"Альманах "Еврейская Старина"
Июль-сентябрь 2009 года


Зиновий Лейкин


Сквозь тернии и розы

Автобиографическая повесть

Публикация Эдуарда Скульского*

Содержание

Детство и юность

Война. Беженцы

Эвакуация. Чимкент

На запад

Катюши

Бои идут

Окруженцы

Полевая операционная

Последний бой

Плен

Новошахтинский лагерь

На этапе

Таганрогский лагерь

Петровский (Донецкий) лагерь

Леонид Алексеевич Михайлов

Никопольский лагерь

Тиф

Италия. Милан

В первой операции Сопротивления

Лагерь под Модэной

Побег

Через Альпы

Швейцария

Возвращение в Италию

В партизанском отряде

Возвращение в Швейцарию

Франция. Гренобль

На распутье. Мой выбор – Родина

Французская Ривьера – Неаполь – Александрия – Порт-Саид

Палестина, Хайфа. Ирак, Каспий

В объятьях Родины

Фильтрационный лагерь. Шахта

К «работёнке полегче»

Провидение

Киев

Труба зовёт

Суп

Маёвка или «Тёмная ночь»

В дипломатических кругах

Хорошего понемножку

Клинцы. Оркестр местной воинской части

Петя Страшнов

Шипы розы

На вольных харчах

Нападение

Хор текстильщиков

Лёша Разудалов

От Иванушки-дурачка до Ивана-молодца 

Мой Олимп

Договор с сильными мира моего

Прощай, друг!

На пути к академическому хору

И у Оскара Фельцмана пятый пункт – ущербный.

Юрий Бобок и Тамара Гвердцители

Перед крутым поворотом

Москва

Моя семья

Родословная семьи Лейкин-Кайданов

Судьбоносная встреча

Израиль

Размышления олима (репатрианта)

Гиватайм

Если бы месяцы кропотливого труда по составлению всего сборника-архива о членах отделения Союза ветеранов в городе Гиватайм завершились только этой потрясающей повестью Зиновия Лейкина, то и этим был бы вполне удовлетворён.

Эдуард Скульский

Сороковые

Сороковые, роковые,

Военные и фронтовые,

Где извещенья похоронные

И переулки эшелонные.

 

Гудят накатанные рельсы.

Просторно. Холодно. Высоко.

И погорельцы, погорельцы

Кочуют с запада к востоку.

 

А это я на полустанке

В своей замурзанной ушанке,

Где звёздочка не уставная,

А вырезанная из банки.

 

Да, это я на белом свете,

Худой, весёлый и задорный.

И у меня табак в кисете

И у меня мундштук наборный.

 

Как это было! Как совпало –

Война, беда, мечты и юность!

И это всё в меня запало

И лишь потом во мне очнулось!

 

Сороковые, роковые,

Свинцовые, пороховые...

Война гуляет по России,

А мы такие молодые!

Давид Самойлов (Кауфман)

Детство и юность

Родился я 8 октября 1924 года в старинном городке Стародуб, в настоящее время – Брянской области, который старше Москвы на 800 лет. Когда-то город входил в Черниговскую губернию Украины, затем – в Гомельскую губернию Белоруссии.

С детства слышал такое изречение: «Наш петух поёт на три республики». Это говорю к тому, что с малых лет у нас слышались песни русские, украинские, белорусские. Первая песня, которая запала мне в душу, которую я запомнил, была «Из-за острова на стрежень». Пели её рабочие, ремонтировавшие наш дом, отец с двумя сыновьями. Как я теперь понимаю, они пели её на два или три голоса. Много раз просил их повторить. Тогда мне было три или четыре года.

Отец мой работал слесарем, а по вечерам подрабатывал игрой на скрипке в кино. Он организовал трио, две скрипки и фортепиано, которое сопровождало демонстрацию немого кино.

До октябрьской революции 1917 года в наш город приехал из Московской или Петербургской Консерватории старый профессор Рубец, очень известный в России музыкальный педагог, бывший житель Стародуба. Он организовал в родном городе детскую музыкальную школу, в которую попали несколько еврейских детей. В их числе мой отец и его двоюродный брат – будущий профессор Московской консерватории, солист-флейтист Государственного симфонического оркестра Юлий Ягудин. До войны он часто приезжал в наш городок, приходил к нам. Однажды, прослушав меня, сказал, что, когда я окончу школу, то поможет поступить в консерваторию.

Мой отец, кроме скрипки, владел гитарой и трубой. Потому в доме имелись две скрипки, труба, два граммофона со множеством пластинок.

У нас на квартире жила пианистка, у которой был рояль. Меня в пятилетнем возрасте стали обучать игре на фортепиано. Проучился у неё года два. Переезд её на другую квартиру стал приятным поводом к прекращению занятий с нелюбимой учительницей. По характеру она была злобной и жестокой. За каждую фальшивую ноту я получал удар или по пальцам, или по голове учебником игры на фортепиано, весом в 1,5 килограмма. Позже, став руководителем хора, я её стал понимать.

Зиновий Лейкин

Отец, когда бывал дома, любил брать гитару и петь, аккомпанируя себе.

И меня немного научил игре на гитаре. Когда я учился в пятом классе, меня приняли в самодеятельный струнный оркестр, где я играл на гитаре, – единственный мальчик среди девочек-гитаристок. Другие ребята играли на мандолинах, балалайках, бас-балалайках. Мне было неловко среди девчонок. Это привело меня к самостоятельной учёбе на балалайке и мандолине. Через год-полтора я уже играл, если можно так выразиться, на мандолине. Руководитель нашего оркестра Карманов Николай Фомич перевёл меня в группу мальчиков.

Одновременно с занятиями в струнном оркестре я пошёл заниматься в школьный духовой оркестр, которым руководил мой дядя Лазарь Эммануилович Зархин. Так как у нас дома имелась труба, то я избрал её. Помню себя ещё совсем маленьким, бегущим вслед шагающему по улицам города духовому оркестру. Помню, как у меня перехватывало дыхание от восторга перед музыкой и блеском инструментов.

Месяца через три-четыре я догнал ребят в оркестре, которые начали заниматься намного раньше.

В духовом оркестре я играл по нотам, а в струнном – по слуху, то есть, руководитель подбирал аккомпанемент, показывал его нам, и мы заучивали партии. Мне, уже восьмикласснику, руководитель оркестра, обнаружив у меня хороший гармонический слух, стал поручать подбирать аккомпанемент и демонстрировать другим участникам оркестра. Со второго полугодия учёбы в 8-м классе я фактически руководил школьным струнным оркестром. Поначалу я очень боялся этого, но Николай Фомич поддерживал советами, убеждал в том, что у меня это получится лучше, чем у него.

С началом нового учебного 1940-1941 года меня, как комсомольца, вызвали в горком комсомола и попросили помочь организовать струнный оркестр в трудовой колонии для малолетних преступниц. То был первый оркестр, организованный мною. К марту 1941 года на межрайонном смотре художественной самодеятельности оркестр моей школы занял 1-е место, а оркестр трудколонии 2-е место.

Война. Беженцы

Со школьным оркестром во второй декаде июня 1941 года я приехал в Орёл, где мы выступили на областном смотре. Это было 18 июня, домой приехали 19-го, а 22 июня началась война.

В начале июля 1941-го при городском отделении милиции организовали истребительный батальон для борьбы с диверсантами. Я, как активный комсомолец и патриот, одним из первых вступил в этот батальон. Нам выдали винтовки, несколько раз вывозили пострелять, так как мы никогда из боевых винтовок не стреляли. Жили мы на казарменном положении. Наши командиры говорили, что если немцы придут сюда, то батальон уйдёт в леса и будет действовать как партизанский отряд. Но мы не думали, что немцы придут так быстро.

В городе пресекали все разговоры об эвакуации, но жители, кто мог, старались каким-то путём уехать. Муж маминой сестры был заготовителем табака. У него была лошадь. 17 августа его семья и наша собрались выехать. Числясь в истребительном батальоне, я уезжать с ними не мог. Я отпросился у командира от службы до утра. Вечером наши семьи выехали из города в еврейский колхоз, к родственникам, рассчитывая там несколько дней переждать. Колхоз «Красная звезда» располагался в пяти километрах от города. В это время немцы были в 15 км от города. Но тогда никто об этом не знал и не ожидал, что они войдут в Стародуб.

Где-то в середине дня 17 августа по радио объявили, что с утра следующего дня в горисполкоме будут выдавать эвакуационные документы. Поэтому мой отец остался дома, чтобы получить такой листок, а затем придти к семье в колхоз.

Часов в 5 утра на велосипеде я поехал в город. В городе было спокойно. Отца в доме уже не было. Разжёг примус – вскипятить воду для чая. К началу седьмого утра и мать пешком вернулась в дом. Только мы сели пить чай, как раздался грохот. Подумалось, что салютуют в честь Дня авиации. Я выскочил во двор и успел заметить в небе самолёт. Мы продолжили завтрак, но через минуту послышалась серия взрывов. Я вновь выскочил на улицу и увидел бегущих людей с детьми, с мешками.

Напротив нашего дома располагался штаб воинской части. И там – та же суматоха, крики, из которых я понял: немцы вошли в город. Матери велел бежать в колхоз, к нашим, а сам сел на велосипед и направился в милицию, в истребительный батальон. Приехал, но никого там не застал. Я – к исполкому, на площадь. Вот там я увидел танки со свастикой, стреляющие прямой наводкой по магазинам. Развернулся, выехал на дорогу, ведущей к колхозу, догнал мать, посадил её на раму велосипеда. На дороге там и тут лежали трупы женщин и детей. Немцы уже обстреливали эту дорогу из пулемётов. Но мы прорвались, ушли из-под обстрела. В доме – ни наших, ни подводы. Кого ни спрашивали о близких, никто не мог дать ответ.

Моя мама, Мария Зиновьевна Лейкина(1900-1968) в 1950 году

Из колхоза уходили две дороги: одна – прямо, другая – влево. Большинство ехало прямо. Мы с мамой договорились, что она пойдёт пешком прямо, а я на велосипеде поеду быстрей в надежде догнать своих. Однако, обогнав множество подвод, своих не обнаружил. Боязнь потерять мать остановила меня. Через некоторое время мы вновь были вместе.

Шли день и ночь. На следующий день мы вышли к реке Десне, где у переправы скопилось несколько тысяч людей, не только евреев, но и русских. Завязывались скандалы и даже драки при посадке на паром. Мама решила ждать своих здесь. При нас не было ни денег, ни продуктов, ни одежды.

К концу дня подъехали мамы родной брат с женой на своей подводе и мамин двоюродный брат с семьёй, но нашей подводы всё не было. Нас стали уговаривать переправиться через реку, но у мамы началась истерика. Она горько плакала и наотрез отказывалась двигаться дальше без дочери Паши пятнадцати лет и шестилетнего сынишки Володи.

Мы переправились через Десну в районе села Середина Буда и решили дальше не ехать. Наши родственники продолжили путь, мы остались вообще без средств существования. Мать всё это время не могла успокоиться. Надо было раздобыть еду. Просил у местных жителей. Но таких, как я, было очень много. Редко что удавалось достать.

Стало ясно, что своих мы не дождёмся. Те, кто переправлялись, говорили, что немцы все дороги уже перерезали. Это было похоже на правду, с этих направлений люди перестали прибывать.

Время лечит. Да и я по мере сил помогал маме успокоиться. Она согласилась с моим предположением использования нашими другого пути. Я убедил мать двигаться на Фатеж, затем на Демитровск. Немного продуктов добыл в обмен на мой велосипед.

Добрались до станции Касторная. Наши продукты кончились, и мне опять пришлось просить. Мама тяжело переживала эту ситуацию.

Мы нанялись в одну семью копать картофель и заработали мешок картошки. Добрые люди посоветовали сесть в какой-нибудь эшелон. Так эшелоном для беженцев мы доехали до Сталинграда. Оттуда – за Волгу, в посёлок у озера Баскунчак. Там ещё было спокойно, и люди были добрее. Очевидно, что мы были одни из первых прибывших из прифронтовых мест. На базаре меня угостили плетёной вяленой дыней. До сих пор помню прекрасный вкус её.

Эвакуация. Чимкент

Через пару дней беженцы погрузились в эшелон. Прибыли в Чимкент, где эвакопункт раз в день обеспечивал нас кое-какой пищей.

Не помню, каким образом мама встретила землячку из Стародуба, Ольгу Фёдоровну Разумную. Она прежде жила с нами по соседству. В то время она жила в Чимкенте с мужем, работала директором средней школы. Она приютила нас у себя с тем, чтоб мама была у неё домработницей. Там мама прожила до освобождения Стародуба. Я получил работу на строительстве химзавода. Был рубщиком железа и молотобойцем. Потом был переведен на работы по установке системы парового отопления, где приходилось таскать на спине двенадцатисекционные батареи. Был избран комсоргом завода без освобождения от работы. Мне не была мила такая нагрузка, но парторг завода убеждал, что ему некем заменить меня. Так я и остался комсоргом до отправки на фронт.

На работе мне полагались продуктовые карточки, по которым получали, в основном, по 500 грамм хлеба. Остальных продуктов я ни разу не получал из-за их отсутствия в пунктах раздачи.

Где-то с середины января 1942 года рядом со стройкой начала формироваться воинская часть, состоящая в основном из казахов. Питались новобранцы вне помещений. Они носили мимо нас бачки с пшённым супом, сиявшим жёлтым жиром, да им из деревень привозили большие горшки с мясом и с чем-то ещё соблазнительным. Нас окутывал такой запах, что не было сил терпеть.

В это время по радио сообщили, что наши войска освободили Ростов. Честно говоря, голод и восторг по поводу освобождения Ростова побудили меня принять решение идти на фронт. Тогда мне было 17 лет. Несовершеннолетних в армию не брали. Как-то я услышал, что в воинскую часть нужны музыканты для оркестра. Нашёл старшину, руководителя оркестра, и попросил его помочь уговорить начальника штаба взять меня в воинскую часть. Старшина прослушал меня. Я ему очень понравился. Вместе с ним я предстал перед начальником штаба, которого старшина уговорил взять меня на службу. Всё это я делал втайне от мамы.

