград. Угримовы вместе со старухой Гаркави жили тогда в среде белой эмиграции, в одном пансионе с известным в свое время черносотенцем епископом Евлогием. Являясь к столу, все – и Гаркави в том числе – подходили под благословение владыки. Л.И. не последовала их примеру, и родственницы были шокированы этим. Она же, со своей стороны, была так потрясена их поведением, что поспешила оставить этот дом.

До сих пор я говорил об А.И. Браудо почти исключительно как об общественном деятеле. А между тем за двадцать с лишним лет дружеских отношений с ним я имел возможность присмотреться и к его частной жизни. Помню, сидя с ним как-то (в 1920 или 1921 году) в садике перед Румянцевским музеем и слушая его рассказ о его материальных затруднениях и о помощи, которую он собирался оказать одному мало знакомому человеку, я сказал: «Вы, А.И., редкий объект для музейной экспозиции. Ведь тот, о котором вы так хлопочете, находится в лучшем положении, чем вы!» Браудо действительно представлял собой редкий экземпляр человека, сохраняющего при всех обстоятельствах жизни душевную чистоту и благородство характера. Личные невзгоды или общественная работа никогда не заслоняли от него нужды не только друзей, но и просто знакомых, если он мог им чем-нибудь помочь. Со свойственной ему деликатностью он молчаливо, без лишнего слова, иногда в ущерб себе делал все возможное, чтобы помочь обратившемуся к нему за помощью. Вместе с тем Браудо не любил, когда ему говорили о его непрактичности, о том, что он пренебрегает собственными материальными интересами. Наоборот, он считал себя – и в известной степени не без основания – человеком практического ума. Когда дело касалось не его личных интересов, А.И. был человеком предприимчивым. Он не боялся трудностей, никогда не ссылался, как любили это делать многие русские интеллигенты, на свою неприспособленность к практическим делам.

В «Еврейском мире» Браудо был сотрудником и редакции, и хозяйственного комитета. Как член редакции он занимал «анти-группистскую» позицию, несмотря на то, что по своим еврейским настроениям к членам Народной группы он был гораздо ближе остальных коллег. Его глубокое демократическое чувство отталкивало его от «группистов», стремившихся занять место руководите­лей русского еврейства.

С.А. Ан-ский был привлечен в редакцию по предложению Дубнова и Браудо – как человек, стоящий вне петербургских еврейских групп, и как писатель, которому можно поручить отдел художественной литературы. В отличие от Дубнова и Браудо, Ан-ский – социалист-революционер, ученик и восторженный поклонник П.Л. Лаврова, секретарем которого он одно время состоял, – в сущности, не был человеком строгой политической концепции. Он легко увлекался, иногда оказывался во власти своего темперамента в ущерб последовательности своих мыслей и взглядов, часто поддавался влиянию друзей, –а их у него было много, и не только среди единомышленников. Ан-ского любили все его знакомые, ценили за восторженный, подкупающий искренностью характер.

Выходец из захолустного местечка Витебской губернии, где он тайно занимался чтением и распространением «еретических» книг на древнееврейском языке, Ан-ский присоединился к русским народникам, работал в деревне, а затем среди рабочих на угольных шахтах, эмигрировал и впоследствии одним из первых вступил в Партию социалистов-революционеров. Как и для большинства радикальных молодых евреев того времени, для него «хождение в народ» означало обращение к деревне, к русскому народу. В местечковом еврейском народе он, как и многие его сверстники, не видел объекта для просветительской и революционной работы. Лишь позднее, в Париже, в Латинском квартале, Ан-ский, столкнувшись с новой еврейской молодежью, с выходцами из родной зоны оседлости, с пионерами еврейского рабочего движения, почувствовал свою крепкую, глубокую связь с еврейством. Вернувшись в Россию в 1905 году, он включился в национальную общественную работу. В еврейской (как и в общегосударственной) жизни Ан-ский всегда оставался народником, убежденным демократом, – хотя, повторяю, не был человеком строгой политической программы, политическим деятелем, а был культуртрегером в лучшем смысле этого слова.

По-настоящему талант Ан-ского проявился в фольклористике. В последние годы своей жизни он всецело отдался собиранию и обнародованию еврейского народного творчества. В этом деле С.А. оказался неутомимым и – что, казалось бы, было несвойственно ему – незаурядным организатором. Он достал нужные средства, привлек нужных людей для собирания еврейского фольклора – среди них и молодого тогда талантливого ксилографа С.Б. Юдовина. Ан-ский сам разъезжал по самым захолустным местечкам[18], отыскивал там ценные объекты для организуемого им музея, проводил целые дни и вечера в синагогах, в обществе старых синагогальных завсегдатаев, выслушивая и записывая их рассказы, легенды и сказания. Как фольклорист он умел критически относиться к собранному материалу, надлежащим образом обрабатывать его. Лучшая вещь Ан-ского «Среди двух миров» («Гадибук») – это театрализованные сцены из народной поэзии[19]. Но как редактор художественного отдела журнала он не отличался ни большим критическим чутьем, ни хорошим вкусом.

Гораздо выше его как редактор стоял ЛЛ. Сев. Он был, несомненно, опытным редактором, широко образованным человеком с хорошим пониманием литературы. Сам Сев считал себя философом и, по его словам, всю жизнь работал над каким-то философским трудом, который готовил к печати. Он был уверен, что является идеологом Народной группы и что Винавер – проводник его программы. Происходил Сев из состоятельной семьи, был строен, весьма благообразен, всегда следил за своей внешностью. В молодые годы он, очевидно, считался в семье (он и Винавер были женаты на сестрах) более блестящим, чем Винавер. По окончании юридического факультета Петербургского университета Сев занимался при Берлинском университете философией, историей и историей литературы и искусства, слушал лекции в Hochschule für jüdische Wissenschaft* Быстрый рост Винавера, который его обогнал и оставил далеко позади, задел, вероятно, самолюбие Сева, поэтому он старался всячески подчеркивать свою независимость от Винавера и, как мне кажется, только по этой причине не последовал за Винавером в кадетскую партию. В редакции он подчеркивал свое превосходство над Тривусом, товарищем по Народной группе, в отношении же к другим сотрудникам был весьма корректен.

Совершенно другим человеком был М.Л. Тривус. Уроженец южной России, в Петербурге он попал, в числе других молодых юристов, в Конференцию помощников присяжных поверенных, руководившуюся А.Я. Пассовером. По инициативе последнего несколько человек из этой организации объединились в группу для составления и издания книги о правовом положении евреев в России[20], –а уже из их кружка затем возникла Историко-этнографическая комиссия под руководством М.М. Винавера. Тривус участвовал во всех общественно-литературных предприятиях Винавера и, можно сказать, в некоторой степени питался ими и материально. Он был человеком без твердо установившихся взглядов, без определенных принципов, готовый приспособляться к тому, что в данный момент казалось ему более ходким. С пренебрежением говорил о «жаргоне» и «жаргонной литературе», а на банкете в честь приехавшего в Петербург Переца патетически воскликнул: «Morituri te salutant* приветствуя гостя от имени «смертников» – евреев, говорящих и пишущих по-русски, Тривус горячо возражал противникам конфессиональной еврейской общины, с пафосом говорил о «нашем великом наследии», об Исайе и Иеремии (которых знал, вероятно, очень мало), о «наших дивных молитвах» (которые никогда не произносил). А как только укрепилась советская власть, он заявил (как мне передавал Л.Я. Штернберг), что не испытывает никакого интереса к еврейству и его прошлому, что заниматься еврейской стариной (речь шла о журнале «Еврейская старина») считает «реакционной глупостью». «Убежденный противник революционных эксцессов», как до Октября Тривус рекомендовал себя, с переменой режима вдруг превратился в столь же «убежденного» большевика.

На старости лет он женился на молодой русской женщине и, кажется, вступил в партию.

В редакции «Еврейского мира» он считал себя стражем Народной группы и лично Винавера, который посадил его туда.

Мне остается еще сказать несколько слов о моих ближайших товарищах по редакции – Я.Н. Теплицком и Г.М. Португалове.

Я.Н. Теплицкий – человек высокой порядочности, глубоко убежденный сионист, хотя и не вполне правоверный, – был чрезвычайно скромен, говорил мало и тихо, но всегда определенно и уверенно. Несколько болезненный, он жил как-то уединенно и, насколько я знаю, мало где бывал. При других условиях Теплицкий занимался бы наукой, к которой был склонен, и делал бы ученую карьеру, но в царской России был вынужден довольствоваться незначительной должностью в ЕКО. Для журнальной деятельности он по темпераменту мало подходил и в редакции держался несколько в стороне от других. Впоследствии я, к сожалению, потерял Я.Н. из виду и его дальнейшей судьбы не знаю, но навсегда сохранил о нем теплое воспоминание.

Иным был Г.М. Португалов. Он, как и Теплицкий, работал в эмиграционном отделе ЕКО и также был слаб здоровьем. Летом при малейшем дожде Португалов уже не выходил из дому без галош и зонтика. Я, бывало, дружески подсмеивался над ним за это, а он добродушно отшучивался. Он был приятный собеседник, хороший товарищ, гостеприимный хозяин. В редакции Г.М. пользовался особым благоволением Тривуса, хотя они принадлежали к противоположным течениям: первый – к сионистам, второй – к наименее национально настроенной Народной группе. Писал Португалов округлыми фразами, гладко, без страсти. Таким он был и в редакции: защищал сионистские позиции, но как-то слабо, без темперамента и настойчивости. В частых моих спорах и конфликтах с Тривусом он большей частью был на моей стороне – тем не менее, Тривус всегда оперировал его «лояльностью» против моей «нелояльности». Впоследствии Португалов ушел из ЕКО, отдался адвокатской практике, приобрел большое число мелких клиентов по разным бытовым делам, а в советское время работал не то управделами, не то юрисконсультом при Петроградском горисполкоме, попал под суд за то, что продолжал заниматься частной юридической практикой, после недолгого заключения был освобожден и умер от простуды. Знаю, что он использовал, по возможности, свое служебное положение для помощи старым ученым, находившимся в тяжелых материальных условиях.

Таков был первоначальный состав редакции «Еврейского мира».

Когда мы приступили к изданию журнала, в еврейской общественности чувствовался подъем. Незадолго до того возникли Еврейское литературное общество, Еврейское музыкальное общество, Историко-этнографическое общество, Общество для урегулирования еврейской эмиграции, образовался совещательный орган при еврейских депутатах Государственной думы. Трудно было при таких условиях и при столь многоголосой и разношерстной редакции всегда сохранять беспартийность, не впадая при этом в беспринципность. Даже при желании выдержать марку беспартийности члены редакции и стоящие за ними остальные сотрудники журнала тянули каждый в свою сторону. Вопрос был только в том, кто сильнее тянет.

Более или менее согласованно, без особых трений проходили в редакции в первое время вопросы, связанные с правовым положением евреев и отношением к ним правительства Столыпина и думского большинства. Более или менее одинаковым было и отношение к еврейским депутатам в Государственной думе. Еврейские депутаты Третьей Думы Л.Н. Нисселович и Н.М. Фридман – в особенности первый – вызывали постоянные нарекания со стороны еврейских общественных деятелей. Оба депутата примыкали к кадетской думской фракции и смотрели на себя как на представителей русского еврейства – с последним отчасти было согласно и думское большинство. При этом скромный Фридман сознавал свой малый вес в Думе и вместе с тем большую ответственность за каждое свое выступление, а потому искал опоры в кругах петербургских еврейских деятелей и стремился создать организованное совещание представителей всех еврейских групп столицы, которое разделило бы с депутатами-евреями ответственность за их работу в Думе, поскольку она касалась еврейского вопроса. Иначе представлял себе свою роль Нисселович. Уроженец города Бауска Курляндской губернии, бывший чиновник Министерства финансов (по поручению которого он написал и опубликовал несколько работ) и депутат от Курляндской губернии в третьей Думе, он возомнил себя «великим во Израиле», призванным стать всееврейским ходатаем и самостоятельным представителем всего русского еврейства. Как адвокат и бывший чиновник Министерства финансов, пользовавшийся доверием самого министра, Нисселович, вероятно, ценился в своем родном городе, но не годился для роли политического деятеля, в особенности для роли депутата, желающего представлять шестимиллионное русское еврейство, и потому почти все его выступления вызывали нарекания.

Конечно, депутаты-евреи третьей и четвертой Дум находились в тяжелом положении: с одной стороны, они были несравненно менее пригодны для парламентской деятельности, чем депутаты-евреи первой Думы, а с другой –тенденция представлять в Государственной Думе все русское еврейство была у них сильнее. Поэтому они не могли не являться мишенью для бесконечных нападок с разных сторон. Обидно было за еврейство, представителями которого они как будто бы являлись, и вместе с тем жалко было их, попавших в такое незавидное положение.

Итак, хотя в вопросах общей политики члены редакции заметно расходились во мнениях, отношение к думскому большинству, к правительству у всех нас было резко отрицательным, и незначительными были разногласия по вопросам борьбы за еврейское равноправие в рамках существующего строя и по деятельности Нисселовича. Совещательный орган при еврейских депутатах тогда только зародился, острые разногласия, возникшие в нем потом, еще не успели проявиться. По вопросам политики еврейских депутатов в Государственной думе редакции удалось сохранить какую-то среднюю, межпартийную линию. И когда один из сотрудников журнала, И.О. Левин из «Русских ведомостей», выступил в защиту приспособленческой, «угоднической» политики Нисселовича, редакция, хотя и поместила его статью, тут же дала автору должную отповедь (ответ от имени редакции написал Сев)[21].

Гораздо сложнее было положение с вопросами внутренней еврейской политики. Когда дело касалось «политики дальнего прицела», например, вопроса о национальной культурной автономии, тех именно вопросов, которые впоследствии, после ухода «группистов», вызывали наиболее острые трения в составе редакции, –противники этой доктрины не мешали сторонникам заниматься ее пропагандой. Но когда дело касалось борьбы петербургских групп между собой за влияние на еврейскую общественность, разногласия проявлялись с особой остротой. В этих вопросах «групписты» часто сталкивались с единым фронтом всех остальных членов редакции. Менее бурно, но не менее резко проявлялись разногласия в двух принципиальных вопросах, стоявших тогда на очереди в порядке дня: в вопросах о языке и о характере будущей еврейской общины.

Возникновение Еврейского литературного общества и инцидент Чирикова-Аша[22] обострили вопрос о литературе на разговорном языке идиш, или, как называла его бóльшая часть интеллигенции, «жаргоне».

Еврейское литературное общество, по мысли его организаторов, в вопросе о языке должно было быть нейтральным. Между тем оно вызвало исключительный интерес к себе со стороны демократической части петербургской еврейской интеллигенции, которая проявила свою приверженность идишистскому течению. На одном из первых публичных вечеров Общества один из его инициаторов, С.А. Ан-ский, выступил с докладом «Равноправие языков в еврейской литературе». С обычной для него импульсивностью он утверждал, что к еврейской литературе должно быть отнесено творчество еврейских писателей на еврейские темы – независимо от языка, на котором написаны их произведения, – и что для еврейской национальной культуры одинаково ценна литература на древнееврейском, разговорном еврейском (идиш) и русском языке. Этот доклад, конечно, только обострил разногласия и не мог не вызвать резкого отпора как со стороны гебраистов, так и со стороны идишистов. И те, и другие справедливо утверждали, что художественная литература может лишь тогда считаться национальной, когда она национальна по форме, когда она творится на языке данного народа, а не на чужом языке.

На это откликнулся и «Еврейский мир» – в первой же своей книжке (январь 1909 года). В небольшой заметке «Вопрос о языке» я попытался разобраться в сущности этой проблемы, которая, по моему мнению, была упрощена и втиснута в слишком узкие для нее рамки[23]. Из широкого национально-политического вопроса ее пре­вратили в мелкий безжизненный спор о «равноправии языков». В данном случае, писал я, речь идет не о равноправии языков, а о национальной равноценности еврейской художественной литературы на разных языках. Конечно, каждый еврейский писатель вправе писать на языке, наиболее близком ему, – против этого никакой разумный человек не может возражать. Нельзя спорить и против того, что каждый еврей вправе читать на языке, более всего ему доступном. Но о равноценности для еврейской национальной культуры всякой художественной литературы, независимо от языка, на котором она написана, нельзя говорить серьезно. Литература любой тематики, конечно, должна быть отнесена к культуре того народа, на языке которого она написана. Поэтому весь вопрос должен рассматриваться с национально-политической точки зрения – с точки зрения значимости данного языка в дальнейшей судьбе еврейской нации. Те, которые в конце концов видят решение еврейского вопроса в слиянии с коренным населением, предпочитают, конечно, литературу на языке коренного населения; те, которые стремятся к возрождению евреев на их исторической родине, естественно, смотрят на древнееврейский язык как на единственный национальный язык; те же, которые не верят в осуществление сионизма, но вместе с тем верят в возможность сохранения и дальнейшего развития еврейской национальной культуры в странах рассеяния, видят в языке широких масс – в идише – язык еврейской нации. Хотя эта заметка носила явно идишистский характер и не соответствовала установкам Ан-ского, которые совпадали в той или иной степени со взглядами большинства членов редакции, она благодаря ее спокойному, не резко партийному тону, прошла в печать без особых возражений. [В одной из моих статей «Из жизни и литературы», появившихся в дальнейших книгах «Еврейского мира» под псевдонимом «Еврейский обозреватель», я выступил против экстремистов, которые утверждали, что национальное значение всяких трудов еврейской мысли и науки, появившихся или появляющихся не на еврейском языке, равно нулю, и отрицали, следовательно, национально-культурное значение крупнейших трудов средневековой еврейской философии и новейших работ по еврейской истории и истории литературы].