Чтоб придать моим планам весомость, я попросил начальника штаба написать на моё имя бумажку в виде повестки, чтоб я мог рассчитаться с заводом, чтобы убедить маму в неизбежности призыва. С повесткой явился в заводоуправление, в один день рассчитался. Это было в начале месяца, и у меня оставались почти целые продуктовые карточки. В заводском магазине предъявил повестку об уходе в армию, отоварил карточки.

В оркестре я успел поиграть около двух недель, как неожиданно пришёл приказ об отправке на фронт. Нас выстроили на привокзальной площади. Настал момент посадки в вагоны. Родственники и знакомые бросились к своим отъезжающим. Мать обняла меня. Я не мог оторваться от неё, столько горя было в её глазах. Последнее, что осталось у неё после потери всей семьи, уходит в неизвестность. До сих пор помню её плач и взгляд, полный горя. Ольга Фёдоровна с мужем еле оторвали её от меня. Как успокаивали её, я уже не видел. Буквально через пару минут мы погрузились. Поезд тронулся. Солдаты стали устраиваться на нарах.

На запад

Никакого оружия нам не выдали. Сколько дней мы ехали, я уже не помню, но помню, что нас высадили на каком-то полустанке, приказали тихо выгружаться из вагонов со своими вещами. Около поезда стояло много подвод, на которые погрузили наши вещи и музыкальные инструменты. Больше эти инструменты в глаза не видел. Построили нас. Колонна двинулась в темноту. К утру мы прибыли на место, на фронтовые позиции недалеко от города Лисичанска. Вместо оружия нам вручили ломы и лопаты. Приказали рыть траншеи и строить доты. Мы находились километров в семи от передовой линии обороны. Несколько дней мы рыли окопы, землянки, обустраивались. Дней через 10-12 нам стали выдавать винтовки, новенькие, только из-под станка. Приклады были такие, что можно было занозить руки, если ненароком резко проведёшь по ним. Ствол винтовки тоже был неотшлифован. Контингент бойцов отличался тем, что многие из казахов вообще не знали русского языка. В моём батальоне приказали взять по группе казахов, не владевших русским, тем, кто может обучить их хотя бы воинским командам. Были среди новобранцев с антирусскими настроениями, не желавшие учить язык. Ещё в период формирования части было несколько случаев убийства русских однополчан. Два случая были таких. Утром солдаты, зайдя в туалет, увидели ноги солдата, торчащие из ямы с нечистотами. Поэтому и здесь было очень трудно с ними сживаться.

Политрук батальона из моего личного дела узнал о моей комсомольской должности на заводе, организовал собрание, на котором меня выбрали комсоргом. По роду своего назначения должен был заниматься укреплением дружбы. Комсомольская организация у нас была маленькая, всего несколько человек.

В батальоне был один боец, лет тридцати, бывший заключённый, да очевидно сидевший не единожды. Он хорошо пел, в основном блатные песни, а я немного владел гитарой. Мы подружились. Он где-то нашёл гитару и мы, пока были во второй линии обороны, в редкие минуты отдыха развлекали однополчан.

По роду службы мы охраняли два склада: продовольственный и артиллерийский. Однажды я дежурил, то есть стоял на посту у продсклада, с часу ночи до трёх. Это самое тяжёлое время дежурства. Я знал, на посту нельзя прислоняться ни к чему, чтобы не уснуть. В эту ночь дул прохладный ветерок. Укрылся за мешками с зерном, слегка прислонился к ним и уснул стоя. Очнулся от ощущения кого-то рядом с собой. Открыл глаза и вижу: к моей винтовке тянется рука начальника караула.

– Товарищ старший лейтенант, я вижу, что вы идёте.

Он отчитал меня. «Не миновать гауптвахты», – подумалось мне. Но нет, командир велел идти в землянку и прислать моего сменщика. Не знаю, почему он так поступил. Может потому, что я был самым молодым в части.

В тот период поступило предложение командования отправить меня в Ташкент на годичную учёбу в военно-фельдшерское училище, так как я имел образование 9 классов, тогда как во всей дивизии не было ни одного бойца с 7-летним образованием. Кроме того, требовался человек не старше 19-20 лет. Я отказался. Командование было вынуждено послать на учёбу 18-летнего парня, закончившего 5 классов.

На нашем участке фронта всё было спокойно. Занимались повседневными работами: ходили на стрельбище, проводились политзанятия. Меня, как комсорга батальона, время от времени вызывали в политотдел полка и инструктировали, как, какими методами проводить политагитацию. Например, факт освобождения Ростова следовало преподнести, как первый шаг к дальнейшему наступлению, что наша оборона крепка, вооружение хорошее. И действительно, в начале июня меня и других секретарей комсомола вызвали в штаб полка и показали ранее незнакомое оружие: противотанковые винтовки ПТР, которые отныне позволят отбиваться от немецких танков. Вскоре немцы стали чаще обстреливать наш передовой край, да авиация их – активней бомбить вторую линию обороны.

Катюши

Однажды в обеденное время мы охраняли артиллерийский склад. Только присели пообедать, как над нами пронёсся немецкий самолёт-разведчик, прозванный «Рамой». Обычно после него налетала авиация и бомбила места разведки. На этот раз авиация не последовала. Буквально через три-четыре минуты неподалёку от нас раздался мощный грохот. Все бросились в траншеи. Подумалось: самолёт сбросил бомбу на артсклад. Однако взрывов больше не последовало. Мы стали выходить из укрытий в полнейшем недоумении. Что могло это означать?

В нескольких десятках метров от нас проходила дорога. Мы с товарищем вышли на неё и там вдруг увидели какие-то красные автомашины с гвардейским значком на дверцах кабин, с какими-то трубами вместо кузовов, которые спешно накрывали брезентами. Колонна без промедления двинулась от места дислокации. То были «Катюши», о которых мы слышали, но ни разу не видели.

Только отъехали «Катюши», как появились вражеские самолёты и стали бомбить дорогу, по которой двигались машины. Когда самолёты улетели, все, кто был свободен, побежали к месту бомбёжки. Из десятка – не меньше – «Катюш» три были подбиты. Там впервые увидел убитых, двух офицеров колонны.

К машинам нас не подпустили. Обслуга, очевидно, подложила взрывчатку и взорвала останки подбитых «Катюш».

Бои идут

В середине июня 1942 года на нашем участке фронта немцы начали предпринимать активные действия. Бои шли не только на передовой, но и на второй линии обороны. Так продолжалось недели две. Немцы то наступали, то неожиданно отходили. В какой-то из дней объявили приказ оставить оборонительные укрепления. Командир батальона майор Ковтунов объявил: «Мы отходим по дороге от посёлка Керчик-первый и идём по направлению Керчик-второй». Колонна растянулась на несколько километров. Шла пехота, артиллерия. В общем, вся 102-я пехотная дивизия, а, может, ещё какие-то части. Такого количества войск никогда не видел. Командир батальона назначил меня посыльным. Я должен был подтягивать отстававших и тут же бегом возвращаться к нему докладывать. На мне вещевой мешок с НЗ питания (неприкосновенным запасом), патроны, скатка шинели, плащ-палатка, противогаз и винтовка. На поясе висели два патронташа, полные патронов и две гранаты, а батальон растягивался не менее чем на полкилометра. Такие рейды проделывал несколько раз за день. Шли целый день с небольшими привалами. Хорошо, что я научился одевать портянки. Многие солдаты, особенно казахи, одевали их небрежно и за это поплатились. К тому ещё иногда надо было перематывать обмотки на ходу, так как они время от времени разматывались и мешали идти. На привале до нас дошли слухи, что немцы где-то прорвали фронт и поэтому мы срочно отходим, чтобы не попасть в окружение. За целый день немцы ни разу нас не побеспокоили. Мы шли организованно.

К вечеру через несколько километров после Керчика-первого наш путь пересекла неширокая безымянная речка с перекинутым через неё мостом. Войск собралось очень много. Ночь провели прямо на дороге, а ранним утром войска начали переправляться. Сперва танки, артиллерия, потом пехота. Наша дивизия была в числе первых. После моста дорога шла на подъём. Прошли несколько сот метров, как налетело множество немецких самолётов, которые разбомбили мост и приступили к уничтожению переправившихся.

Укрыться было некуда, все бросились врассыпную. Неподалёку я заметил заросли кукурузы и рванул туда. На бегу заметил яму, спрыгнул в неё. А там уже было несколько наших. Я свалился на них со всей своей поклажей, ударил нечаянно винтовкой кого-то. В отместку получил матюков куда больше, чем было патронов в патронташе. В этой яме мы просидели до конца налета, продолжавшегося не меньше получаса. Немцы не давали поднять головы на обоих берегах. Когда мы вылезли из ямы, то увидели страшную картину: множество убитых, много разбитой техники. Своих командиров отыскать не мог. Да там никто никого не искал.

Окруженцы

Памятуя, что нам надо было двигаться на Керчик-второй, собирались в группы и направились в заданном направлении. Не прошли и километра, как увидели большое количество солдат, бежавших нам навстречу с криками о высадившемся немецком десанте. Никто не знал, что делать. Командиров не было, началась паника. Вдруг появился незнакомый мне капитан, мокрый до нитки, лицо которого помню до сих пор. Очевидно, он сумел переправиться через реку вплавь. Чёткими, уверенными командами он прекратил панику, организовал солдат и младших командиров, развернул нас цепью и повёл вперёд по дороге.

Слухи были не напрасны. Километра через полтора послышались разрывы мин, треск автоматов и выстрелы винтовок. Шёл бой с высадившимися немцами. Так что наша помощь была очень кстати. На вооружении у немцев – миномёты, автоматы, а у нас – только трёхлинейки. Наше преимущество было лишь в числе бойцов. Через двадцать минут бой был закончен, все семнадцать десантников были уничтожены. Движение на Керчик-второй продолжалось солдатами без единого руководства. Через несколько километров подошли к поселению. В крайнем доме попросили дать попить. Хозяйка вынесла ведро воды. Присели отдохнуть, сняли с себя скатки, плащ-палатки. Около дома в садике стояло несколько вишнёвых деревьев, усыпанных зрелыми вишнями. Спросили разрешения нарвать немного ягод. Только начали рвать вишни, как раздался крик: к посёлку приближаются немецкие танки. Мы выбежали со двора и вдалеке увидели танки, идущие в нашу сторону. По дороге мимо дома шла полуторка, гружённая какими-то ящиками. Благодаря тому, что дорога шла на подъём, мне удалось ухватиться за задний борт, бросить в кузов винтовку и взобраться самому. Ящики были укрыты брезентом, и я с двумя солдатами уселись на него. Мы успели проскочить перед шедшими нам наперерез танками. Сидеть было больно. Когда мы удалились от опасности на приличное расстояние, я приподнял полог и увидел, что сидим на ящиках, наполненных доверху запалами для гранат. Можно представить, что могло быть, взорвись эта масса запалов от толчков или от удара.

Машина довезла нас до какого-то села. Дальше шли пешком. Каждый из троих искал своих однополчан. Нас, бойцов 102-й дивизии, собралось шесть человек, пятеро были членами партии, я – комсомольцем. Решили держаться вместе и идти к Дону. По дороге на Ростов двигались разрозненные группы бойцов, большие и малые.

В один из дней мы шли дорогой вдоль берега Донца и попали под очередную бомбёжку. Немцы использовали какие-то маленькие бомбы, осколки от которых стелились по земле. У берега Донца росли деревья, ветви которых спускались почти к воде. Я ухватился за толстую ветку и повис над водой. Не помню, сколько времени находился в таком состоянии. Нащупал ногами соседние ветви, с трудом выбрался на берег.

Что творилось на дороге, нельзя описать словами. Помимо множества убитых, на земле лежало много бойцов с отсечёнными осколками бомб руками или ногами, умоляющих пристрелить их. Медработников почти не было. Все искали пути бегства из-за боязни повторных налётов. После этой бомбежки мы старались по большим дорогам не идти. Больше – просёлочными. Как ни старались двигаться быстро, немцы опережали нас. Днём прятались, отдыхали в посадках, оврагах, ночью двигались на восток. Нам хотелось выйти из окружения к своим. Те, кто смирился с фактом поражения и статуса военнопленного, двигались по дорогам без оружия. Немецкие колонны не обращали на них внимания, оставляя заниматься ими тыловым службам.

Наш неприкосновенный запас был уже съеден. От сухарей, которые грыз, у меня с обеих сторон разболелись зубы так, что несколько дней ничего не мог есть.

Полевая операционная

С нами шёл боец с санитарной сумкой. Он предложил мне вырвать эти зубы. Я так измучился от боли, что согласился. В небольшом леске, на полянке, на пне от толстого дерева наш медик усадил меня, пошептался с ребятами, отыскал какую-то веточку, постругал, подошёл ко мне, велел раскрыть рот пошире, вставил ту палочку так, что рот закрыть уже не мог. Товарищи захватили мои руки, ноги. А тот стал орудовать единственным в сумке инструментом – большим пинцетом. Оба зуба те – корневые, стоят намертво. В одном из них была довоенная пломба. Он её выковырял, вогнал в дупло и стал расшатывать зуб. Боль – адская. Ассистенты вцепились в меня мёртвой хваткой. Через пару минут зуб был удалён. Освободили от распорки. Несколько минут сплёвывал кровавую слюну, пока не прекратилось кровотечение.

Отдохнув, принялся мой стоматолог за второй зуб. Там не было за что ухватиться, зуб стоял накрепко. Санитар нашёл какой-то металлический предмет, вроде гвоздя и стал расковыривать в зубе отверстие. Не знаю, как я не лишился сознания. Тем же методом, но с большим трудом он вырвал второй, но вместе с кусочком десны. Кровь долго не могла остановиться.

В этом же леске мы остались переночевать. Утром нас разбудили звуки разрывов и гул самолётов. Как только они прекратились, мы тронулись в путь. Меня так разнесло, что лицо стало напоминать арбуз. Как только вышли из леска, увидели неподалёку населённый пункт. Было всё тихо. Немцев видно не было. Голод принуждал к действиям. Один из наших пошёл на разведку. По огородам вышел на окраину села. Много домов было разрушено, безлюдье. Видимо утром бомбили здесь, а люди покинули деревню. Мы зашли в один из уцелевших домов, где нашли немного хлеба, варёной картошки. Ребята поели, а мне оставалось лишь смотреть на еду. Вышел в коридорчик и на подоконнике обнаружил баночку с зубным порошком и зубную щёточку. Так как во рту образовался большой нарыв, казалось, что изо рта дурно пахнет, то я взял щёточку и начал чистить зубы. При этом я зацепил нарыв и он лопнул. Я начал высасывать гной и выплёвывать. Стало сразу легче. Боль постепенно стала утихать. Через несколько часов я уже мог съесть немного картошки, прихваченной из того дома.