[А.Г. Горнфельд]. Не столь мирно прошла в редакции помещенная в той же, первой книжке журнала другая статья по вопросу о языке – интересная статья А.Г. Горнфельда «Жаргонная литература на русском книжном рынке»[24]. Не останавливаясь непосредственно на конфликте Чирикова и Аша, Горнфельд, отталкиваясь от этого инцидента, высказал с обычной для него яркостью ряд интересных мыслей о состоянии и будущности идишистской литературы и ее писателей. Но уже использованное в названии его статьи словосочетание «жаргонная литература» вызвало возражения части редакции. Надо признать, что усвоенное и отстаивавшееся старой интеллигенцией и сионистами название народного языка «жаргон» было нетерпимым для многих, и «Еврейский мир» не мог без всяких пояснений согласиться с использованием термина «жаргонная литература». Не могла редакция пропустить без примечания и вторую часть статьи Горнфельда: с некоторыми суждениями автора об идишистской литературе солидаризироваться безоговорочно было невозможно. Но и первая, и вторая части этого текста были только преддверием к третьей, основной части. Статья была направлена в основном против появившегося тогда устремления еврейских писателей писать с расчетом на русский перевод – стремления, ведшего к обезличиванию литературы, к уничтожению ее национального и тем самым общего значения. Переговорить с Горнфельдом по поводу его сочинения поручили Ан-скому, а тот привлек еще и меня. Наши переговоры привели только к тому, что Горнфельд согласился прибавить примечание с объяснением названия статьи. В остальном, насколько я помню, он ничего или почти ничего не изменил.

Мне тогда пришлось впервые столкнуться с Горнфельдом, до этого я с ним не был знаком. В первые дни после приезда в Петербург я увидел в кабинете моего приятеля с юных лет, талантливого художника, а затем и известного издателя З.И. Гржебина, его работу – незаконченный портрет карлика-калеки с огромной головой, сидящего за большим, почти закрывшим изображенного, рабочим столом. Увиденное произвело на меня сильное впечатление, – в особенности, когда Гржебин сказал, что это портрет известного критика, сотрудника «Русского богатства» Горнфельда. Когда через некоторое время я прочитал статьи Горнфельда о балерине Дункан, выступавшей в то время в Петербурге, то, признаться, подумал, что Гржебин окарикатурил критика: не может же, казалось мне, такой калека писать с таким увлечением, с такой бодростью о новых формах хореографического искусства. Но вскоре я увидел Горнфельда на одном из выступлений Дункан и убедился, что гржебинский портрет не был карикатурой: горбатый, хромой, маленького роста, с большой головой человек передвигался при помощи костылей (вернее, двух палок, заменявших ему костыли) и обращал на себя всеобщее внимание.

После знакомства с Горнфельдом по поводу вышеупомянутой статьи я несколько раз встречался с ним случайно, а уже затем мне довелось как руководителю издательства «Брокгауз-Ефрон» несколько раз поговорить с ним по телефону. Прошло несколько лет, и мой друг С.Л. Цинберг уговорил меня поехать с ним к Горнфельду, навестить старика. Известный критик жил на шестом этаже, лифт не действовал, поэтому ему годами не удавалось выходить на улицу, а чтобы подышать свежим воздухом, приходилось пользоваться балконом. Я знал, что Горнфельду живется нелегко, что он, еще полный творческих сил, весьма ограничен в средствах, и думал увидеть его подавленным и ропщущим. Как же я был удивлен, когда навстречу нам в переднюю выбежал, опираясь на палки, веселый, бодрый человек. Я вспомнил, как много лет назад был поражен несходством статей Горнфельда о Дункан со всей его внешностью. В течение двух часов, которые мы провели у него, он очаровал нас ясным умом, бесконечным оптимизмом и обычным для него ésprit*. Меня, жившего поблизости, Горнфельд попросил заходить к нему. Я навестил его несколько раз после этого, но затем как-то перестал бывать у него.

В 1938 году, когда стряслась беда с Цинбергом, которого Горнфельд очень любил, я зашел к нему, чтобы рассказать о случившемся и посоветоваться. Он добродушно пожурил меня за то, что я так долго у него не был. В разговоре Горнфельд был, как обычно, оживлен, но от его былого оптимизма осталось мало; он жаловался на состояние здоровья, на отсутствие работы, на материальную необеспеченность. Ему уже тогда было за семьдесят. Я его очень уговаривал писать свои мемуары. Он признался, что и сам часто об этом думает, но его останавливает то, что его воспоминания не могут быть напечатаны. Ему, сказал он, трудно, почти невозможно писать, если он заранее знает, что его работа не будет напечатана. Его еще останавливали опасения, как бы эти воспоминания не попали случайно в нежелательные руки. Тем не менее он собирался начать с воспоминаний юности. Он полагал, очевидно, что эта часть его мемуаров может быть напечатана, и она не вызывала у него опасений насчет нескромного глаза. Меня, конечно, интересовали его рассказы о петербургском периоде его жизни, но, судя по тем небольшим, отрывочным воспоминаниям о днях его юности, которые он вскользь мне рассказал, думаю, что и они были бы в его рассказе очень интересны. Не знаю, успел ли он что-нибудь написать и сохранилось ли написанное.

В последний раз я был у Горнфельда в конце 1940 года. Вспоминаю, между прочим, с каким увлечением он тогда рассказывал мне о встрече на каком-то курорте с дочерью известного сиониста Златопольского, которая разговаривала с мужем своим по-древнееврейски. До того он не представлял себе, что это возможно. Это произвело на него огромное впечатление.

И наконец я увидел его уже только в гробу, в покойницкой Военно-Медицинской Академии. На похороны явилось человек двадцать пять-тридцать, главным образом старые друзья и знакомые. «Союз писателей» никого не делегировал. Присутствовавшие на похоронах три-четыре члена Союза явились как личные друзья, но не были уполномочены выступать от имени Союза. Из почти исчезнувшего старого петербургского еврейского общества были М.М. Марголин и вдова С.Л. Цинберга, Роза Владимировна Цинберг. Пушкинский Дом уполномочил молодого ученого, профессора Г. Бялого, быть его представителем на похоронах. У открытой могилы на Волковом кладбище (ближайшие друзья Горнфельда хотели похоронить его на «литераторских мостках», но не получили надлежащего разрешения от «Исполкома» и похоронили его на лютеранском кладбище). Бялый произнес прекрасную речь. Охарактеризовав без всяких казенных фраз литературную, научную и общественную деятельность покойного, Бялый, без всяких оговорок, говорил о принадлежности Горнфельда к группе «Русского богатства», о его работе в русско-еврейской прессе и участии в еврейской общественной жизни. Утешительно было слышать это теплое и дельное слово о Горнфельде от представителя молодого поколения. Глядя на небольшую группу людей, собравшихся в больнице, и еще меньшую, дошедшую до кладбища, грустно было думать, что этот человек, так печально закончивший свою долгую жизнь, еще сравнительно недавно пользовался популярностью и глубоким уважением русских писательских кругов, петербургской интеллигенции и еврейской общественности.

Статья Горнфельда была наиболее спорной в первой книжке журнала. Она вызвала дискуссию не только внутри редакции, но и в кругах читателей, главным образом петербургского еврейского общества. Противники «жаргона», среди них сионисты, встретили ее сочувственно, сторонники – с некоторой обидой. На самом деле ни первые, ни вторые не были правы. По существу Горнфельд занял по отношению к идиш положительную позицию, и если он и был не вполне справедлив к существовавшей идишистской литературе, проглядев, например, такого большого писателя, как Шолом-Алейхем, то в своем подходе против обезличения идишистской литературы в чаянии перевода на русский язык и из желания подогнать свое произведение под вкус читателя-нееврея – он был безусловно прав. В этой острой критике беспочвенной, оторванной от жизни, «повсеместной» (как один из таких писателей определил место действия своей драмы) литературы лежал центр тяжести статьи Горнфельда.

Во второй книжке журнала разногласия в редакции вызвала статья С.О. Марголина «Торговля и промышленность как факторы коллективного творчества». Эта статья, как и статья Горнфельда, появилась с примечанием от редакции. Попытку Марголина обосновать «еврейскую коллективность» (национальную общность) творчеством евреев в области торговли и промышленности Дубнов охарактеризовал, как концепцию «кожевенно-промышленного национализма». Тем не менее статья эта была помещена, насколько я помню, без всяких изменений. Однако Марголин уверовал в то, что его концепция является новым словом еврейской историографии, почувствовал себя обиженным тем, что статья его не была помещена в первой книжке журнала, хотя он ее сдал задолго до ее выхода в свет. И это послужило поводом для недовольства Марголина мною. Я это отмечаю потому, что за время моей работы в «Еврейском мире» я неоднократно, без какой бы то ни было вины с моей стороны, вызывал недовольство и недружелюбное отношение к себе со стороны некоторых сотрудников журна­ла. Будучи только одним из членов редакции и одним из младших ее членов, я, конечно, не мог гарантировать прием и даже очередность помещения статей. Между тем по обязанностям своим я, больше чем кто-либо другой из членов редакции, сталкивался с авторами, и все свои претензии они предъявляли мне. К тому же я всегда считал себя обязанным защищать позицию редакции, даже в тех случаях, когда внутри редакции я оставался в меньшинстве. Таким образом, у авторов создавалось мнение, что я главный виновник их «обид», и они затаивали недоброе чувство ко мне. К числу таких моих врагов принадлежал и Марголин, человек, безусловно, небанальный, но страдавший обидчивостью «непризнанного гения».

Помещенная во втором номере журнала, под псевдонимом «Аяк Бахар» заметка Дубнова «Нигилизм или одичание» явилась для сионистского «Рассвета» поводом для выступления против «Еврейского мира», как против «воинствующего антисионистского органа». Заметка Дубнова была направлена против редактора «Рассвета» А.Д. Идельсона.