Последний бой

Отошли от села несколько километров. На пути повстречали крестьянина, сообщившего нам об отсутствии в округе немцев. Он же указал нам путь к Дону. Ещё несколько дней продвигались вперёд.

В одном месте наткнулись на пасеку, где пасечник угостил нас сотами с остатками мёда. После того, как поел мёд, мне стало немного легче.

К Дону подошли ночью в районе станицы Бессергеневской. Так как мы не знали, кто на том берегу, то зарыли в землю документы, а винтовки разобрали, их части разбросали, чтобы такое «ценное» оружие не досталось врагу. Никакого переправочного средства, сколько ни искали, не нашли. Решили спустить на воду телеграфный столб. Недалеко от берега лежал такой столб. Проплыть я не мог больше 20-30 метров. Держался за столб обеими руками, а ребята одной рукой держались, другой гребли. Дон – река широкая и быстрая. Плыли очень долго. К рассвету мы подплыли к берегу, заросшему камышами. Опасались выйти на берег. Так, сидя в воде, замёрзшие, дождались полного рассвета. Вскоре мы увидели нашего солдата, присевшего оправляться. Затем он начал подмываться водой из котелка. Один из наших товарищей заметил, что это боец из Средней Азии или с Кавказа, возможно, военнопленный. В эти дни у нас появились опасения, что немцы могли уже форсировать Дон. Вскоре появились ещё несколько человек с явным намерением проделать те же процедуры. У некоторых были винтовки, а у одного даже автомат. Было ясно, что это наши. Решились выйти из воды, когда солдаты поравнялись с нами. От неожиданности они немного опешили, но, увидев, что оружия у нас нет, успокоились. Взяли винтовки на изготовку и повели нас в особый отдел их части.

Метров за 200 от берега мы видели траншеи и доты. Видимо, здесь, вблизи станицы Богаевской, в 6-7 километров от Бессергеневской, была линия обороны. В особом отделе нас допрашивали до полудня, каждого в отдельности. Особист попался более или менее лояльный. Чувствовалось, что он нам сочувствовал. Особой свирепости мы не заметили. Нас накормили, дали время просушить одежду. Нам подробно рассказали, где собирается наша дивизия. Через несколько километров пути встретили всадника. Санитар, который рвал мне зубы, узнал в нём командира нашей дивизии. Спросил, из какого мы подразделения, поругал матом за то, что бросили оружие. Ребята оказались не робкими, все коммунисты, один из которых парировал командиру, сказав, что винтовки были брошены по необходимости, но дивизию не оставили. Командир дивизии изменил тон, успокоился, дал нам ориентиры для выхода к месту сбора – большой фруктовый сад.

Мы ожидали увидеть большую воинскую часть, а там было не больше 700-800 человек, несколько десятков подвод, нескольких мелкокалиберных пушек. Это всё, что осталось от дивизии в 10 000 человек. Таких как мы, вышедших из окружения без оружия, было много.

Нас повели в какой-то сарай, где кучами были навалены винтовки, коробки с патронами. Нам выдали то и это. Пробыли в этом саду три дня. За это время пришли ещё около ста человек. К вечеру третьего дня нас построили и повели в ночь. Наутро мы вышли к плотине через реку Маныч, которую нам предстояло оборонять.

В тот же день завязался бой. Ход его описывать не буду... Через плотину немцы не прорвались. Они опять применили ту же тактику, то есть атаковать и отходить. На следующий день атаки продолжились, но с тем же результатом. Но на другом участке немцам удалась переправа. Под вечер опять поступил приказ отходить. Мы по плотине перешли на другой берег и вышли на полускошенное поле, на котором нам приказали окопаться. Лопаток у нас не было, а земля – сухая, твёрдая как камень. Пришлось использовать трехгранные штыки.

К рассвету кое-как окопались, чтоб хоть головы прикрыть. Прогремело несколько взрывов. Видимо, взорвали плотину. В 4 часа утра показались наступающие цепи немцев. Место, где я лежал в нашей цепи, находилось недалеко от скотного сарая, на чердаке которого был установлен станковый пулемет. Первым открыл огонь по немцам этот пулемёт. Тут же поступила команда открыть огонь и нам, стрелкам. В ответ немцы открыли такой огонь из автоматов и миномётов, что головы поднять было невозможно. Первыми же минами наш пулемёт был уничтожен. Мы ещё немного отстреливались, пока не поступил приказ к отходу. Свет горящего сарая дополнился рассветом начинающего дня.

Вижу, соседи по цепи начали подниматься и отходить, отстреливаясь. Я тоже поднялся, пробежал несколько шагов. Что-то сильно ударило в спину, и я потерял сознание. Очнулся оттого, что кто-то меня толкал. Хотел повернуть голову, но острая боль пронзила всё тело.

Не мог понять, что со мной, где нахожусь. Забыл, что был бой. Лежал лицом вниз. Превозмогая боль, слегка повернув голову, увидел над собой немца в каске, с автоматом на груди. В руках его – карабин с ножевым штыком, которым он пытался зацепить меня за гимнастёрку и что-то кричал, судя по артикуляции губ. Я ничего не слышал. Видимо, он требовал встать. Немец куда-то отошёл и вернулся с двумя нашими бойцами. Они помогли мне подняться. Немец обыскал меня. Документов у меня не было. Они были закопаны перед Доном. Он приказал моим однополчанам доставить меня в село, где собирали военнопленных. Не знаю, почему меня не пристрелили на месте, как обычно поступали немцы с теми, кто не был способен сам передвигаться. Меня привели в населённый пункт под названием «Хутор Весёлый», в километре от места последнего боя. Было уже часов десять утра. Без сознания я находился более 5 часов. Таким образом, 28 июля 1942 года я стал военнопленным.

Плен

Тех ребят, с которыми я выходил из окружения, в группе военнопленных не обнаружил. Ещё при распределении дивизионное начальство направило нас в разные подразделения. Поэтому ни одна душа меня здесь не знала.

Через несколько часов нас построили в несколько шеренг и вывели за село. Подошёл немецкий офицер с солдатами и объявил:

– Юдэн ун комиссарун ап! – то есть, «евреи и комиссары выйти из строя!». К тому времени ко мне стал возвращаться слух.

Так как меня здесь никто не знал, и внешность моя была не типично еврейской, то я из строя не вышел. Вышло несколько человек, в большинстве политруков. Немцы стали прохаживаться вдоль шеренг и вытаскивать из рядов тех, кто казался им евреями. Политруков выискивали по звёздочкам на рукавах или по следам, оставленным ими. В число отобранных вошли некоторые неевреи, у которых немцы не обнаружили славянские черты. Эти люди кричали: «Пан, я русский!» Но немцы не слушали, вывели их из общего строя и построили в метрах 50-ти от нас и тут же всех расстреляли, свыше полусотни наших людей.

Оставшихся построили в колонну и погнали по дороге. Картина расстрела меня так потрясла, что, не обращая внимания на боль во всём теле, старался идти и держаться середины колонны. Вообще, должен сказать, что с самого начала все, кто был поздоровей, помогали более слабым и друг другу. Я вспоминаю это с глубокой благодарностью.

Вели нас часа четыре, а, может, и больше. К вечеру нас остановили. До утра мы просидели на земле. Так продолжалось трое или четверо суток, пока не пригнали в лагерь города Новошахтинск.

Новошахтинский лагерь

В лагере было несколько деревянных бараков, в которых размещалось большое число военнопленных. Но находиться там было нестерпимо: клопы, блохи, вши заедали людей. Большинство всё время проводили на воздухе, но это не помогало. Трава, росшая здесь, к знойному августу тысячью ног была растоптана в пыль. А в этой пыли роились мириады крупных блох, клещей в добавление к страданиям обовшивевших из-за отсутствия самых элементарных гигиенических и санитарных условий.

Всё это время нас ничем не кормили. Питались, если можно так выразиться, тем, что бросали сердобольные люди по пути в лагерь или через его ограждение. Что ухватишь – то и твоё.

Недалеко от ворот лагеря была огорожена колючей проволокой площадь в 25 квадратных метров, покрытая «крышей» из колючей проволоки на высоте около 70-ти сантиметров. В этой клетке сидели 20-30 евреев-военнопленных. Подняться в этой клетке было невозможно.

Ежедневно и на целый день немцы выдавали нашим длинные заостренные палки, с тем, чтоб сквозь проволоку клетки колоть тех, кто там сидит. Отказывающихся это делать немцы избивали. Но были и такие, кто с желанием и наслаждением брали эти палки и измывались над несчастными.

Если мы иногда могли перехватить кусок пищи, попить воды, то евреям, сидящим в клетке, не давали ни есть, ни пить. Иногда, раз в день, немцы шлангом обливали их водой. На эту экзекуцию невозможно было смотреть. Люди пытались схватить хоть каплю воды. Особенно тяжко доставалось одному лейтенанту-политруку с типично еврейской внешностью. Он сидел там в полной форме. Так многие подонки из военнопленных старались палками попасть именно в него. Доводили его до состояния... Даже сейчас я не в силах вспоминать эту картину, тем более описать. Так продолжалось целую неделю. Потом их вывели за ограду лагеря, заставили вырыть яму и расстреляли.

На этапе

В начале четвёртой недели нас построили в колонну и погнали дальше. Конвоировали финские солдаты верхом на лошадях. У каждого конвоира был хлыст длиной метра два или больше, на конце которого был встроен какой-то твёрдый предмет. Этими хлыстами они подгоняли отстающих или били людей без всякого повода. На подходе к городу Новочеркасску нужно было проходить арку, построенную в честь Екатерины Второй. По обе стороны дороги стояли сотни людей, которые высматривали в проходящей колонне родственников и знакомых, выкрикивали имена разыскиваемых. Они принесли с собой хлеб, вареный картофель и другие съестные продукты. Всё это добрые люди бросали в колонну. Мы хватали всё, что могли. При этом нарушался строй, и конвоиры хлыстами наводили порядок.

Один кусок хлеба поймал и я, но меня сбил с ног кто-то из шеренги сзади. Я упал, на меня свалилось ещё несколько человек. Вдруг раздался нечеловеческий крик. Навалившиеся на меня повскакивали. У одного из них был выбит глаз, из глазницы текла кровь и какая-то слизь. С горячки он бросился на лошадь. Конвоир, восседавший на ней, без промедления дал очередь из автомата. Четверо пленных, в том числе и с выбитым глазом, были убиты, а я, стоявший с ними рядом, чудом остался в живых. Бог меня и на этот раз спас.

Конвоиры стали всех хлестать, погнали по окраине города почти бегом к какому-то полустанку. Быстро погрузили в вагоны и заперли. Где-то ночью состав тронулся. Выгрузили уже в городе Таганроге, в огромном лагере со многими тысячами военнопленных. Время было полуденное. Никаких построек, кроме туалетов не было видно. Лагерь был разбит на секторы, в один из которых загнали людей нашего эшелона.

Таганрогский лагерь

В лагере была «кухня» в виде огромного котла, замурованного в кирпичи, под которым всё время горел огонь и в который был подведен шланг, беспрерывно подающий воду. Понятно, вода никогда не кипела. Один раз в день водили кормить по секторам.

Впервые поели на следующий день по прибытию. Наливали эту бурду кто в банку, если «посчастливилось» её отыскать, или в пилотку. В общем, у кого во что было. Все набросились на эту похлёбку, так как уже два дня не было во рту ничего. Пока я стоял в очереди для получения этой пищи, стали поговаривать, что эту бурду есть нельзя, а нужно её пожевать, высосать и выплюнуть. В желудке она перевариться не может. Но люди были настолько голодны, что не обращали внимания на эти разговоры. Набрасывались с жадностью, съедали всё, выплюнуть – не хватало силы воли.

Однажды выпало мне работать на кухне. Видел, что сваливают в котёл: шелуху от проса. Те, кто наглотался её, дорого поплатились. Сидя в туалете, люди от боли теряли сознание и падали в яму с нечистотами. Никто не мог им помочь, так как на входах в уборную стояли полицаи и дубинками отгоняли намеревавшихся придти несчастным на помощь.

Наблюдая эти сцены, и сам, испытывая желудочные боли, принял решение вовсе не брать эту «еду» в рот. Недели через две я уже не мог ходить, всё время лежал. По лагерю протекал ручеёк. Вдоль него лежали люди. Они иногда подтягивались к воде, чтоб глотнуть. У них не было сил пройти в туалет. Потому мочились тут же. Ну а моча частично попадала в ручеёк. Иногда приходили полицаи или немецкие солдаты. Тех, кто не мог самостоятельно дойти до туалета, побоями заставляли идти. Часто люди живыми не доходили.

За время пребывания в этом лагере – около месяца – почти всю яму заполнили людьми и закопали. А яма имела не менее 20 метров в длину, 4 – в ширину и глубиной метра два. Это только в нашем секторе. А секторов в лагере было много.

Я уже не мог ходить, ни о чём не думал, ко всему стал безразличным.

Петровский (Донецкий) лагерь. Леонид Алексеевич Михайлов

Однажды в наш сектор ворвались солдаты и полицейские. Начали всех избивать и сгонять в группы по признаку национальности. Мне, как и всем досталось. Еле поднялся и, увёртываясь от ударов, попал в группу украинцев. Эту группу, а, может, и какие-то другие, погнали из лагеря на погрузку в вагоны... Через полтора дня выгрузили в шахтёрском посёлке «Петровка», что в 10 километрах от Донецка. Завели в лагерь, построили в десять очередей и подвели к ящикам, заполненным пайками хлеба. Каждый получил пайку. Я оказался в очереди далеко от места раздачи. Заметил, что некоторые получившие свою порцию хлеба, пристраивались к другой очереди и получали ещё одну. Я попытался проделать то же. Однако мою попытку обнаружили, и как только взял в руки вторую пайку (первую бросил за пазуху), как на меня обрушился удар. Оглянулся и увидел немецкого пожилого солдата с палкой. Откуда он явился – не понял. Попытался убежать от него, но сил у меня не было, а он продолжал меня истязать, пока я не выронил эту пайку. Он поднял её и отнёс на место.

Поначалу особой боли я не почувствовал, но после того, как съел свой кусок хлеба, не мог дотронуться до спины. Вся гимнастёрка пропиталась кровью.

Лагерь был разделён на две части. На первой половине находились вновь прибывшие, а на другой – те, кто прошёл санобработку. Она проходила так.

Подходишь к оцементированной яме, заполненной марганцовой водой. Снимаешь с себя всю одежду, спускаешься в эту яму. По краям её стоят несколько человек со щётками на длинных палках, которыми промывали людей. Когда подошла моя очередь, то присохшую к спине гимнастёрку снять не мог. Так и вошёл в воду в гимнастёрке. Пока она отмокала, я наблюдал за дальнейшим порядком выхода из ямы. Когда я освободился от гимнастёрки, меня подвергли обработке щёткой. Моей главной задачей при выходе наружу было скрыть знак принадлежности к еврейству. Наконец, мне дали дезинфицированную одежду. Оделся и подошёл к столу регистрации. Здесь был первый лагерь, где военнопленных регистрировали. Я назвался Михайловым Леонидом Алексеевичем.

Лагерь расположен был на территории большой школы. Часть помещений занимала администрация лагеря, караульная служба и т. п. В основном корпусе трёхэтажного здания расселили нас на нарах в три этажа. Все команды, приказания, диалоги переводились немецким офицером, гауптманом Асоном, видимо из прибалтов, большим любителем русской песни. В подвалах школы он нашёл инструменты русского народного оркестра: домры, балалайки, гитара и другие.

Однажды к нам в помещение зашёл один военнопленный и стал спрашивать, кто умеет играть на каком-либо инструменте. На мой вопрос, для чего это ему нужно знать, ответил: «Господин Асон хочет организовать оркестр». Ну, я и представился умеющим немного играть на всех этих инструментах.

Через пару дней по возвращению с работы мне велели спуститься в подвал школы. Военнопленного, родом из Одессы, опрашивавшего нас, звали Пётр Иванович; он взялся организовать оркестр. Собралось нас, умеющих играть, около двадцати человек. Порядок занятий был такой же, как когда-то в моей школе.

Часто во время занятий заходил господин Асон и заказывал какую-то русскую песню. Нужно было быстро реагировать. Пётр Иванович не обладал хорошим гармоническим слухом. Он ко мне: «Лёня, подбери аккомпанемент!». Я подбирал с большим удовольствием. Через некоторое время мои музыкальные способности стали причиной зависти Петра Ивановича. Это особенно почувствовалось, когда Асон, как-то шутя, сказал мне: «Михайлов, когда кончится война, куплю в Киеве ресторан и возьму тебя туда работать». После этого Пётр Иванович меня возненавидел. А так как он был одесситом, то был знаком с некоторыми типичными еврейскими изречениями. Очевидно, он заподозрил во мне еврея. Например, он меня поддразнивал: «Лёва, ой, бросьте!» или «Лёва, ну и что же?» с типично еврейской интонацией.

В один из дней нас построили для отправки на работу. К колонне подошел господин Асон и велел мне выйти из строя и подойти к нему. Дал команду конвоирам вести колонну на работы, а мне сказал, что мы идём в санчасть. В те дни проводилась агитация среди военнопленных за вступление во власовскую армию. Мне подумалось, что в этой связи немцы решили проверить мое состояние здоровья на предмет пригодности к такой службе.

Подходим к санчасти. В штате её состояли военнопленные: врач-азербайджанец и санитар. Асон что-то сказал врачу и ушёл. Врач дал какое-то распоряжение санитару, и тот вышел из помещения. Меня попросил снять гимнастерку. Прослушал лёгкие, сердце и велел снять брюки. Тогда я понял, для чего меня привели сюда. Сердце моё упало – это конец. Попытался уклониться, но он настоял на своём. Для вида доктор стал осматривать ноги и как бы невзначай взглянул выше.

– Вы еврей?

– Нет, я русский.

– Нет, вы еврей!

– Я русский. Какой я еврей, если у меня отец - русский, мать – русская!

– Вы еврей. Вам было сделано обрезание.

– Сколько себя помню, никогда мне не делали никакой операции.

– Этого помнить не можете. Её делают в очень раннем возрасте... – В этот момент зашёл санитар. Врач быстро прервал диалог, велел одеться. Оделся и спрашиваю, что мне делать.

– Идите в свой барак.

Я шёл и думал, что иду по этой земле в последний раз. Ведь я знал, своими глазами видел, что ожидает еврея-военнопленного. Зашёл в помещение, сел на скамейку и стал ждать, когда за мной придут и поведут на расстрел. Так просидел до вечера. За мной так никто не пришёл. Люди вернулись с работы. Пётр Иванович поспешил ко мне:

– Чего это тебя оставили в лагере? – Объяснил, прошёл, мол, медосмотр в санчасти. Понятно, о разговоре с врачом ни слова, ни ему, ни ребятам.

На завтра опять построение на работу, опять пришёл Асон, но ничего мне не сказал, будто ничего и не было. Жизнь в неволе продолжалась.

До сих пор не знаю, кто меня спас. Размышляя об этом, склонен думать, то был Асон. Не думаю, что врач взял бы на себя смелость обмануть Асона. На карту ставилась жизнь. Ведь не исключался контрольный осмотр другим врачом.

Пётр Иванович стал реже меня подкалывать. После очередного его выпада в мой адрес ребята говорят:

– Да дай ты ему по морде, а мы добавим! – Но он был намного старше меня и этот психологический барьер я не мог преодолеть, как бы он не заслуживал отмщения. Но острастка товарищей и без рукоприкладства помогла. После неё он прекратил докучать мне.

Где-то в январе 1943 года господин Асон куда-то исчез. Отсутствовал недели три. На это время в лагерь прислали другого переводчика, прямую противоположность прежнему. Асон ни разу никого из пленных не ударил, а этот был крайне жестоким мерзавцем. Бил всех без разбору и без сожаления.

Понятна наша радость, когда Асон возвратился. Вечером он пришёл в подвал и попросил собрать музыкантов. Настроение его было необычно подавленное. Прослушав пару песен, дал знак расходиться всем, но задержал четверых, и меня в их числе. Вытащил из саквояжа бутылку вина, кусок колбасы, хлеба, разлил по стаканам вино и сказал:

– Давайте выпьем за моё спасение. – На наших лицах он мог видеть недоумение, и потому последовало разъяснение, предварённое его условием неразглашения нами того, что расскажет. Оказывается, он ездил под Сталинград за пленными. Как раз в то время, когда советские войска перешли в наступление и окружили армию Паулюса. Какие там пленные! Он сам еле вырвался из окружения в районе Калача. До того момента мы ничего не знали о положении на фронтах.

Никопольский лагерь

После этого успеха Красной Армии отношение немцев к нам стало немного мягче. В начале февраля, ночью, нас подняли, выгнали из помещений, построили в колонны, вывели за зону. Опять нас сопровождал конный финский конвой. Шли много дней, и к середине февраля нас пригнали в лагерь вблизи города Никополь. Множество людей в этом переходе погибло, тех, кто не вынесли холод, голод и побои.

С первых дней по прибытии нас начали водить на работы в каменный карьер. Обувь нам заменяли деревянные колодки. Сможете ли представить стук массы колодок движущейся колонны?

Технология добычи щебня была такова: сперва в карьер спускались бурильщики. Они бурили десять бурок. В бурки закладывали взрывчатку, взрывали. Когда отгремят десять взрывов, остальная масса рабочих начинает спускаться. Каждый получал молот для разбивки валунов на мелкий щебень. По карьеру ходили полицаи, немцы. Плётками и палками избивали пленных, которым не удавалось разбить валуны. Разбить валун – это целая наука. Нужно было знать, как расположены слои валуна. Без этого можно было бить валун день-деньской, и без толку.

По дну карьера прокладывались рельсы для вагонеток, в которые загружали добытый щебень. Рельсы ложились на шпалы. Так как дно карьера было неровным, то местами под этими шпалами можно было укрыться от падающих обломков.

Технологические подробности даю здесь неспроста, а для того, чтоб был понятней мой рассказ о роли этих подробностей, сыгравших важнейшую роль в моём положении.

Перед взрывами, которые проводились в день неоднократно, всех людей выводили из карьера на поверхность. Так как карьер огромный, путь неблизкий да на подъём, на ногах колодки, а силы на исходе, то некоторые старались спрятаться где-то под шпалами. Немцы не препятствовали этому.

И вот в один из дней Пётр Иванович чувствовал себя плохо. На поверхность не пошёл, спрятался под шпалы. Начали взрывать бурки. Как обычно взрывы звучали не одновременно, а с небольшими интервалами. Осколки камня летели на большие расстояния.

На этот раз взорвалось девять бурок, а десятый заряд по какой-то причине не сработал. Мы все всегда считали количество взрывов. Очевидно, и Пётр Иванович считал. Когда наступила большая пауза после девятого, Пётр Иванович, видимо, подумал, что обсчитался и вылез из укрытия. В этот момент раздался взрыв. Спустившись в карьер, мы увидели Петра Ивановича мёртвым с разбитой головой.

Хоть и грешно говорить это, но если быть откровенным, на тот момент я ощутил облегчение. Ведь к тому времени Асона в лагере уже не было, как и нашего оркестра.

Тиф

Можно ли было тогда быть уверенным в постоянстве полосы облегчения положения пленных! За относительно хорошей полосой должна была появиться её противоположность. Так случилось и со мной. Я заболел тифом. Меня положили в санчасть. Пришёл парикмахер из пленных и стал опасной бритвой снимать волосы со всех мест тела. Хоть я был почти в беспамятстве, однако у меня хватило силы воли осознать смертельную опасность нависшую надо мной. Стоит только парикмахеру заняться бритьём интимного места... Я умудрился ему «помочь» обрить этот участок и скрыть от глаз его мою тайну.

Сколько пролежал в санчасти, точно не помню, но не менее двух недель. Ребята приносили мне еду, ту, что им удавалось достать. Есть мне ничего не хотелось. Всё, что я брал в рот, ощущалось таким горьким, что есть было невозможно.

В карьере, кроме нас, работали вольнонаёмные из ближайшей деревни. Мои друзья попросили кого-то из них принести сушёных фруктов для меня.

Возможно, это немного помогло, может, совпало с началом выздоровления. Во всяком случае, я вышел победителем над этой страшной болезнью. А рядом со мной лежавшие умерли.

После болезни я опять работал как все. О положении на фронте нам всё ещё было ничего не известно. Даже вольнонаёмные ничего не знали или боялись говорить на опасные темы. Так мы и прожили в этом лагере до июня 1943 года.

Италия. Милан

Где-то в июне небольшую группу, человек 400-500, построили в колонну, погрузили в вагоны, и через 3-4 дня мы оказались в лагере «Шварцвальд» под Берлином, где пробыли не больше недели, и снова – в вагоны. Выгрузили нас уже на территории Италии. Это был временный лагерь, где содержались не только русские, но и военнопленные из других государств. Через пару дней меня, ещё двух русских и одного бельгийца отправили в город Милан.

Как мне стало известно позже, то было время восстания итальянцев против немцев и Муссолини.

В Милане нас привезли в общежитие университета имени Муссолини, используемое немцами в качестве гостиницы. То было громадное семиэтажное здание с двумя крылами, выходящими на другие улицы. С тыльной стороны его большущий двор был ограждён высокой каменной стеной, за которой начинался парк. Во двор заезжали военные машины через главные ворота, где располагался военный пост.

В нашу задачу входило подметать, убирать двор и подъезды. По тому, что первые дни мы устанавливали в комнатах кровати, шкафы, тумбочки, стулья, диваны, было очевидно: это здание под гостиницу заняли недавно.

Нас поместили в небольшом помещении подвала здания. В цокольном этаже располагался ресторан для командированных немецких офицеров и солдат. Штат гостиницы состоял из местных жителей.

Однажды мы с напарником работали во дворе и разговаривали меж собой. Идёт по двору девушка лет 17-18-ти, очень красивая блондинка. Мой напарник Николай Линник, родом из Ахтырки, что под Харьковом, говорит:

– Какая красивая девочка, да ещё блондинка.

Для Италии того времени блондинки, наверно, были редкостью. Она оборачивается и на чистом русском языке спрашивает:

 – А вы что, русские?

Мы разговорились, и она поведала нам свою историю. Родилась и жила до 1938 года в Ленинграде. Её предки были подданными Италии, в России жили со времён Петра Первого, не меняя своего подданства. На основании указа советского правительства в отношении граждан вражеских государств её семья была выслана из Советского Союза. Звали её Инной. Здесь же сантехником работал её отец Максим Молинари. Через некоторое время к нам подошёл отец Инны, мы познакомились. Он стал часто приносить из дома что-нибудь съестное. Вообще, он был типичным русским мужиком, а его жена вообще была русская. Иногда он рассказывал нам под большим секретом, что творится в России на фронтах. Чувствовалось, что он болел за Советский Союз, несмотря ни на что.

В первой операции Сопротивления

Иван Белоконь. 1944 г. Италия

Как-то месяца через полтора после нашего знакомства он попросил Николая Линника и Ивана Белоконя, третьего нашего товарища, доставать ему бензин из стоявших во дворе больших автомашин для группы Сопротивления. Ребята в ответ обещали поговорить с нашим четвёртым напарником, бельгийцем Цезарем. То был красивый парень лет около тридцати, фельдфебель, которому мы доверяли во всём. Он яростно ненавидел немцев и рад был досадить им. Его реакция была нами предугадана. Он принял предложение Максима с радостью. Но умница, добавил, что надо как-то проверить, не провокация ли это.

Поначалу меня они не посвящали в это дело,  считая меня слишком молодым для опасного дела. Но я был не слепым.

Цезарь сам поговорил с Максимом, который объяснил, как это делать, куда относить. Двор изнутри не охранялся, и мы могли выходить во двор в любое время и не быть обнаруженными.