А.Д. Идельсон, милейший человек, вызывавший к себе симпатии друзей и знакомых, остряк с большим чувством юмора и с большой дозой чисто еврейского скепсиса, искал всегда во всякой высказанной мысли ее отрицательные, поддающиеся высмеиванию стороны. В шутливом разговоре он однажды мне сказал: «Вы, антисионисты, понятия не имеете, как и что писать против сионизма; поручили бы это мне, я бы вам показал, как можно писать против сионизма». Его фельетоны были остроумны и бывали едки, но Идельсон был не только фельетонистом «Рассвета», а и руководителем его, автором большинства руководящих статей партийного органа. Шутки и парадоксы, годные для фельетона, не всегда уместны в руководящей статье, а Идельсон оперировал парадоксами и шутками. Дубнова, в литературной деятельности которого главенствовал пафос положительных идей, раздражали парадоксы Идельсона и его презрительное отношение ко всякой культурной работе в странах рассеяния – в Голусе. Как публицист Дубнов умел разить противника и в своих полемических приемах отнюдь не избегал резкостей. Психология Идельсона и склонность его превращать серьезный вопрос в материал для фельетона были чужды Дубнову и вызывали в нем раздражение. В заметке «Нигилизм или одичание» он дал волю своему раздражению и резко обрушился на «Рассвет» и его редактора. Редакция «Рассвета» приняла эту заметку как casus belli и объявила «Еврейский мир» антисионистским агрессором, подлежащим бойкоту.

Если бы Идельсон был в это время в Петербурге (насколько я помню, он в это время находился за границей на сионистском совещании), он, я уверен, вместо резкого и даже грубого выступления против «Еврейского мира» использовал бы этот инцидент для очередного фельетона. Но товарищи его обиделись, главным образом, за любимого и почитаемого руководителя журнала и объявили «Еврейскому миру» «священную войну». Однако грозный и грубый окрик «Рассвета» прошел для нашего журнала без всяких последствий, так как он не встретил отклика не только у сионистов из нашей редакции, но и в сионистской прессе, а на Гамбургской конференции русских сионистов некоторые делегаты стали на сторону «Еврейского мира» в его споре с «Рассветом» и резко высказались против выступлений этого журнала по вопросу о еврейской культуре в диаспоре.

Тем не менее в редакции с каждым номером все больше проявлялась невозможность сохранить строгую беспартийность журнала. Как я уже сказал, в конце 1908 и в 1909 году (время возникновения нашего журнала) петербургские еврейские общественные круги вновь зашевелились. Вновь ожили распри и споры между разными кружками и группами. Как мы ни старались держаться в стороне от этих кружковых споров, нам это не удавалось. Представители Группы стремились к «беспартийности», неприемлемой для других чле­нов редакции. Они очутились в незначительном меньшинстве. Между тем их положение в редакции не соответствовало их удельному весу в деле финансирования журнала. Большинство пайщиков журнала было привлечено при помощи Винавера, который сам относился к журналу осторожно и не скрывал своего недоверия. «Я ведь не Э.М. (один из пайщиков журнала), – сказал он мне как-то, – который дает деньги только потому, что брат (деятельный член хозяйственного комитета журнала) привлек его, а сам не читает журнал и не интересуется им». Винавер, конечно, понимал значение прессы и, когда ему было нужно, он и свои деньги давал, и других умел привлекать. «Восход»[25] существовал только его заботами. Наш же журнал находился в каком-то странном положении. Большинство людей, дававших деньги на его издание, давали их не потому, что сознавали его необходимость, а потому, что Винавер пригласил их на чашку чая и сказал, что такой журнал нужен и что на это дело надо дать всего несколько сот рублей. Были, конечно, и пайщики, следившие за журналом и сочувствовавшие ему, но их было совсем мало; лишь после ухода «группистов» они взяли на себя заботу об издании «Еврейского мира», но ненадолго.

Финансовое положение журнала было с самого начала его существования весьма необеспеченным. Не было случая, чтобы журнал заранее был обеспечен хотя бы на пять-шесть месяцев: средства собирались на самое ближайшее время, а когда эти средства иссякали, Винавер привлекал новых пайщиков, вернее жертвователей, которые поддерживали журнал еще на короткое время. Очевидно, Винавер не считал нужным обеспечить журнал на длительный срок и таким образом сделать его более или менее независимым. Так или иначе, но главными финансистами журнала были «групписты». Поэтому представители их в редакции считали себя богатыми женихами и при этом всегда обойденными. Особенно подчеркивал это Тривус, и в особенности он возмущался мной, самым молодым членом редакции, не имевшим за собой никакой группы.

Тривус был мне крайне несимпатичен. Меня раздражала его благочестиво-лживая речь, его постоянная игра на несколько фронтов, вся его позиция лояльного чиновника, хитро подмигивающего оппозиции. Я мало скрывал свою антипатию к нему, что, может быть, и было не вполне деликатно. Если я и с Севом большей частью расходился, то эти расхождения не носили личного характера. С Тривусом же мы просто не выносили друг друга, и редко редакционное заседание проходило без личных столкновений между нами. Тривус меня ненавидел, и, когда «групписты» уже ушли из «Еврейского мира», Тривус в поздравительном письме Ан-скому по поводу его юбилея не мог удержаться от личного выпада против меня. Ан-ский показал мне это письмо, прибавив, что он, Ан-ский, меня ценит именно за то, что Тривус меня так не любит. При этом он мне рассказывал, что Тривус, Сев и сам Винавер его долго уговаривали уйти из «Еврейского мира» и перейти в «Восход».

Особенно обострились отношения в редакции перед Ковенским совещанием. Подготовленное Винавером и Слиозбергом в тайне от других общественных деятелей, совещание и приглашенные на него по их указаниям «представители еврейских общин» должны были, очевидно, создать еврейский «представительный орган», в котором за группистами осталась бы руководящая роль. Способы подготовки этого совещания и методы созыва его не могли не вызвать недовольства еврейской демократической общественности. В особенности же против них восстали петербургские круги и кружки, усмотрев, не без основания, в этой акции желание создать под видом беспартийного съезда одностороннюю «группистскую» организацию. Этот группистский маневр обострил взаимоотношения и в составе нашей редакции. Если до этого «групписты» шли по разным вопросам на уступки, то в вопросе о съезде они заняли непримиримую позицию. До самого съезда журнал вынужден был обходить вопрос о его организации полным молчанием, и лишь в последней перед съездом книжке, во «Внутренней хронике», дана была небольшая, никого не удовлетворившая заметка о созыве совещания.

Между тем борьба вокруг предстоящего съезда все больше усиливалась, главным образом в петербургских еврейских кругах. Беспартийность «Еврейского мира» потеряла всякий интерес для «группистов», готовившихся «захватить власть». Им нужен был свой «беспартийный» орган. И, в тайне от остальных членов редакции, они стали готовиться к возобновлению с начала 1910 года еженедельника «Восход»[26]. До конца же 1909 года они оставались в редакции «Еврейского мира».

Когда редакция решила послать в Ковно на съезд своего специального корреспондента, Дубнов и Браудо предложили послать меня. Сев и Тривус – последний очень запальчиво – возражали против моей кандидатуры и горячо рекомендовали послать Ан-ского. Но Ан-ский отказался в мою пользу, и всеми голосами против Сева и Тривуса решено было послать меня.

К тому времени «секрет» возобновления «Восхода» уже был нам известен, и мы со своей стороны стали также готовиться к переходу «Еврейского мира» на еженедельное издание.

Моя статья о Ковенском совещании поступила в редакцию, когда раскол в ней уже был совершившимся фактом, хотя формально Сев и Тривус еще числились членами редакции. В той же книжке, в которой была напечатана моя статья[27], появилось и заявление Сева и Тривуса о выходе из состава редакции. Вместе с этой книжкой был разослан проспект новой еженедельной газеты «Еврейский мир». Тем более «групписты» были удивлены спокойным тоном моей статьи. Позиция моя в вопросе о принудительной принадлежности к общине[28] расходилась не с позицией Винавера, а с позицией Ландау и Сакера, новых моих товарищей по редакции. Слегка коснувшись вопроса о методах организации съезда, я не счел нужным еще раз, post factum, поднимать спор о них. Не оправдывал я и бойкота съезда, приведшего лишь к ослаблению позиции демократических кругов на съезде. Не отрицал я и положительной роли съезда.

Все это удивило «группистов», считавших меня, по характеристике Тривуса, одним из «злобствующих» врагов Группы, хотя я никогда, ни до ухода «группистов» из редакции, ни после их ухода, не участвовал в междугрупповых спорах и склоках петербургских еврейских деятелей, держась всегда в стороне от них. Встретившись со мной после появления моей статьи, Винавер отдал должное ее беспристрастному тону и только «пожалел», что я не заехал познакомиться с материалами о созыве съезда. Я бы тогда, по его мнению, не поддержал упреков по поводу методов созыва его. Я ему ответил, что ознакомление с материалами его архива вряд ли способствовало бы большей моей объективности. Тем не менее, в конце 1914 года, когда беженцев-евреев из Западного края пустили в запретные губернии вне «черты» и я задумал создать в Петербурге ежедневную газету на еврейском языке, Винавер предложил мне свою помощь, не ставя никаких условий насчет состава редакции, довольствуясь только моим заявлением, что я стою на оборонческой точке зрения и пораженческих выступлений в газете не допущу.