Вскоре нам передали две канистры, в которые мы отсосали бензин и отнесли к каменной стене, в которой извлекли два больших камня, удивительно лёгких по весу, поставили в нишу канистры. Таким же образом их вынимали с другой стороны. Очевидно, это проделывали другие уборщики, работавшие до нас.

Помимо операций с бензином, мы пользовались радостями немецкого ресторана, проще говоря, воровали продукты. Ещё когда мы расставляли мебель по комнатам, Цезарь собрал полведра ключей от комнат. Из них подобрал ключи от дверей помещения ресторана, где в холодильнике хранились всевозможные продукты: масло, колбасы... Мы понемногу отрезали, чтобы не было заметно. Это было хорошим дополнением к еде, выдаваемой нам.

Периодически Милан бомбили. Во время одной из них бомба упала на площадь, недалеко от оперного театра «Ла Скала». С фасада и внутри здания часть лепки обрушилась. Нас гоняли туда убирать. Потому, в уже мирное время, пошучиваю фразой: «Я работал в «Ла Скала».

Из всего времени моего пребывания в плену миланский период был самым хорошим: достаточное питание и посильная работа. Но рано или поздно судьба меняет полосы. И на этот раз она не заставила долго ждать. В одну из ночей настала моя очередь идти за бензином. Взял канистры, подошёл к машине, открыл пробку бензобака, насосал бензин в канистру и направился поставить её в условленное место. Преодолел полдвора, как взвыл сигнал воздушной тревоги, и откуда-то зажглась в небе осветительная ракета. Сразу стало светло. Я так растерялся, что не знал, что мне предпринять, тем более что из помещений стали выбегать немцы и прятаться в отрытые щели. Первым выскочил начальник караула и сразу наткнулся на меня.

– Вас ист, лёс? – крикнул мне он. Мол, что ты делаешь? Глянул на канистры в моих руках, ударил так, что я упал и получил его удары ногами. Потом он вызвал из караульного помещения солдат, и меня потащили в подвал. Там заперли в небольшом помещении. Через пять минут сюда же привели моих товарищей. Там провели ночь, а утром посадили в машину и под конвоем нескольких солдат повезли. Дорога была долгой. К ночи нас привезли в лагерь около города Модэна, что в Аппенинских горах. В лагере содержались, в основном, итальянские солдаты, восставшие против Муссолини.

Лагерь под Модэной

Этот лагерь и по виду и по обслуживанию отличался от лагерей военнопленных, находившихся на оккупированной части Советского Союза. Однако, издевательства и побои там и здесь почти ничем не отличались.

Лагерь был новым. Очевидно, организован он после восстания против Муссолини. Большинство заключённых – итальянские солдаты. Лагерь был огорожен колючей проволокой под высоким напряжением. Как в России, так и здесь, был выкопан туалет. В отличие от лагерей для русских, здесь была разрешена передача посылок от родственников. Поэтому перед КПП (контрольно-пропускной пункт) всегда стояла большая толпа людей с передачами. Через проволоку никто ничего не бросал. Должен заметить, итальянцы часто угощали нас, а когда узнали, что мы русские, а в лагере наших было очень мало, то отношение к нам с их стороны стало ещё лучше.

Итальянцы – народ весёлый. Немцев ненавидели. Во время разговора между собой так жестикулируют, как у нас глухонемые.

На второй день нашего пребывания мне принесли какую-то мазь, которой стал смазывать свои синяки от побоев. Между прочим, ни я, ни мои товарищи ничего ни у кого из них не просили.

Как-то ночью на территории лагеря поднялся сильный шум, крики. Потом началась стрельба, и через некоторое время всё стихло. Наутро мы узнали, что итальянцы устроили по какому-то поводу футбольный матч. Вместо мяча они гоняли большую жестяную банку. Это и создавало большой шум. Постовым это не понравилось. Они зашли в лагерь. Дубинками и стрельбой вверх разогнали игроков.

В лагере был плац, огороженный, залитый асфальтом. На этот плац заводили одновременно человек двадцать. Заставляли одевать на ноги новые немецкие сапоги на номер меньше размера ног. На плечи – вещмешок с камнями весом 25-30 килограмм. Гоняли несчастных по плацу до изнеможения. Кто не выдерживал, того избивали. Продолжалось это какое-то определённое время, после которого меняли людей. И так – каждый день.

Делалось это для того, чтобы разносить эти сапоги и выдать немецким солдатам уже разношенные. Наш бельгиец Цезарь, который не видел, что творилось в лагерях на российской земле, был потрясён, увидев эти издевательства. Мы ему рассказывали, что творилось в наших лагерях, но он не полностью верил нам и в Милане. Поэтому через пару недель, пока до нас очередь ещё не дошла, он сказал, что нужно как-то найти способ бежать. Он предложил план побега через туалет. Так как лагерь был расположен на склоне балки, и от туалета отходила отводная канава, то основная часть дерьма стекала в балку.

Побег

Цезарь всё обследовал и составил план. Где-то он достал резиновые перчатки, так как заметил, что канава огорожена колючей проволокой. Мы приняли его предложение. Случаев побега из лагеря здесь ещё не было. Это нам немного помогло. В ночь, когда был особенно сильный ветер, мы решили бежать. По одному вышли из барака и с осторожностью подошли к туалету. Первым в яму спустился Цезарь, за ним я, третьим спускался Иван Белоконь.

Он чуть ли не застрял в отверстии. Хорошо, что Николай Линник был ещё наверху. Он помогал Ивану сверху, а мы тянули его снизу. Кое-как пропихнули. Последним спустился Николай. Цезарь надел резиновые перчатки, предполагая, что проволока под напряжением. Он ухватил проволоку двумя руками и рванул. Она легко вышла из земли. Вопреки нашим предположениям, нижний край ограждения не был закреплён, а лишь присыпан землёй. По одному, друг за другом, выползли и поползли по канаве. Мне припомнилась тогда русская пословица. «Не тронь говно, а то развоняется».

Канава была длиной не меньше полукилометра, глубиной – около метра, а толща дерьма 15-20 сантиметров. Ползли медленно, долго. От смрада можно было задохнуться. Главное, мы незамеченными достигли противоположного склона балки.

По еле видимым тропинкам мы уходили в горы. Набрели на какой-то хутор с несколькими домами, обрамлённый виноградниками. Из разговоров и поведения итальянцев в лагере знали, что они не любят немцев и служат им не особенно рьяно. К дому на разведку пошёл Николай, лучше нас владевший итальянским. Минут через десять он возвратился и позвал нас к дому. Навстречу нам вышел мужчина лет пятидесяти. В дом, естественно, не пригласил, а завёл в сарай, где стояли три коровы, попросил снять с нас всё, что на нас было. Рядом со стойлом стоял металлический чан для мытья коров или народившихся телят. Хозяин зажёг газовую горелку для подогрева воды для нас. Я никогда не видел, как горит газ. Может быть, в крупных городах Союза газом пользовались, но у нас, в малом городке, даже не слышали.

Грязную одежду сложили в нейлоновый мешок, а взамен хозяин, которого звали Роберт, принёс кой-какую одежду. После мытья мы увидели, что руки покрыты волдырями, как при ожоге, участки кожи, не прикрытые одеждой, соприкасавшихся с дерьмом, были усеяны более мелкими волдырями.

Завели нас в дом. Хозяйка дома осмотрела наши руки и ноги, на некоторое время удалилась и вернулась с глиняным кувшином с какой-то жидкостью. Смазала ею поражённые участки, чем-то присыпала и перевязала. Этот акт сострадания и сочувствия к нам этой семьи потряс до глубины души.

Оказывается, хозяева знали о лагере не понаслышке. Их племянник сидел в нём уже месяца два, и они ему привозили передачи. Пока мы отдыхали, Роберт зашёл к соседу, разбудил его. Вместе запрягли они двух лошадей, нас посадили на подводы и вывезли из хутора. Ехали часа два. Они передали нас другим людям. И здесь нас приняли доброжелательно. Накормили мамалыгой и, объяснив, что вечером отвезут нас на другой хутор, уложили отдохнуть в дворовом сарае. Они опасались, что немцы могут настичь нас. Мы пытались их успокоить рассказом о том, что в течение двух недель нашего там пребывания проверки не было ни разу. На это они ответили разъяснением русской поговорки «Бережёного бог бережёт».

Вечером мы двинулись в гору. Путь был долгим, относительно комфортным благодаря доброму отношению к нам людей и телеге на резиновом ходу. Привезли в третий хутор, где мы пробыли несколько дней. Принявшие нас расспросили, кто мы, откуда, как оказались в лагере и за что. Рассказ о передаче краденного у немцев бензина для патриотов ещё больше расположил их к нам. Отношение стало более доверительным. В предыдущих хуторах так подробно нас никто не расспрашивал. За эти дни кожа наша под волдырями почти восстановилась, а поражённые участки стали слущиваться, как после солнечных ожогов. Нам разъяснили, что немцы в горы не заходят, но всё же благоразумней уходить отсюда подальше.

Как-то хозяин приютившего нас дома предложил воспользоваться попутной машиной, едущей в Милан. Я часто задавался вопросом, с какой стати с нами возятся, подвергая себя опасности, тратя на нас время, деньги, продукты и прочее. Ответ мог быть лишь один: существует некая организация, которая занимается судьбами людей, нам подобными. Дня через три после предложения отправиться в Милан нам принесли четыре костюма, не новых, но вполне приличных. Постригли и побрили. В общем, придали нам приличный вид. Вновь нас передали с рук на руки. Мы сели в машину типа микроавтобуса и нас повезли в Милан. Раза два машину останавливали итальянские карабинеры. Нас сопровождавший показывал какую-то бумагу, и они нас пропускали. К вечеру мы были в Милане. Завели нас в какой-то домик на окраине, где мы переночевали.

Назавтра мы рассказали сопровождающему и шофёру, как разыскать нашего знакомого. Дали приметы его, Инны, и сказали, что ровно в пять вечера они вместе уходят с работы. Часов в шесть вечера Инна с отцом приехали к нам.

Встреча была неописуемая. Так с родными не встречаются. Оказалось, они не знали, что с нами произошло. Думали, что перевели на другую работу, в другое место. Они нас забрали с собой и привезли на какую-то квартиру, где жила пожилая пара, лет 65-ти, довольно интеллигентная и материально обеспеченная; судя по обстановке в квартире, большой библиотеке, имели какое-то доходное дело. По их виду, по речи, насколько мы могли понять, они были очень недовольны режимом Муссолини. У них мы прожили дней десять.

Однажды хозяйка дала нам обед. Вторым блюдом были макароны с мясной по виду подливой. После обеда она поинтересовалась, вкусна ли подлива, знаем ли, из чего она приготовлена. Мы похвалили весь обед и вкус соуса, но природу его не можем определить. Тогда она жестами пояснила: то была подлива из лягушек. Потом ещё пару раз вкушали это блюдо, приготовление которого из любопытства наблюдал своим глазами от начала до готовности.

На эту квартиру пришёл наш ленинградский итальянец с незнакомцем. Они сообщили, что готовят нам переход через границу в Швейцарию.

Несколько раз к хозяевам приходила их внучка или племянница, которой очень понравился наш Николай. Они уединялись в другой комнате и, как могли, беседовали. И хозяевам Николай пришёлся по душе. Был он здоровый и довольно симпатичный. И вот, когда настал день нашего отъезда, Николай сказал нам, что остаётся. Для нас это не было неожиданностью, тем более для хозяев. В последние пять дней ежедневные визиты девушки, её перешептывания с Николаем наводили нас на эту мысль. Для наших итальянцев это оказалось сюрпризом, но они поговорили с хозяевами и приняли их решение, как данность.

Пишу о нашем побеге и кажется, что всё это нам легко досталось. Ведь в случае неудачи мы знали, что нам грозит. В то время у меня перед глазами стояли люди, повешенные за побег. Такое мне довелось видеть в Петровском лагере, где был организован оркестр. Там дважды в день, перед выходом на работы и по возвращении, мы подвергались проверке на наличие. Как-то при перекличке не отозвались трое. Через неделю таких оказалось восемь человек. Пропали не с места работ, а из лагеря. Поднялся сильный шум, в лагере появились сотрудники гестапо.

Дня через четыре или пять привезли троих из восьмерых. На следующий день поставили виселицу, народ выгнали из бараков к месту казни. Вывели троих этих несчастных. На них было страшно смотреть, настолько они были избиты. Короче, – их повесили. Мы думали, что нас распустят по баракам, но немцы не спешили. Минут через 20, когда сняли повешенных, мы увидели, что ведут главного полицая лагеря, который утром всегда строил людей на работы и докладывал дежурному офицеру, что колонна построена. Был он кабардинцем, лейтенантом Красной Армии, красивым, стройным парнем лет 25-ти. Когда колонна выстраивалась, и подходил офицер, он ему докладывал. Подавая команду, он всегда вызывал у нас смех своей пикантной командой:

«На-ппппппп-ррррр-ааааа-х_й!» или «На-лллллллл-еееее-х_й!». Это была насмешка над офицером. А тот без знания русского языка принимал, как должное.

И вот ведут его к виселице, такого же избитого. Начальник лагеря заявил перед строем, что, якобы, этот полицай был организатором побега восьмерых и первой тройки. Он предупредил нас, пленных, что каждого беглеца ждёт такой финал. После чего нашего лейтенанта тоже повесили.

Возвращаюсь к итальянским событиям.

Помимо физических, нервных, психологических перенапряжений, мы испытывали страх провокации со стороны незнакомых нам гражданских лиц, страх обнаружения немцами. Мы шли на риск, приближаясь к первому хутору, да и во многих других случаях.

А тут надо нелегально переходить государственную границу. Нашей советской пропагандой и литературой мы были убеждены, что «границы на замке», что они строго охраняются. Значит, риск операции был велик. А тут пример Николая, судьбой освобожденного от опасного перехода! Нам же суждено не останавливаться.

Через Альпы

Мы распрощались с Николаем, с радушными хозяевами. Нас посадили в машину, привезли к подножью Альп. Здесь собралось множество людей покататься в горах на лыжах. Вагончик фуникулёра доставил нас на турбазу, к зданию гостиничного типа. Сопровождающий велел нам не сидеть втроём, а смешаться с отдыхающими, не теряя из виду друг друга, и ждать его возвращения. Через тридцать минут он вернулся, завёл нас в какое-то помещение, где сидели семеро молодых итальянцев. То были ребята, подлежащие призыву в армию и решившие бежать в Швейцарию. Просидели в этом помещении до вечера. Пришёл наш сопровождающий и ещё двое здоровяков. У обоих через плечо были мотки длинной, толстой верёвки. Они нам изложили порядок движения к границе и способ перехода её.

Когда наступила полная темнота, нас вывели из помещения, дали в руки каждому светящуюся гнилушку, которую велели держать в руке сзади. С интервалом приблизительно в метр друг от друга мы начали движение. Впереди шёл итальянец, а сзади – другой. Путь занял несколько часов. Шли не по дороге, а по тропинкам, которые иногда проходили по краям пропастей. Где-то заполночь мы подошли к какому-то сараю, заполненному опавшими листьями почти до самого потолка. Нам приказали никуда не выходить, залезть на эти листья и ждать. Сопровождавших не было очень долго. Вернувшись, они объявили, что этой ночью мы не сможем переправиться, и нам придётся здесь, в сарае, переждать день, закопавшись в листья. Притом строго предупредили: закопаться поглубже, не выходить из сарая, без крайней необходимости не разговаривать, даже оправляться следует в толще листьев. Безусловно, приняли все эти условия.

Первые часы этого заточения чувствовали себя нормально. Но после стало невыносимо. Из глубины кучи шло такое обильное тепло, как если бы мы оказались в парилке, одетыми в тёплую одежду. Человек с больным сердцем вряд ли бы выдержал такое испытание. Жара, напряжение неопределённости, неуверенность в полной надёжности наших проводников, страх быть обнаруженными пограничным патрулём, беспечные перешёптывания непредсказуемых итальянцев, не обременённых нашим житейским опытом, – всё это стало многочасовым, тяжким испытанием для нас троих.

Проводники пришли уже ночью. Снова повторили инструктаж. Порядок перехода границы планировался следующим образом. Нам надо было подойти к горной реке. По верёвке, одним концом прикреплённой к дереву, спуститься в бушующий поток. При первом касании воды как можно крепче держаться за верёвку и, медленно перебирая руками, чтоб не развить чрезмерную скорость и не сорвать кожу ладоней, отдаться этому потоку. Он неминуемо прибьёт тебя к плоской скале, выступающей из воды на полметра. Когда все на ней соберутся, тогда по одному, немного разогнавшись, перепрыгнуть стремнину шириной метра три-четыре. Там изгиб реки, место неглубокое. Всплеск падающих в воду заглушается шумом потока, но голос человеческий хорошо слышен. Потому категорически запрещается разговаривать, тем более, кричать. Если нас обнаружат итальянские пограничники, то могут нас перестрелять. На том берегу – Швейцария. Стрелять по территории её пограничники не имеют права.

Первыми стали спускаться итальянские ребята. Восьмым спустился Иван Белоконь. Я спускался, судорожно сжимая в руках верёвку. Казалось, спуск продолжается очень долго. Боялся пропустить момент соприкосновения с водой. Спуск и продвижение к скале прошли удачно. Иван помог подняться на скалу. Последним спускался Цезарь, чтоб на всякий случай подстраховать меня, самого неопытного из нас.

В той же очерёдности проходил процесс перепрыгивания через поток.

Все передо мной благополучно перепрыгнули. Остались я и Цезарь. Он оценил обстановку и, зная меня, как слабого пловца, решил прыгать вместе со мной. Площадка скалы стала свободней, места для разгона хватало для двоих. Я разогнался и с таким напряжением оттолкнулся, что уже в полёте почувствовал резкую боль правого бедра, с её тыльной стороны. Казалось, что произошёл разрыв мышцы или связки. Оказавшись в воде, не обращая внимания на боль, стал по-собачьи грести руками. С берега ребята протягивали мне длинные палки, за которые ухватился и с помощью Цезаря вылез на берег.

Швейцария

Мы поспешили подальше отойти от берега, стали искать людей, местечко, где можно было просушиться, немного согреться. Вокруг – никого. Итальянцы подняли крик. Уже через полчаса перед нами появились два пограничника, которые и сопроводили нас на пограничный пункт. Утром каждого из нас вызывали на допрос. Их интересовало, откуда родом, из какой страны, армейский чин, национальность. Цезарь был офицером, Иван Белоконь – старший лейтенант, фельдшер, я – рядовой. Представился Михайловым Леонидом Алексеевичем, русским, каким считался в плену. Итальянцев вскоре куда-то увели, и мы больше их не видели. Даже не попрощались. Ещё целый день пробыли у пограничников. К вечеру объявили решение: Цезарь, как бельгийский подданный, отправится в лагерь бельгийских офицеров, Иван – в лагерь русских офицеров, а я – в лагерь русских рядовых и сержантов. Мы распрощались, и нас развели по своим местам.

Позже мне стало известно, что на территории Швейцарии есть отдельные лагеря для немцев-фашистов, немцев-коммунистов, евреев и так далее.

Лагерь, куда меня привезли, находился километрах в десяти от границы с Италией. Сравнительно с лагерями в СССР, был небольшой, человек на 300-350. Название «лагерь», по моему тогдашнему пониманию, ему не подходило. Здесь была крыша над головой, спальное место, столовая, администрация, которая следила за порядком. Можно было свободно выходить и приходить, когда угодно. Мог подработать где-нибудь, что многие и делали.

С одним из парней я нанялся к одному Бауэру (мелкому фермеру) выносить навоз из скотного сарая. Сарай не российский, а очень аккуратный. Получал 1 франк и питание, хотя и в лагере мы не были голодными.

Что такое 1 франк? Двадцать франков стоили хорошие ручные часы, 100 франков – золотые. Порядок купли был таков. Заходишь в магазин (в тот момент в нём может не быть никого). Появляется хозяйка или хозяин. Спрашивает, что меня интересует. Просишь часы в рассрочку. Пожалуйста. Цена часов 20 франков, пять платишь на месте, а остальные в рассрочку. При этом без предъявления документов называешь своё имя, фамилию, адрес. Так я купил часы. Прошло определённое время. Я захотел купить золотые. Принёс 20 франков для первого взноса и стал диктовать свой адрес и фамилию. Продавец прервал меня вопросом: «Вы русский?». На моё «да» он взял из моих рук часы, положил их в витрину и заявил: «Русским и полякам – только за полный расчёт». Такой порядок практиковался не только в часовых магазинах. Рассказываю об этом только потому, что случайно вспомнилось. Это – ничто в сравнении, например, с возможностью слышать голос Родины.

В каждом помещении лагеря стояли радиоприёмники, и мы могли настраивать их на станции любой страны. Естественно, по прибытии мы сразу же прослушали сообщения московского радио: Красная Армия в Румынии, освобождены многие районы Югославии, удары её партизан крепко треплют немцев. А мы думали, что фашисты ещё в России.

Как-то слушали передачу из Москвы. Завязался между ребятами разговор о том, что неплохо бы попасть в Югославию. Резонность ухода в Югославию особенно рьяно доказывал мой «однофамилец» Дмитрий Михайлов, бывший старшина, 1910 года рождения, человек очень опытный в военных вопросах. Он говорил, что от Швейцарии до Югославии всего около 100 километров, что попасть туда можно через Австрию или через Италию. И пока мы будем идти, вернее, пробираться, в Югославию придут советские войска, и мы попадем к своим. О том, что будет с нами у своих, никто не думал. Мечтали только о возвращении на Родину. Постепенно определилась группа людей, согласных с планами Дмитрия. В их числе был и я. Безусловно, нелегко решиться ступить опять в неизвестность, оставив тихий приют, спокойную беспечную жизнь.

Итак, собралось 12 человек вокруг идеи Дмитрия. Он советовал двинуться через Италию, Австрия – это те же немцы. В Северной Италии на границе со Швейцарией есть районы, которые контролируются партизанами, потому там переход должен быть легче.

Немного денег у каждого было. Договорились купить какое-нибудь оружие в магазине несовременного вооружения, собрать питание на несколько дней, что было для нас несложно, разузнать, где лучше переходить границу. Всё это было проделано с большим энтузиазмом, и в начале марта 1944 года мы ушли в Италию. Старшим по общему согласию был избран Дмитрий Михайлов, кадровый военный, и по возрасту – старший, очень хороший, серьезный человек. Всю предварительную работу по переходу проводил он лично.

Возвращение в Италию

Перешли границу очень легко, так как со швейцарской стороны никто не препятствовал, а с итальянской, – пограничники, очевидно, редко захаживали в этот район. Переходили рано утром на юго-востоке Швейцарии.

У Дмитрия был компас, но идти по горам – это не то, что по равнине. Идём не по дороге, скрытно. И через какое-то время оказываемся в точке, где мы уже были. По нашим расчётам, протопали километров 25. Вышли на равнинное место. Видим стадо пасущихся овец. Дмитрий пошёл на разведку. Обнаружил паренька лет 15-ти, который пояснил, как мог, направление на Югославию. Через два часа движения тропинка пошла меж двух скал. Когда мы уже втянулись туда, неожиданно сверху раздался возглас «Хайль!». Взглянули вверх и увидели направленные на нас автоматы метров с пяти. Людей видно не было. В конце ущелья показался человек, который что-то кричал и жестами требовал положить оружие на землю. Стоял он в затененной стороне тридцатиметрового ущелья, и потому мы не могли толком разглядеть ни лица, ни одежды его. Явно было, что это не немец. Потом мы узнали, что по горам ходили группы сочувствующие режиму Муссолини, помогавшие немцам.

Мы оказались в положении, когда сопротивление стало невозможным. Дмитрий Михайлов дал команду: оружие сложить. Против автоматов наше антикварное вооружение выглядело больше театральным, нежели боевым. Например, я купил, по моим скромным деньгам, револьвер какой-то марки большого калибра. У других почти такое же или ещё древнее.

Когда оружие было сброшено, человек скомандовал «Аванти!», т. е. «Вперед!», и мы пошли по направлению к нему. На выходе из ущелья нас окружило человек двадцать. Все в гражданской одежде, у большинства – автоматы.

Как водится, нас обыскали и повели. Через несколько километров нам завязали глаза, каждого взяли под руку и повели дальше. Чувствовалось, идём на подъём. Шли очень долго, раза два или три останавливались на привал. Повязки не снимали и на отдыхе.

В конце последнего перехода послышалось множество голосов. Наверно, нас довели до места. Сняли с нас повязки: до сотни вооружённых людей, неподалеку два дома, двухэтажный и в один этаж. Стало понятно, что мы в партизанском отряде. Опасность попасть в руки немцев нам уже не угрожала.

В большом здании нам учинили допрос: кто мы, откуда, цель перехода границы. Мы объяснили, что все мы русские, бывшие военнопленные, различными путями попавшие в Швейцарию, теперь направлялись в Югославию, где надеялись попасть к своим. Наши показания были записаны. Нас отвели в одноэтажный дом и приставили охрану. Наши припасы не отняли, но и от себя еду в этот вечер не предложили. Под охраной пробыли неделю. Очевидно, по своим каналам они проверяли наши показания. Как-то утром нас провели в большой дом, к контрразведчику отряда. Он допросил нас и объявил, что мы вольны делать, что хотим, например, идти в Югославию, и он даже готов дать проводника. И разъяснил, что сейчас тот район, который мы должны будем пересечь, блокирован немцами. Потому рекомендует повременить с планами. Мы приняли его совет.

Дислоцировался отряд между Лаго ди Комо и Лаго ди Мачжоре. «Лаго» в переводе с итальянского – «озеро».

В партизанском отряде

Первое время нам не предлагали участвовать в операциях отряда, а потом нам самим стало неудобно сидеть целыми днями без дела. Стали просить задействовать нас в операциях отряда. Так по одному, по двое нас включали в группы, выходящие на боевые задания. Первый раз меня взяли на операцию по уничтожению двойного агента, проживавшего в ближайшем городке (сожалею, забыл его название; когда вернулся в Советский Союз, в фильтрационном лагере на госпроверке имя городка я называл). Со временем в нас поверили, и мы стали постоянными участниками проводившихся операций. Они проходили не каждый день, и не каждый в них участвовал. Никогда не выходили на дело всем отрядом, в полном составе.

Вооружён отряд был неплохо. Оружие, боеприпасы, консервы иногда нам сбрасывали английские самолёты. Автоматы были сработаны грубо, но в боях были безотказными. В арсенале отряда было несколько миномётов, пулеметов, в основном – лёгкое оружие.

Когда обстановка была спокойная, свободные от боевых заданий люди, собирались вечерами, как у нас в России, у костра и пели итальянские песни.

Никакого руководителя у них не было, но пели так, будто их кто-то разбил на партии и объединил в хор. Было многоголосое, стройное пение с импровизациями. Слушал их с огромным удовольствием. Я и прежде любил хоровое пение, но музыкантом считал лишь тех, кто владел каким-то инструментом. Слушая, как поют итальянцы, я переменил своё мнение о вокале. Мне особенно нравилась старинная песня об итальянских партизанах «Ди альпино». В памяти сохранился только один куплет этой прекрасной песни:

Рекорды ляльба дэль сэдичи джуньо

Квель люнго трено, ке андава аль кон финэ.

Э транспортавано мильяя ди альпинэ     2 раза

Сусу корэттэ ля тенда си пьянто.             2 раза

 

«Ты, наверное, помнишь семнадцатое июня?

Длинным путём, которым шли мы к финишу,

Шли тысячи партизан через тысячи трудностей

И сражений на этом плоскогорье».

 За точность перевода не ручаюсь, но смысл такой.

Нас, русскоязычных, в отряде было 16 человек. Двенадцать – наша группа и четверо – поляки, которые неплохо говорили по-русски. Они немного раньше нас попали в отряд. Однажды нас попросили спеть какую-нибудь русскую песню. Сначала отнекивались, стеснялись, но они так весело и доброжелательно просили, что мы решили продемонстрировать свои возможности в хоровом пении. Спели «Из-за острова на стрежень». Прослушали и вновь просят: «Спойте русскую». Я им объясняю, что это старинная русская народная песня очень популярна в России. Нет, говорят, это – старинная итальянская. Так до сих пор точно не знаю родину этой песни.