С возобновлением «Восхода» перед общественными деятелями, не примыкавшими ни к сионистам, ни к «группистам», встал вопрос о создании своего органа. Но этот «свой» орган должен был, в отличие от «Рассвета» и «Восхода, опять-таки быть межпартийным.

С нового 1910 года русско-еврейская пресса обогатилась двумя новыми еженедельниками: «Новый Восход» и «Еврейский мир».

В состав редакции «Еврейского мира» вошли «демократы» – А.И. Браудо, Г.А. Ландау, Я.Л. Сакер, сионисты – Теплицкий и Португалов, Фолкспартей – Дубнов, который фактически устранился от редакции, беспартийные – С.А. Ан-ский, С.Л. Цинберг и я.

О Сергее Лазаревиче Цинберге, трагически погибшем в 1938 году, с которым у меня в то время установились, а затем сохранились до самой его гибели, самые тесные дружеские отношения, мне еще придется много говорить, когда я буду писать о последнем периоде моей жизни. Вдали от близких, в полном одиночестве, безвинно погиб этот безупречный человек с голубиной душой, с могучей работоспособностью в хрупком теле, державшемся только благодаря постоянным и неослабным заботам верного друга всей его жизни, умной и энергичной жены его Розы Владимировны.

Вскоре из редакции устранился Теплицкий, а затем и Португалов. Фактическое ведение редакции было поручено Сакеру и мне, а на время отсутствия Сакера (Сакер сдавал в Москве магистерские экзамены) его заменял Ландау. Первые пять месяцев Сакер жил большей частью в Москве и в делах редакции мало участвовал, но и после того, как он вступил в свои права, за Ландау фактически осталось первое место в редакции.

Внешне скромный, очень деликатный, Григорий Адольфович Ландау привлекал нас своим тонким аналитическим умом, обширными и разносторонними познаниями и безукоризненной порядочностью. Ландау был одним из любимейших учеников известного профессора Петражицкого и готовился к академической карьере. Его магистерская работа обратила на него внимание ученых кругов, и он имел все основания занять видное место среди профессуры Петербургского университета. Однако у него, как у еврея, не было никаких шансов на это. Даже преподавание в педагогическом классе частной женской гимназии Стоюниной он по требованию высшей администрации должен был оставить. Будучи материально обеспеченным человеком, он несмотря на безнадежность академической карьеры продолжал, однако, свои научные работы. Подоспевшая революция 1905 года увлекала его в сторону общественной деятельности. Во время существования первой Государственной Думы он вращался среди трудовиков[29], а в Союзе полноправия он выступал и против сионистов, и против Винаверовской группы.

Яков Львович Сакер был очень эрудированный человек, но не журналист. При иных условиях он был бы профессором университета, пользовался бы любовью своих учеников, интересовался бы и политикой, но в основном занимался бы академической работой. В еврейской жизни он принадлежал бы к адептам «еврейской миссии» и был бы горячим сторонником «еврейской науки». В царской России, где каждый порядочный человек считал себя обязанным бороться против прогнившего строя, Сакер в ущерб своим основным способностям и интересам втянулся в общественно-политическую жизнь. Для журналистской работы он не обладал нужными дарованиями. Его друзья и товарищи уважали его за моральные качества, но особым влиянием в их кругу он не пользовался.

Сакер, как и Ландау, принадлежал к Еврейской демократической партии, состоявшей из небольшого кружка петербургских интеллигентов. В эту партию, которую, по определению А.Д. Идельсона, можно было усадить всю на одном диване, входили Л.М. Брамсон, А.И. Браудо, И.М. Бикерман, Н.Р. Ботвинник, Я.Г. Фрумкин и еще несколько человек. К ним одно время примыкали С.Л. Цинберг и С.Я. Розенфельд, но и тот и другой со временем отошли от них. Во всяком случае, кружок этот был богат интеллектуальными силами. Идеологом этой группы и наиболее тонким и глубоким умом ее был, несомненно, Ландау. Наиболее боевым членом ее был Бикерман.

Один из самых крупных русских журналистов того времени, Иосиф Менассиевич Бикерман не отличался скромностью. Он был искренно уверен в своем умственном превосходстве над всеми, окружавшими его. Его пламенно-бурные статьи в общей прессе, как и политические статьи его в нашем журнале, метко били по противнику. Но ум у него был не конструктивный, а, я бы сказал, деструктивный. Он любил говорить о своем здоровом практическом подходе к каждому вопросу, но, когда он от критики пытался перейти к своим «практическим» планам, когда он пытался развивать свои планы строительства, то эти планы были безжизненны, мелки, без широких перспектив, без объединяющей творческой мысли. После прихода Советской власти он в эмиграции докатился до монархизма[30] и якшался с епископом Евлогием, который был тогда синонимом реакции и антисемитизма. Между прочим, как мне рассказывали, Евлогий стал в эмиграции героем некоторых бежавших от Советской власти интеллигентных евреев. Бикерман же проповедовал, что евреи должны «искупить свой грех», состоявший в том, что они участвовали в русской революции, к которой он, Бикерман, в свое время призывал их.

Но в то время, о котором я здесь говорю, Бикерман еще был далек от роли кающегося грешника. Его статьи в «Еврейском мире», как и в общей прессе, носили всегда резкий антиправительственный характер. Одна из его статей, задевавшая, между прочим, в очень резкой форме видного правительственного чиновника, послужила поводом к конфликту редакции журнала «Еврейский мир» с редакцией Еврейской энциклопедии.

В одном из томов Еврейской энциклопедии, которая, между прочим, уделяла слишком много места отделу personalia, появилась биографическая заметка о сотруднике «Нового времени»[31] и редакторе официозной газеты «Россия», члене Совета Министерства внутренних дел, выкресте и злобствующем юдофобе – И.Я. Гурлянде. В этой заметке Гурлянд характеризовался как поборник идеи присоединения евреев к русской государственности, без отказа от своих вероисповедных и национальных стремлений. Статья о Гурлянде была, как мы полагали, написана, хотя и не подписана, Ю.И. Гессеном. Поскольку она была помечена редактируемым им восьмым отделом, он все равно полностью отвечал за нее, даже если бы она была написана не им. Эта статейка вызвала в «Еврейском мире» должную отповедь со стороны Бикермана, который справедливо указал на то, что в таких словах, какими охарактеризована деятельность Гурлянда, можно было бы говорить о деятельности таких людей, как Оршанский или Моргулис, но не о деятельности «типичного в средневековом смысле отступника», как Гурлянд[32]

Считаясь, однако, с особым значением Еврейской энциклопедии и принимая во внимание дружественные отношения с издательством и членом редакции нашего журнала (хотя Цинберг не отвечал, конечно, за статью, помещенную не в его отделе), мы, прежде чем напечатать заметку Бикермана, послали ее в редакцию Еврейской энциклопедии, с предложением дать в нашем журнале одновременно с появлением этой заметки в свои объяснения. Но вместо того, чтобы признать допущенную ошибку и достойным образом загладить ее, редакция Еврейской энциклопедии, в основном сам Гессен, прибегла к совершенно недопустимому в данном случае и явно неправдивому и бессмысленному взваливанию вины на «стрелочника». Сделав вид, что редакция сама заметила свою ошибку, и не упомянув о получении от редакции «Еврейского мира» заметки Бикермана, они разослали циркулярное письмо в русско-еврейские газеты, неискусно взвалив всю вину на метранпажа. Поместив в ближайшем номере «Еврейского мира» заметку Бикермана и письмо редакции Еврейской энциклопедии, наша редакция разоблачила всю эту историю. Статья Бикермана была главным образом направлена против «беспристрастного» тона Гессена, к которому тот считал себя «как историка» обязанным. Этот ложно понятый Гессеном объективизм вызывал против него немало упреков и обвинений с разных сторон. Он мешал противникам его беспристрастно оценить положительные стороны его работ, и поэтому отношение к Гессену часто было гораздо худшим, чем он того заслуживал.

После инцидента с Еврейской энциклопедией, Гессен, с которым я был в личных приятельских отношениях, долгое время упрекал меня в том, что я «пристал к врагам его». К Гессену я еще как-нибудь вернусь. Не идеализируя его и не преувеличивая его возможности, я нахожу, что он лично заслуживал более объективной оценки, чем та, которой он пользовался в петербургских еврейских литературных кругах. Из большого числа наших общих знакомых только Цинберг, который знал его значительно дольше моего и был с ним гораздо ближе, чем я, беспристрастно относился к нему, не закрывая глаза на его отрицательные стороны и зная цену его положительным качествам.

Недоволен был и И.А. Ефрон, который считал, что инцидент этот «раздут под влиянием Дубнова», бывшего, по его мнению, недоброжелателем Энциклопедии. На самом деле Дубнов никакого отношения к этому не имел. К самому же Бикерману Ефрон относился без неприязни и даже пригласил его впоследствии работать в издательстве. Вообще ему нравился «еврейский ум» Бикермана - может быть потому, что этого практика и грюндера* по характеру своему привлекал контрастный, спекулятивный и парадоксальный ум человека, бросающегося в разные стороны с одинаковой запальчивостью.