Такие вечера бывали не часто, но чрезвычайно интересны мне.

Меня с одним из поляков часто посылали в городок, на многолюдную торговую площадь для сбора новой информации, представляющей интерес для командования отряда. Этот поляк когда-то работал в цирке и умел показывать много хороших фокусов, а я иногда исполнял роль ассистента.

Внешность его была явно не славянской. То ли цыган, то ли еврей. Человек смелый, остроумный, находчивый. Итальянским языком владел довольно прилично. Звали его Дупак Йозеф. Возможно, он был такой же Дупак Йозеф, как я – Михайлов Леонид. Там тогда никто никого ни о чём не расспрашивал. Я с ним сдружился, чему не помешала большая разница в возрасте. К сожалению, он погиб в одной из операций.

Первые потери понесла наша «швейцарская» группа где-то в июне, когда часть отряда послали на другую сторону Лаго ди Мачжоре для диверсии на железной дороге. Подразумеваю не отдельное подразделение партизан, а тех 12 человек, пришедших из Швейцарии. Из них семеро включили в группу подрывников, а возвратились пятеро. Всего в этой потере погибли четверо. В их числе Валентин Радкевич из Белоруссии и Саша Ванеев из Рязанской области, оба – молодые ребята. После этой операции немцы стали усиленно контролировать район нашей дислокации, увеличили частоту езды машин по горным дорогам. Потребовалось чаще посылать нас на разведку. На одну из них был отправлен я с одним итальянцем, бывшим младшим офицером итальянской полиции.

Полдня ходили по горам, так никого подозрительного не заметив. Было очень жарко. Мы набрели на густые кусты. Напарник предложил передохнуть в тени. Хоть был я хорошим ходоком по горам, многие мне завидовали, на этот раз я здорово устал и согласился, тем более что старшим был он. Залегли под кустами и заснули. Сколько проспали – не знаю. Хорошо, что сплю я очень чутко. Услышал шум моторов и проснулся. Пока пришёл в себя, шум моторов был уже слышен недалеко. Разбудил напарника, и оба стали прислушиваться.

Внизу под нами, где-то метрах в трёх-четырёх проходила дорога. В горах дорога петляла, а эхо мешало определить с какой стороны идёт звук. Мы поднялись и стали осматривать местность, как вдруг из-за поворота в ста метрах от нас появилась машина, за ней другая, третья, всего пять. Дорога шла на подъём, и потому моторы гудели натужно. В каждой машине сидело по 10 немецких солдат в касках в полном вооружении. Бежать нам было поздно, иначе враги могли бы нас заметить. Залегли в кустах. И надо было такому случиться, машины остановились под нами, солдаты слезли с машин и стали мочиться с противоположной от нас стороны дороги. Показываю напарнику на гранаты; у нас было по две гранаты, но он не разрешил мне ничего делать. Немцев было более пятидесяти человек и рассредоточены были на протяженном расстоянии. Минут через пять солдаты с гоготом и смехом погрузились на машины и поехали дальше.

Потом мой старший объяснил свой отказ атаковать немцев. Гранаты, брошенные нами с расстояния трёх метров, не успели бы взорваться и упали бы с обрыва вниз, не причинив вреда немцам. Из автоматов в таком положении, в каком мы находились, мы бы тоже много не постреляли.

Немедленно вернулись в отряд и доложили обо всём, что видели. Впоследствии нам стало известно, что мы наблюдали начало блокады района нашей дислокации.

Через некоторое время, под вечер, меня и ещё троих послали в город проверить, нет ли там немцев. Немцы не располагались постоянно в горах, а иногда наезжали в населённые пункты и уезжали обратно.

О том, что они готовят блокаду, в то время мы ещё не знали. Взяли автоматы и пошли. В город вошли, когда стало почти темно. Прошли две улицы. Всё было тихо. Только мы вышли из-за угла на третью улицу, как на противоположном углу появилось несколько немцев. Они были хорошо различимы в сумерках по форме и каскам. Мы дали очередь и стали отходить. Немцы тоже открыли огонь и бросились за нами. Мы юркнули за угол, до которого им было несколько десятков метров. Мы успели скрыться в виноградниках. Один из нас, Иван Шохов, был легко ранен. Темнота позволила нам уйти от преследования. Виноградниками вышли из городка. К рассвету мы были в отряде.

Через несколько дней в этот же городок была направлена группа из 30 человек с заданием разгромить эшелон с продуктами, подготовленный к отправке в Германию. Эшелон стоял на территории консервного завода, который производил различные сорта шоколада, консервы в томате: куриные, гусиные и прочие.

Нашей группе придали три грузовика с аккумуляторным питанием, поэтому они двигались бесшумно. Никогда этих машин в пределах отряда не видел, где их взяли, не знаю. Задание было такое: под вечер незаметно подойти, обезоружить охрану, зайти на территорию завода, открыть вагоны, нагрузить машины, остальное поджечь. Первую фазу этой операции я не видел. С охраной справились без единого выстрела. Мы вошли на территорию завода, открыли вагоны и занялись загрузкой машин, после чего стали накладывать за пазуху шоколад. Его упаковки были от двухкилограммовых до мелких шоколадок. В этот момент раздалось предупреждение о приближении немцев. Последовала команда облить вагоны бензином и поджечь, что было оперативно исполнено. Мы поспешили в горы. Опасавшиеся засады немцы остереглись преследовать нас, тем более в ночь. Остановились передохнуть. Издалека хорошо смотрелось пламя, а под рубахами от долгого бега пылали жаром наши торсы. Весь мелкий шоколад растаял и растёкся по телу. Целыми остались только большие плиты. На встречной речушке еле отмылись и отстирали одежду. Благо, ночи конца июня были тёплые.

Всё привезенное было спрятано в пещерах и расходовалось отрядом по мере надобности. Можно сожалеть, что всем этим запасом попользоваться не удалось, так как немцы стали сжимать блокаду. Начались бои, обстрелы с самолетов, из пушек и миномётов. Мы поднимались всё выше в горы.

Чем выше мы поднимались, тем меньше нас оставалось. Многие итальянцы отряда были жителями близлежащих населённых пунктов и, скорее всего, предпочитали скрыться у родных. Несколько хорошо знакомых мне итальянцев погибли в боях во время отступления отряда. В первом большом бою погиб наш Дмитрий Михайлов. Погиб на моих глазах, недалеко от места, где я отстреливался. В этом же бою погиб самый старший по возрасту Василий Дегтярёв.

Нас загоняли всё выше и выше в горы. Уже кое-где виднелся снег. Стало очень холодно. На одном из привалов собралось около пятидесяти человек. Командир отряда разбил нас на несколько групп, назначив над каждой группой старшего, и сказал, что каждому старшему он укажет маршрут, по которому должна пойти каждая группа. В команду, в которую попал я, вошли два итальянца, раненный Иван Шохов, Гриша Шевель, Дмитрий Лысухин. Старший – один из итальянцев, прекрасно знавший местность, вплоть до границы со Швейцарией, куда был нацелен наш маршрут. В какую группу попали остальные четверо русских, со мной вышедших из Швейцарии, не знаю. Их больше я не видел.

Возвращение в Швейцарию

В этом многодневном переходе нам очень помог шоколад, прихваченный с завода. Наша надежда пробраться к своим через Югославию не осуществилась. Наш старший вёл нас по таким местам, такими тропинками, что мы только диву давались, как может человек так запомнить местность, чтобы идти практически с закрытыми глазами. Раненный Ваня не всегда мог преодолевать некоторые участки пути. Тогда мы для него сооружали носилки из палок и одеяла. Самым сложным перевалом был последний, на границе со Швейцарией.

В Швейцарии наш старший в первую очередь позаботился о Шохове. Он определил его в госпиталь, где старшой имел каких-то знакомых. Нас посадили в легковую машину и отвезли в тот же лагерь, где мы находились до того. В лагере люди в большинстве были новые, а из тех, что были несколько месяцев тому назад, осталось немного. Порядки в лагере те же. Несколько дней мы привыкали к новой, спокойной обстановке. Съездили к Шохову проведать его в госпитале. Он был очень рад встрече с нами, благодарил за помощь в переходе.

В лагере были одни разговоры о положении на фронтах в Союзе. Многие, с которыми я разговаривал, только и мечтали о возвращении в Россию. Никаких разговоров о том, что нас там посадят, ни от кого не слышал. Только бы на Родину!

Где-то в середине июня 1944 года к нам в лагерь пришёл человек. Представился майором Грибалёвым. Стал агитировать идти во французское Сопротивление, аргументируя тем, что англо-американцы должны скоро освободить Францию и через них мы можем попасть на родину. Сообщил нам, что имеется пункт в договоре между союзниками, по которому обязаны возвращать на родину бывших военнопленных, которые выразят желание возвратиться. Майор этот наведывался к нам несколько раз и записывал желающих. Записался и я, несмотря на то, что ни Гриша Шевель, ни Митя Лысухин отказались идти во Францию. Очевидно, не хотели больше рисковать.

Франция. Гренобль

В конце июля или в начале августа мы пересекли швейцарско-французскую границу в районе Гренобля, на участке уже освобождённой французскими партизанскими отрядами. Мы шли по городу Греноблю строем в количестве 75 человек во главе с майором Грибалёвым под самодельным красным знаменем с песней «От края и до края, от моря и до моря», в которой запевали бывший солист Сталинградской оперетты и я. Мы шли по городу и пели с таким воодушевлением, что прохожие оглядывались и, слыша, что мы русские, так нам улыбались и хлопали, как своим освободителям. В то время российских, вернее сказать, советских людей встречали с любовью, настолько они были популярны, несмотря на то, что укрепления средиземноморского вала от высадки англо-американцев обороняли русские-власовцы и, как после нам говорили наступавшие, обороняли хорошо.

На распутье. Мой выбор - Родина

Нас расположили в военных казармах, где уже собралось много вооруженных людей, в основном русских, участников французского Сопротивления из многих отрядов Гренобльского округа. Среди них особо выделялся молодой парень с французским орденом на полувоенной форме. Позже мы узнали, что то был бывший лётчик, советский лейтенант, сбитый где-то над Германией, пленённый, бежавший из лагеря во Францию и организовавший партизанский отряд, с большим успехом действовавший в Гренобльском округе. Орден он получил за пленение немецких генерала и полковника, автомашину которых марки «Линкольн» оставил себе. Фамилия его была Суворов. Думаю, это – псевдоним.

Через пару дней после прибытия всех выстроили в казарменном дворе. Собралось не менее 1 000 человек. На крыльцо вышли французские генералы и стали призывать вступить в иностранные легионы. Обещали хорошую жизнь, хорошую зарплату. При этом предупреждали, что всех, кто возвращается в Советский Союз, ожидает лагерь или ссылка в Сибирь, потому что там нас считают изменниками Родины. Предложили подумать, взвесить и записаться, куда кто хочет. На раздумья дали одну неделю. Больше никакого давления со стороны французов и кого бы то ни было не ощущалось. Через неделю оказалось, что почти все приняли предложение вступить в иностранные легионы. Вернуться в Союз решили около 150 человек, в их числе и я.

Особенно ратовал за возвращение в Союз наш лётчик-лейтенант. Ему казалось, что его, несмотря на пленение, но бежавшего из плена, ставшего героем французского Сопротивления, и на Родине встретят как героя. Подобным образом рассуждали и мы, заслуги которых были значительно скромней.

Французская Ривьера – Неаполь – Александрия – Порт-Саид

Всё оформление заняло недели две. Всех отправляющихся в Россию рассадили по автомашинам и отвезли в какой-то порт, неподалёку от Марселя. Там пробыли два дня. Англо-американцы показали нам, что представлял собой средиземноморский вал, который обороняли власовцы. Это была высокая бетонная стена с бойницами для крупнокалиберных пушек и мощными дотами, которая тянулась, наверно, вдоль всего побережья. Ширина стены была такова, что по ней проходила трёхрядная автомобильная дорога. Эта стена была пробита и разрушена во многих местах мощной корабельной артиллерией. Через эти проломы и при помощи воздушного десанта англо-американскими войсками был захвачен вал.

С середины второго дня началась погрузка на громадный корабль. Тут произошла первая неприятность с нашим лётчиком. Нас в этот порт привезли на грузовиках, а он с двумя-тремя товарищами приехал на «Линкольне». Он рассчитывал погрузить свой трофей на корабль, но американцы воспротивились, аргументируя тем, что машина американская и у немцев она оказалась как трофей. Началась ругня, но и она не разрешила проблему. Тогда он сел в машину, немного разогнал, выпрыгнул из неё. «Линкольн» врезался в скалу. Американские солдаты помогли ему подняться, поаплодировали, посмеялись, но машину всё-таки не погрузили.

Когда нас всех распределили по каютам, мы вышли на палубу и увидели около сотни человек под конвоем, ожидавших погрузку. То были пленные власовцы, оборонявшие средиземноморский вал. Погрузили их в трюм, а выход закрыли колючей проволокой. Нам выдали пробковые шлемы от солнца. Поздним вечером корабль отошёл от пристани.

Утро встретили в море. Все высыпали на палубы. Погода была хорошая, правда, с сильным ветром. С головы одного нашего сдуло пробковый шлем. Парень расстроился. Американский солдат, развлечения ради, стал стрелять по этому шлему. Когда пули попадали в него, то появлялись как бы вспышки, что нас забавляло. И нашим захотелось побаловаться. Побросали шлемы в воду и тоже стали стрелять со своих автоматов. Это продолжалось немного времени, пока не вышел офицер и не прекратил эту игру.

Мне сразу бросилась в глаза разница во взаимоотношениях американских солдат и офицеров и нашими армейскими порядками. Особенно у американцев эти отношения были доброжелательными. Английские военные были более строгими и сдержанными. В нашей армии подобное поведение не было принято.