Характер еженедельной газеты требовал ежедневных встреч и совместной работы основных работников редакции. Если по некоторым вопросам расхождение между новыми членами редакции было не меньшим, чем в старой редакции, то создавшиеся личные отношения между ними были весьма благоприятны для совместной работы. Омолодившийся состав редакции, дружественные отношения между членами ее и общий интерес к журналу создали подходящую почву для дружной работы. Наши споры, иногда острые и серьезные, не переходили в личные споры. Бывало, когда мы с Ландау и Сакером дежурили в типографии, выпуская очередной номер журнала, мы поздно вечером поспорим по поводу какой-нибудь заметки или статьи, пущенной в набор в последний час. В таких случаях мы по телефону вызывали для арбитража кого-нибудь из остальных членов редакции, чаще всего Цинберга, жившего недалеко от типографии. Споры разрешались мирно, и сговорившись мы обычно в ожидании пока весь номер будет сверстан и можно будет его подписать к печати, отправлялись в находившийся близко от типографии сад-ресторан «Буфф», чтобы приятно провести час-другой за поздним ужином и дружеской беседой. Журнал тогда печатался в типографии «Труд», помещавшейся на Фонтанке, в бывшем дворце Разумовского. От давно сгоревшего дворца остались лишь отдельные помещения, наборная помещалась в двух больших комнатах, со стенами, обшитыми дубом, с жалкими остатками расписных потолков. Дворец и дворцовая усадьба занимали большую площадь. На этом месте впоследствии выросло несколько крупных домов, с Бородинской улицей посредине.

Если не считать целого ряда мелких и второстепенных вопросов, по которым мы часто расходились, основными вопросами, по которым у нас в редакции всегда были разногласия, были вопросы о языке и о принципах построения общины и принудительной принадлежности к ней.

Теперь, через тридцать шесть лет, когда я пишу эти строки, после всего пережитого, после всех потрясений, эти старые споры кажутся, может быть, такими далекими от жизни и нынешнему поколению должны казаться такими чуждыми, что рассказ о них может вызвать улыбку. Но в то далекое-близкое время эти вопросы казались нам самыми актуальными, самыми существенными, в особенности вопрос о языке.

Огромное большинство еврейского народа говорило на своем родном языке – на идише («жаргоне»). Рядом с этим языком – языком новой нарождающейся еврейской демократической интеллигенции, на котором создавалась литература, – существовал старый язык, древнееврейский, на котором нация веками создавала свои ценности и который вновь возрождался как язык литературный. Спор о том, какой язык является в настоящее время национальным и останется языком народа, кто кому должен очистить дорогу, язык миллионов языку традиции или наоборот – вот что было предметом горячего спора между «идишистами» и «гебраистами». Мы тогда не думали, что язык миллионов может быть так скоро вытеснен из жизни, что сами миллионы, говорящие на этом языке, могут так быстро быть физически истреблены. Это был спор между сторонниками двух концепций, каждая из которых взывала к высоким национальным интересам и идеалам.

В ином положении были те противники идишизма, которые в своих позициях исходили отнюдь не из борьбы за древнееврейский язык, а из недооценки значения языка в еврейской национальной жизни. За ними тянулся хвост противников «жаргона», которые могли только компрометировать их. Это были те интеллигенты и полуинтеллигенты, которые стремились оторваться от еврейской массы; это были отчасти буржуазные сынки, усвоившие внешнюю дешевую культуру, которая им нужна была для коммерческих дел; это были безыдейные люди, желавшие, чтобы окружающее их русское общество возможно скорее забыло о том, что они евреи; это были люди, кичившиеся своей «русской культурой» и преисполненные какого-то тупого снобизма по отношению к «местечковым евреям» и их «презренному языку»; интеллигенты, у которых почему-то не хватало смелости круто порвать с еврейством. Они одинаково открещивались и от идишизма и от гебраизма. К ним примыкала еще одна категория противников «жаргона» – старые ассимиляторы, считавшие, что евреи должны возможно скорее слиться с коренным населением, сохраняя, однако, еврейскую религию. Эта последняя группа старых ассимиляторов постепенно вымирала, и число ее сторонников с каждым годом уменьшалось.

Из трех существовавших русско-еврейских еженедельников сионистский «Рассвет» громил идишистов со своих позиций, а «Новый Восход» избегал определенных высказываний, не решаясь занять твердую позицию. Его присяжный публицист Шми-Тривус то расшаркивался перед идишистами, то с «благоговением» говорил о «священном языке наших предков». «Еврейский мир» занял про-идишистскую позицию, но в редакции не было единомыслия в этом вопросе. Ан-ский, Цинберг и я придерживались идишистских взглядов, хотя и между нами существовали некоторые мелкие расхождения; Ландау, Браудо и Сакер относились к идишизму критически. Из них троих Браудо, выросший вне черты оседлости, в ассимилированной семье, совершенно не знавший еврейского языка, при критическом отношении к идишизму, признавал, однако, национальное значение еврейского языка. Демократ без всяких оговорок, он считался с тем, что огромное большинство народа говорит по-еврейски. Свои сомнения он высказывал только в тесном кругу друзей. Ландау, сын основателя «Восхода»[33], старого ассимилятора, из дому принес отрицательное отношение к «жаргону». Но Ландау был слишком тонкий и самостоятельный ум, чтобы без критики поддаться влиянию среды. Обычные аргументы против «жаргона» той среды петербургской интеллигенции, в которой он жил, не внушали ему уважения. Но, не живший никогда среди еврейских масс, вращаясь только среди евреев, говорящих между собой по-русски, он считал, что еврейский язык умирает естественной смертью, что он лишен будущего, независимо от того, хотим мы этого или нет. В дружеских спорах со мною он всегда бил меня одним аргументом: «А вот вы, горячий идишист, как будете разговаривать со своей дочкой? (У меня тогда только что родилась дочка.) А няня у вас еврейка? А Сергей Лазаревич (Цинберг) говорит со своими детьми по-еврейски? А дома между собой вы с женой разговариваете по-еврейски?» Все мои возражения, что речь идет не о единицах, живущих вдали от густых еврейских масс, а об огромном большинстве народа, он – не без основания – считал слабыми.

Сакер вырос в Одессе, в городе со ста пятидесяти-стасемидесятитысячным еврейским населением, из которого не меньше девяноста процентов говорили на идише, и лишь для незначительной части интеллигенции, к которой принадлежал Сакер, родным языком был русский. Идеологом лучшей части этой одесской интеллигенции был тогда М.Г. Моргулис, видевший в приобщении еврейской массы к языку окружающего населения средство для улучшения ее материального положения и избавления от безысходной нищеты, в которой она жила. В одесском отделении Общества просвещения среди евреев в России (ОПЕ), одним из руководящих деятелей которого был Сакер, он вместе с Моргулисом возглавлял противников национализации еврейской школы, которой добивались Ахад-Гаам, Дубнов и их друзья. В то время вопрос об идише еще не стоял в порядке дня. Выступая за национализацию школы, Ахад-Гаам не имел, конечно, в виду «жаргон», к которому он относился не менее отрицательно, чем противники его из одесского ОПЕ.

Впоследствии, в период работы в «Еврейском мире», Сакер признавал «подчас невежественными разговоры интеллигенции о языке», но тем не менее он не мог вполне освободиться от укрепившихся в его среде взглядов на «жаргон». Подсознательно у него осталось не то убеждение, не то привычка думать, что руководящая роль в еврейской общественности должна остаться за интеллигенцией, которая, само собой понятно, казалось ему, говорит по-русски, так как другой русско-еврейской интеллигенции он почти не знал, да пожалуй, и не признавал. И вдруг появилась новая интеллигенция, признававшая своим родным языком идиш и требовавшая, чтобы ее не только тоже допустили к руководящим ролям, но чтобы ей именно предоставили то место, которое присвоили себе старые интеллигенты, оторванные, по ее мнению, от еврейской массы и по существу чуждые ей. Такая постановка вопроса казалась Сакеру не только несправедливой, но и оскорбительной. Ведь по существу он не только не признавал превосходства новой интеллигенции, а в глубине души даже не считал ее равноценной старой. С другой же стороны, он не мог мириться с тем, что его, старого демократа и активного еврейского общественного деятеля, обвиняли в оторванности от еврейской массы за то, что он (подумаешь!) не говорит по-еврейски. Это особенно проявилось в его полемике с Нигером. В статье «О сочувствующих»[34]. Нигер резко выступил против идишистов-интеллигентов, довольствующихся платоническим сочувствием к языку и не делающих для себя должных выводов: не претворяющих свое «сочувствие» в действие, не приобщающихся в жизни к языку, за который они на словах горячо ратуют. Отчасти упреки Нигера совпали с теми возражениями Ландау в его спорах со мной, о которых я выше рассказывал. Разница между ними состояла лишь в том, что Ландау в этом расхождении видел слабость и безжизненность идишистского движения, Нигер же в этом усмотрел малодушие и непоследовательность части сторонников идишизма.

По существу, у Сакера лично не было основания вступать в спор с Нигером: не против людей его круга была направлена статья Нигера. И Нигер в своем ответе прямо заявил об этом Сакеру. Но Сакер усмотрел в статье Нигера выпад против тех еврейских интеллигентов, к которым он, Сакер, принадлежал и которых идишисты, якобы, собирались «отлучить от церкви». Это был крик старого интеллигента, испугавшегося «нашествия варваров», восставших против старой канонизированной культуры во имя какой-то новой культуры на «жаргоне»[35]. Отсюда и было несколько раздраженное отношение Сакера к идишистам.

Яростным, непримиримым противником идишизма был Бикерман. Сын бедных родителей, воспитанник хедера, Бикерман провел тяжелую юность в маленьком южном городке черты оседлости; бедствовал, служил приказчиком в мелочных лавчонках. Русской грамоте он научился только на четырнадцатом или пятнадцатом году своей жизни. Но несмотря на тяжелые условия жизни он усиленно занимался самообразованием; на тридцатом году он сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости и поступил на историко-филологиче­ский факультет Одесского университета. В Одессе он сблизился с деятелями ОПЕ (Моргулисом, Сакером и др.) и присоединился к их борьбе против народившегося тогда сионистского движения. Со своими антисионистскими речами он отправлялся в синагоги, где агитаторы из студенческих кругов занимались пропагандой сионизма. Выступления Бикермана в синагогах произвели фурор среди антисионистической одесской интеллигенции, не представлявшей себе, что против сионизма может выступать в синагоге не религиозный проповедник, а студент в форменном мундире. С другой стороны, контрагитация Бикермана вызвала ярость сионистов, усмотревших в выступлении в синагоге «ассимилятора» недопустимое кощунство. На короткое время две-три синагоги на окраинах города, где обычно выступали приезжие религиозные проповедники («магидим»), превратились в арену борьбы между новыми «магидами» в студенческих сюртуках, выступавшими за и против сионизма. Но скоро сионисты одержали верх, и Бикермана больше не допускали к проповедям в синагогах. Он остался, однако, жупелом для одесских сионистов, а когда его статья против сионизма появилась в «Русском богатстве»[36], он стал известен как противник сионизма далеко за пределами Одессы.

После революции 1905 года Бикерман переехал в Петербург, где сразу выдвинулся как незаурядный журналист и принимал участие в крайних левых органах печати, хотя не принадлежал ни к одной из русских политических партий и не связывал себя их программами. Он был слишком мало дисциплинированным человеком и слишком высокого о себе мнения, чтобы довольствоваться местом рядового члена партии. Еврейское национальное движение с большими конструктивными планами было чуждо Бикерману, как чужды были ему всякие обширные конструктивные планы – социальные, государственные или национальные. Как я уже говорил, переходя от критики чужих программ к своей положительной программе действий, он отдавался мелочам. Его отношение к идишизму вытекало из его отношения ко всему комплексу еврейских национальных проблем, против которых он всегда выступал с разного рода парадоксами, но никогда не противопоставлял им другой, положительной, программы действий.

Кроме этих основных мотивов, в его антиидишизме играл, я думаю, немалую роль еще один психологический момент. В отличие от Ландау и Сакера, для которых еврейский язык был в той или иной мере чужим языком, к которому можно было иногда отнестись более или менее объективно, для Бикермана этот язык был языком безрадостного и бескультурного детства, языком того местечка, из которого он с таким трудом пробрался в центр русской культуры и достиг положения одного из лучших русских журналистов. Идиш остался для него языком старого отживающего местечка, связанного с самыми тяжелыми годами его жизни. Преодолеть это чувство, подняться до объективной исторической оценки вопроса о языке ему не дано было.

Вторым основным вопросом, вызывавшим в редакции острые споры, был вопрос об идее еврейской автономии и, как следствие его, о принципах организации еврейской общины. Но этот вопрос не имел в то время того практического значения, какое имел вопрос о языке. В дискуссионном сборнике «Теоретические и практические вопросы еврейской жизни», который редакция «Еврейского мира» выпустила в 1910 году, была напечатана статья Бикермана против «националистов», «язычников» и «сеймистов»[37] и мой ответ на эту статью. Статья Бикермана характерна для его «практической» политики и «цельности» его идеологических концепций.

С тех пор прошло свыше тридцати шести лет. Многое из того, что тогда казалось непреложною истиной, не выдержало испытания временем и потерпело полное крушение или вызывает теперь глубокое сомнение. С другой стороны, то, что казалось многим химерой, ста­новится реальностью, хотя и в страшных муках рождения.

Кто тогда мог предсказать, что в середине XX века шесть миллионов – три четверти европейского еврейства – будут физически уничтожены и крупнейшие еврейские общины исчезнут с лица земли? Те компактные и более или менее организованные массы, на факте существования которых строились программы и надежды еврейского национального движения в диаспоре, исчезли физически, уничтожены фашистскими бандитами. Весь мир лежит в руинах, все понятия меняются. Приходится заново пересмотреть и вопрос о возможности национальной жизни в диаспоре, и вопрос о языке бывших миллионов, и вопрос о возможности и ценности небольшого национально-государственного центра в исторической колыбели еврейства, и вопрос о древнем, вновь оживающем языке этого центра. Все эти проблемы представляются нам теперь по-иному, не так, как мы и наши противники воспринимали их в то время. Одно только осталось вне сомнений: старая вера в вечность Израиля – так или иначе нация пробьет себе путь к дальнейшему бытию. В этом мы еще раз убедились. Чем сильнее удар, тем сильнее сопротивление, тем крепче становится спайка.

И возвращаясь мысленно к тем, столь давно прошедшим дням, с тоской вспоминаешь их, вспоминаешь о мучительных исканиях и глубоких верованиях, с которыми были связаны жизнь и борьба той части еврейской интеллигенции, к которой и я принадлежал.

Были совершены ошибки. Жизнь выявляет и превозмогает всякие ошибки. Но была глубокая вера в будущность нации, и была борьба за эту будущность. А без веры и постоянной упорной борьбы за свою будущность народ наш не прошел бы свой длинный и тяжелый исторический путь.

Были, конечно, у нас в редакции, как я уже сказал, разногласия и по целому ряду мелких вопросов, и, надо признаться, наш опыт построения журнала на межпартийных началах оказался неудачным. [Почти к концу существования журнала в число членов редакции вошел И.Р. Ефройкин, который незадолго до этого приехал из-за границы. С привлечением Ефройкина, с которым у меня существовало полное единомыслие, соотношение сил в редакции полностью изменилось. Если до вступления Ефройкина, я большей частью имел против себя большинство в два голоса – Сакера и Ландау (Ан-ский разъезжал и редко бывал в Петербурге, а Цинберг был перегружен другой работой и редакционной работе в журнале мог уделять очень мало времени), то теперь, с приходом Ефройкина, мы при конфликтах имели равное количество голосов, а вместе с Цинбергом – даже большинство. Это, однако, не облегчало наши редакционные затруднения. Наоборот, они все больше обострялись]. Но если эти затруднения мы старались преодолеть путем взаимных уступок, то труднее было побороть постоянные финансовые затруднения, от которых мы никак не могли избавиться.

Из существовавших русско-еврейских журналов один только старый «Восход» имел твердую материальную базу. А.Е. Ландау с твердой коммерческой расчетливостью вел свое издательство, и журнал давал ему верную ежегодную прибыль. С переходом журнала от частного владельца Ландау к Винаверовской группе, журнал существовал уже только благодаря общественной поддержке. «Новый Восход» был создан на общественных началах и жил заботами Винавера. «Рассвет» был органом крупнейшей еврейской партии и одно время был единственным русско-еврейским еженедельником. Он имел самую обширную из русско-еврейских органов аудиторию и его существование было обеспечено.

Из трех существовавших в то время, о котором я пишу, русско-еврейских журналов в наименее благоприятном финансовом положении находился «Еврейский мир». После ухода Винаверовской группы организовалась новая финансовая группа для поддержания журнала. Наиболее активным членом этой группы был видный адвокат и общественный деятель В.С. Мандель, единственный, у которого был живой интерес к журналу и который по мере своих сил поддерживал его. О.О. Грузенберга, также участвовавшего в этой группе, привлекало то, что журнал был организован вопреки желаниям Винавера, которого он, Грузенберг, остро не любил. Мандель не мог, конечно, сделать для «Еврейского мира» то, что Винавер, при его популярности в еврейском обществе, делал для «Нового Восхода». Грузенберга выпускали иногда как свадебного генерала: он в таких случаях и держался как свадебный генерал и никак не способен был заменить Винавера.

Таким образом, еженедельник «Еврейский мир» полтора года влачил довольно жалкое материальное существование. Число подписчиков не увеличивалось, а может быть, – не помню точно – даже уменьшилось. Собранные подписные деньги за второй год были скоро израсходованы, бумажного фонда не было, типографии задолжали, сотрудникам не платили вовремя, и ни одному человеку из состава редакции журнал не мог обеспечить существование. Да оно и понятно. Не было почвы для существования трех русско-еврейских журналов в Петербурге. Если бы еженедельная русско-еврейская газета сумела должным образом поставить свой газетный материал, не перегружаясь партийно-политическими статьями, она могла бы рассчитывать на больший круг читателей и подписчиков. Но так поставить журнал могло бы только частное издательство. Такого не нашлось. Заполнять же журнал преимущественно партийно-политическими статьями может либо журнал, имеющий за собою большой круг партийных подписчиков, – таков был «Рассвет», либо журнал, существующий на средства партии или группы, – таков был «Новый Восход». У «Еврейского мира» ни того, ни другого не было. Он никогда не имел достаточно средств, и за ним не стояла значительная группа или партия, которая была бы заинтересована в его существовании.

Если журнал и нашел отклик среди некоторой части интеллигенции в провинции, то большая часть провинциальных читателей не разбиралась в тонкостях споров петербургских групп и группок и либо читала «Рассвет», где все было ясно, либо подписывалась на «Новый Восход», за которым стоял авторитет Винавера, либо – что было чаще всего – обходилась без всякого русско-еврейского журнала.

Так закончилось существование «Еврейского мира».

Январь-начало мая 1947

 

(к предыдущему разделу  <<<  |  >>> к следующему разделу)

 

Примечания

 


[1] «Еврейская жизнь» – В 1904-1906 журнал (на русском языке) под ред. М.Д. Рывкина, И.В. Соркина и А.Д. Идельсона.

[2] «Рассвет» – В 1907-1915 орган сионистского движения в России (на русском языке), под ред. М.Л. Цейтлина и С.К. Гепштейна; в июне 1915 журнал прекращен цензурой.

[3] Гелкингфорсская программа – совокупность резолюций 3-й Всероссийской конференции сионистов, проводившейся в Гельсингфорсе (Хельсинки) с 21 ноября (4 декабря) по 27 ноября (10 декабря) 1906; имела целью реализацию доктрины «синтетического сионизма», т. е. сочетания политической и практической работы в Палестине с борьбой за равноправие еврейского народа в России.

[4] первая книга – См.: Журнал «Еврейский мир» (1909-1911).Указ, содержания / Сост. О.Е. Курганова // Вестник Еврейского университета. 1999. №1 (19). 

[5] сборник – См.: Александр Исаевич Браудо: 1864-1924: Очерки и воспоминания. Париж: Кружок русско-еврейской интеллигенции, 1937 (с участием Р.М. Бланка, Л.М. Брамсона, В.Л. Бурцева, И.В. Гессена, СМ. Дубнова, МА. Кроля, Е.Д. Кусковой, П.Н. Милюкова, С.В. Познера, Г.Б. Слиозберга и др.).

[6] против инициаторов процесса – Оправдание Бейлиса судом присяжных расценивалось как победа прогрессивной общественности над черносотенцами (см. также: А.С. Тагер. Царская Россия и дело Бейлиса. М., 1995; Дело Менделя Бейлиса. Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о судебном процессе 1913 по обвинению в ритуальном убийстве. СПб., 1999).

[7] против злостных наветов – Военные наветы – серия обвинений евреев в шпионаже в пользу Германии и Австрии во время Первой мировой войны.

[8] Ковенский съезд – совещание представителей различных еврейских организаций, партий и общин в июне 1909 в Ковно (Каунасе).

[9] Rossica – отдел Публичной б-ки, где собрана иностранная литература о России.

[10] Лейбуш – Лев Давидович Троцкий (1879-1940), бывший в то время народным комиссаром по военным делам.

[11] исчезла в 1933 году – То есть была изъята во время обыска при аресте дочери.

[12] «Речь» – с начала 1906 по осень 1917 орган Конституционно-демократической партии, фактическим редактором газеты был П.Н. Милюков.

[13] от посягательств поляков. – Имеется в виду захваченная российскими войсками в 1794 знаменитое книжное собрание братьев Залуских, переданное в Публичную б-ку; по условиям Рижского мирного договора между Польшей, Россией и Украиной (март 1921) библиотека Залуских должна была быть возвращена Польше. 

[14] Фонтаны – дачные поселки близ Одессы с собственными источниками пресной воды, называемые поэтому, соответственно, Малый, Средний и Большой Фонтаны.

[15] Хозяин русской земли – Так назвал род своих занятий Николай II при первой всеобщей переписи населения  Российской империи (1897).

[16] Страшуны – Из этого семейства вышли многие известные талмудисты, литераторы, юристы, коммерсанты, благотворители и коллекционеры; в течение всего XIX века Страшуны входили в руководство еврейской общины Вильно. 

[17] старую письменность – То есть корпус средневековой раввинистической литературы.

* Мешумен беншн («благословение имени») – талмудический обычай, устанавливающий, что если три еврея (или больше) едят за одним столом, то один из них обязан перед чтением молитвы о пище совершить обряд зимун (букв, «приглашение») – обратиться к собравшимся с призывом воздать хвалу Всевышнему за пищу» (Примечание автора). 

[18] сам разъезжал – Имеются в виду организованные ЕИЭО этнографические экспедиции под руководством Ан-ского по  Волыни и Подолии в 1911-1914.

[19] лучшая вещь... – Имеется в виду пьеса С. Ан-ского «Диббук», написанная в 1916 и поставленная в 1922 в Москве в театре «Габима» (диббук – в еврейском фольклоре вселившаяся в живого человека душа умершего).

* Hochschule für jüdische Wissenschaft (нем.) – Высшая школа еврейских знаний.

[20] для составления книги – Группа первоначально была создана для работы над библиографическим указателем «Систематический указатель литературы о евреях на русском языке» (СПб., 1892).

* «Morituri te salutant!» (лат.) – Идущие на смерть приветствуют тебя!» (приветствие гладиаторов цезарю).  

[21] поместил его статью – И.О. Левин. К вопросу о «тактике» //Еврейский мир. 1909. Март. Отд.2. С.71-77; Редакция [Сев Л. А.] Послесловие //' Там же. С.77-83. 

[22] инцидент Чирикова–Аша – Речь идет о происходившей в 1909 острой полемике между русским писателем Е.Н. Чириковым и еврейским драматургом Шоломом Ашем: их спор о роли евреев в русской литературе вызвал в газетной и журнальной периодике бурную дискуссию; в частности, А.Ф. Перельман опубликовал в «Еврейском мире» (1909, июнь) статью «Наступательный и оборонительный национализм»; см. также: В. Кельнер. Русская интеллигенция и «еврейский вопрос» в начале XX в. (Антисемитизм, Юдофилия. Асемитизм) /'/Параллели. №4-5. М., 2004).

[23] «Вопрос о языке» – Еврейский обозреватель [А. Перельман] К вопросу о языке // Еврейский мир. 1909. Январь, Огд.2. С.86-90 

[24] «Жаргонная литература на русском книжном рынке» – А.[Г.] Горнфельд. Жаргонная литература на русском книжном рынке // Еврейский мир. 1909. Январь. Огд.2. С.67-74. 

* ésprit (фр.) – воодушевление

[25] Журнал «Восход» – В 1901-1906 выходит; под редакцией М.Г. Сыркина, но фактическим его руководителем был М.М. Винавер. 

[26] к возобновлению еженедельника «восход» – Имеется в виду «Новый Восход», выходивший в 1910-1915, хотя с 1911 по цензурным соображениям под разными названиями; в первые годы издания контролировался группой М.М. Винавера.

[27] моя статья– А. Перельман. Ковенский съезд// Еврейский мир. 1909. Ноябрь-Декабрь. С. 1-9.

[28] о принудительной принадлежности к общине – На Ковенском съезде обсуждался вопрос о т. н. «коробочном сборе» с предметов культа и ритуального убоя скота и замене его обязательным прогрессивным подоходным налогом в пользу общин. 

[29] Трудовики – группа депутатов первой Думы, в основном стоявшая на народнических позициях. 

[30] докатился до монархизма. – Речь вдет об изданном И. Бикерманом сборнике «Россия и евреи» (Берлин, 1924), появившемся под грифом «Отечественного объединения русских евреев за границей»; нельзя не отметить, что в этом сборнике участвовали и другие авторы, некогда входившие в круг «Еврейского мира» (Г.А. Ландау, Д.С. Пасманик, И.О. Левин).

[31] «Новое время» – С 1876 одна из самых влиятельных в России массовых газет, созданная А.С. Сувориным (1834–1912); вплоть до 1917 отличалась крайним национализмом, в частности, антисемитизмом.

[32] …отповедь Бикермана… – Речь вдет о статье И.М. Бикермана «Как это случилось?», где тот, в частности, писал: «В энциклопедии принято вносить по возможности бесспорные, общепризнанные или, по крайней мере, господствующие в данное время взгляды. Какую же загадку могло бы представить для будущего историка помещенное в Еврейской энциклопедии жизнеописание Гурлянда, пройди оно теперь незамеченным! Во всяком деле возможны упущения и ошибки и в таком сложном деле, как энциклопедия в особенности. Но ошибки ведь бывают разные. Для такой ошибки нужна особая обстановка, сама по себе недопустимая и необъяснимая даже. Пусть редакция недосмотрела, но где же взяла она сотрудника, так понимающего деятельность Гурлянда»? («Еврейский мир», 1910. №27. Стр. 8-9).

* Грюндер (нем.)  учредитель, «прожектер». 

[33] Основатель «Восхода» – А.Е. Ландау. 

[34] «О сочувствующих»– .SNider. Еще о сочувствующих // Еврейский мир. 1910. 16 сент. №21. Стб. 3-9

[35] крик старого интеллигента – Я.Л. Сакер. Ответ на предыдущую статью // Еврейский мир. Там же. Стб. 9-11 

[36] его статья против сионизма – И. Бикерман. О сионизме и по поводу сионизма // Русское богатство. 1902. №7.

[37] «сеймисты»– члены партии СЕРП (Социалистической еврейской рабочей партии), желавшие учреждения еврейского национального сейма.

 


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:


_Реклама_