К вечеру следующего дня мы причалили в порту Неаполя. Ночевали в военных казармах города. Власовцев держали отдельно от нас. Здесь мы пробыли несколько дней. В один из дней побывали в комитете компартии. Но так как никто, кроме меня, не понимал по-итальянски, то пришлось, насколько я мог, быть переводчиком, что мне позже, по приезде в Союз, в КГБ напомнили. У нас была также встреча с сотрудником советского военного консульства в Италии, располагавшегося в городе Бари, неподалёку от Неаполя. Приехал лейтенант и какой-то гражданский. Мы впервые увидели советского военного в погонах. Они побеседовали с нами недолго, сказали немного хороших слов и уехали. Из Неаполя нас привезли в порт Таранто, что на самом юге Италии. Здесь нас опять погрузили на пароход, который через некоторое время причалил в египетском порту Александрия. По пути мы пережили мощный шторм. Нам казалось, что судно вот-вот перевернётся. В Александрии я в первый раз в жизни увидел бананы, которые ели грузчики порта.

Поездом прибыли в Порт-Саид. Наблюдали проход судов по Суэцкому каналу.

Палестина, Хайфа. Ирак, Каспий

Из Порт-Саида на машинах приехали в Хайфу, где простояли недели две, а может и больше. Питались в военной столовой, где столовались солдаты и офицеры американской армии. Для нас хорошее обслуживание, обстановка в ней были так удивительны, что не верилось, будто это солдатская столовая. В обед, завтрак, на ужин на столах – трёхкилограммовые банки со сливочным маслом, мармеладом, плетёнки с белейшим хлебом. Всё без всякой нормы, без ограничений. Сколько хочешь, столько бери и ешь. Выдали нам шанцевую посуду – две прямоугольные посудины, входящие одна в другую. За большим раздаточным столом несколько раздатчиков готовы дать, что душе угодно: жареную колбасу, варёное и жареное мясо, яичницу и т. п. в одну посудину, а в другую – что-нибудь сладкое тоже на большой выбор. Поначалу, не зная порядка, брали всё подряд. Безусловно, съесть чрезмерно взятое никто не мог, и нам приходилось излишки сбрасывать в бочки, в которых рылись арабские дети и взрослые.

Однажды ночью в Хайфе была объявлена тревога, началась стрельба. Это власовцы предприняли попытку побега из-под конвоя. Нескольким удалось бежать и скрыться.

Был август. Жара невыносимая. Купаясь в море, я обгорел на солнце. Потому старался не выходить из палатки. Однажды у меня в носу лопнули сосуды, и я стал захлёбываться кровью. Меня забрали в санчасть, где с трудом остановили кровь. Там пролежал весь день.

Как-то, забыв снять часы с руки, вошёл в море. В результате механизм приобрёл желтизну. Посоветовали съездить в Хайфу, на базар, где была частная часовая мастерская, и почистить часы, что я и сделал. Сел на попутную машину, нашёл базар. На столах среди всяких фруктов и овощей стояли палочки, в надрезы которых были вставлены всякие советские денежные купюры. Подошёл к продавцам и спросил, откуда у них советские деньги. Ответили: «Приехали из России». У меня в сознании не могло уместиться, как это из Союза могли приехать люди в такую даль. Попросил их уточнить, откуда именно приехали сюда. Оказывается, из Биробиджана. Каким-то путём переправились в Китай, а оттуда – в Палестину.

Нашёл часовщика. Тот почистил часы, за что я отдал ему все деньги, что были у меня: итальянские, швейцарские, французские.

Однажды желающих поехать на экскурсию в киббуц, организованный ещё в 1905 году, посадили на машины и повезли. Тогда я впервые услышал слово «киббуц». Он находился недалеко от Хайфы. Первое, что всех нас привело в восторг при подъезде к киббуцу, было появление нескольких десятков радуг. Сперва было непонятно, откуда эта красота. Подъехав ближе, увидели передвигающиеся трубы орошения полей. В России – вещь невиданная.

Заехали в киббуц. На территории много здоровых молодых людей. В первую очередь, нас пригласили в столовую, угостили хорошим обедом. Потом повели осматривать хозяйство. Пожилой человек, говоривший немного по-русски, рассказывал нам о киббуце, его структуре, организации труда, об условиях вступления в него и выхода.

Завели нас в подземные холодильники, где хранилась продукция киббуца.

В общем, показали нам, каким должен быть коммунизм. Здесь мы провели целый день.

К вечеру приехали в городок, где прожили ещё пару дней. Потом повезли в Ирак: через Басру в Багдад, где нам предложили сдать оружие. Из Ирака – в Тегеран, где нас передали советскому командованию. Сдавал нас британский офицер, а принимал офицер советской армии. Принимающая сторона в ходе процесса улыбками и учтивым обращением как бы демонстрировала радость по случаю нашего возвращения. Передали и пленных власовцев. Всё время переезда мы были отделены от них.

В объятьях Родины

Встречали нас радушно. Стояла полевая кухня. Дородная повариха черпаком раздавала борщ и кашу. От радости встречи со своими, от многодневного голодного пути мы все переелись борщом и кашей.

Из Тегерана в железнодорожных вагонах мы прибыли на южный берег Каспийского моря, в порт Бэндэр-Шах. В двухстах метрах от берега стоял небольшой танкер для перевозки нефти, к которому вёл узкий деревянный мостик. Шли по одному, гуськом. Ни с него, ни с берега нам не было видно палубы судна. Подъем на него регулировался так, чтоб идущий вслед не видел уже поднявшегося на палубу. Дошла очередь до меня. Меня встретили несколько здоровых солдат с оружием в руках. Грубый окрик: «Вытряхай мешки!». Всё, что было в мешках металлическое, изымалось, а тебя загоняли в трюм. Я не оговорился, именно – загоняли. Это было полной противоположностью встрече в Тегеране. Когда на корабль поднялся лётчик-лейтенант, то и он был принят как все. Вытряхнули из мешка всё, что там было. А когда стали ощупывать его, обнаружили пистолет – награду французского командования с дарственной надписью. Приказали его сдать. Он отказался. Его стали избивать. Из трюма мы слышали его крики и крики солдат, избивавших его и приговаривавших: «За французов воевал, а за Родину – не хотел!.. Мы тебе покажем партизана!». Больше мы этого лейтенанта не видели. Для себя сделал вывод, что об участии в Сопротивлении лучше умолчать.

На следующее утро мы подошли к Баку. Вся пристань окружена солдатами внутренних войск. Нас сразу погрузили в вагоны и заперли.

Фильтрационный лагерь. Шахта

На следующий день выгрузили на станции шахтёрского посёлка Рутченково, что в семи километрах от города Донецка и в десяти – от посёлка Петровка, где я был в немецком лагере. Таким образом, проделав длительное путешествие, я оказался в таком же лагере и в том же месте. То был фильтрационный лагерь госпроверки, куда загнали нас вместе с власовцами. При входе в лагерь у нас забрали всё вместе с мешками, оставив лишь то, что было на нас. Отношение охраны почти такое же, как у немцев. Даже время заключения в лагерь было примерно одно и то же. В немецкий лагерь в Петровке я попал в сентябре 1942 года, а этот лагерь – в сентябре 1944-го.

Лагерь был большой. Сюда собрали бывших военнопленных, бывших полицаев, власовцев и гражданских лиц, работавших у немцев, и тех, кого подозревали в сотрудничестве с ними. Заключённые были заняты восстановлением и частичной эксплуатацией шахты. Я сразу попал на подземные работы, т. е., добывать уголёк. Мощность пласта угля, который мы разрабатывали, составляла 75 сантиметров, что вынуждало работать лёжа.

Работа наша начиналась после того, как врубмашина подрежет пласт угля, и потом, как в каменном карьере, пробурят бурки и взорвут. Пласт оседает сантиметров на 20. Как только дым и пыль уйдут через вентиляционный штрек, в лаву заползают те, кто разрабатывает этот осевший пласт.

Лёжа, желонкой (киркой) надо разбить глыбу, а потом лопаткой через себя бросать нарубленное на риштак (это приспособление вроде корыта, протянутое через всю лаву и вибрирующее вперёд-назад, сбрасывающее уголь в вагонетки). Потом освободившуюся от угля площадку нужно закрепить стойками и кусками дерева, чтоб порода не осела и не задавила шахтёра.

Смена продолжалась 8 часов, но с учётом времени спуска в шахту, в клети и выхода на поверхность смена отнимала 12 часов в сутки. Это было связано с тем, что рабочих было много, а клеть более 20 человек за раз – не брала.

Работал я довольно неплохо, норму выполнял. Приходилось работать не только в лаве, но и на проходке. Однажды меня послали на разборку завала в центральном штреке, где ходили электропоезда, вывозившие уголь на поверхность. Потолок штрека обвалился с высоты примерно в 10-15 метров.

Нужно было разбирать обвал и закрепляться. Копал лунку, чтоб поставить столб. Я работаю по левой стороне, напарник – по правой. Копаю. Заболела спина, устал. Только приподнялся, чтоб выпрямить спину, как сверху на перекрытие упал кусок породы, тяжёлой как свинец. Перебил перекрытие, и обломок конструкции упал мне на ногу. Не выпрямись за секунду до того, смертельный удар пришёлся бы на мою голову. На вагонетке отправили на поверхность, поместили в санчасть.

После работы в ночной смене, перед обедом или после него нас вызывали на допросы. Допрашивали очень подробно и подолгу. Я рассказывал всё, от начала до конца, скрыв своё пребывание в партизанском отряде в Италии, так как у меня не было свидетелей моего там пребывания. Те, кто был со мной в итальянском Сопротивлении и остались в живых, – в Швейцарии. Сказал, что попал в плен, немцы завезли в Италию, бежал, попал в Швейцарию, ушёл во Францию.

К «работёнке полегче»

В лагере организовали небольшой эстрадный коллектив: 2 трубы, тромбон, саксофон, кларнет, гитара, ударник и хороший солист, бывший артист какой-то филармонии. Я играл на трубе. Концерты давали, в основном, за зоной, в Домах культуры угольщиков. Нас сопровождал конвой. Обрезали пуговицы на брюках.

Однажды во время танцев произошёл курьёзный случай. На сцене мы садились полукругом. Я был крайним по правой стороне, а по левой – кларнетист, молодой красивый парень. Как только он играл соло, то должен был вставать и поднимать кларнет вверх. При этом среди публики начался хохот. После второго приступа уже гомерического хохота я увидел поднявшегося кларнетиста с обнажённым почти полностью «хозяйством». Но этот случай не помешал ему жениться на дочери заместителя начальника лагеря, когда мы были освобождены. А произошло это через 5 месяцев после Победы. Лагерь расформировали. Освободили тех, кто не был замешан в связях с немцами. Их закрепили работать на этой шахте без права уйти оттуда. Остальных отправили в лагеря Сибири.

Я всё время работал на подземных работах. Всем, кто работал под землёй, выдавали по 50 грамм сала в день. У меня рождались мечты о будущем, когда у меня будет вдоволь сала и других продуктов, как когда-то было в доме родителей.

Жил я на съёмной квартире. Приходилось идти на работу километра три. Это было очень опасно, особенно ночью. Бандитизм был беспредельный. Почти каждый день кого-нибудь убивали.

В начале 1945 года началась подготовка к первым послевоенным выборам в Верховный Совет СССР. Всем было велено предварительно убедиться в наличии своей фамилии в списках избирателей. С этой целью и я пошёл в районный Дом культуры.

В фойе играл оркестр, человек семь. Стоял и слушал. Музыканты обратили на меня внимание, поинтересовались, не играю ли я на чём-нибудь. Отвечаю, мол, немного играю на трубе. Среди них находился только один трубач. Руководитель предложил сыграть с ними что-нибудь. Я показал им краковяк, в нескольких импровизациях. Тут же меня представили директору Дома культуры Михаилу Зайцеву, инвалиду войны, перед которым я вновь продемонстрировал свою игру. Он предложил мне перейти на работу в ДК в качестве завхоза. Я бы рад, но из шахты меня не отпустят. Зайцев взял заботу о переводе на себя, и через неделю, намекая на еврейское происхождение, начальник отдела кадров, с издёвкой заметил:

– Уголёк кидать, стало быть, трудно. Ищешь работёнку полегче!

Так я стал завхозом и оркестрантом Дома культуры.

Провидение

Однажды в фойе ДК подошёл парнишка и спросил, из каких мест родом.

Из Орловской, говорю (до войны Стародуб относился к Орловской области).

– А из какого района?

– Из Стародубского, – отвечаю.

– Из самого Стародуба?

– Из Стародуба.

– А фамилия ваша не Дынькин?

– Нет. Лейкин моя фамилия, – а он:

– Да, да, Лейкин!.. А вы Шурика Либермана не знаете?

– Это мой двоюродный брат. А ты откуда его знаешь?

– Я был его товарищем. Мы с ним часто играли у вас во дворе.

Шурик был на три года моложе меня. Он из той семьи, с которой мы бежали из Стародуба на одной подводе. Шурика расстреляли вместе с его и моей семьёй.

О себе парень рассказал, что немцы вывезли его в Германию. Когда советские войска пришли, то его и разделивших с ним судьбу привезли сюда на восстановление шахт. Со Стародубом у него есть связь, он переписывается с матерью и отцом. Я попросил его узнать что-нибудь о моих родных. Через недели три он принёс телеграмму от матери с оплаченным ответом.

Оказывается, она возвратилась в Стародуб в 1943 году, когда город освободили. Буквально через неделю получил письмо из Стародуба от моего троюродного брата, где он пишет, что все родственники, которые остались живы, уговорили мою мать выйти замуж за вдовца с маленьким сыном; всю семью мою – расстреляли, а меня считали погибшим, потому что четыре года обо мне никаких известий не было. Близкие не могли смотреть на её горе, на её выплаканные глаза. Дальше он пишет, что теперь, когда она узнала обо мне, о живом, не может себе простить, что послушалась родственников. А человек, за которого она вышла замуж, очень хороший. Все наши просят меня написать маме письмо и дать знать о моём мнении по этому вопросу.

Понятно, я тут же написал маме письмо, где выразил беспредельную радость знать, что она жива, что её замужество принимаю как нормальное, естественное явление. Обещал при благоприятных обстоятельствах приехать, повидаться. Мысль об отъезде отсюда навсегда даже не зарождалась.

При встрече с директором ДК я рассказал ему о матери, о ситуации, попросил дать небольшой отпуск. И хоть то были дни предпраздничной подготовки оркестра, когда особенно много работы, Зайцев на следующий день сказал:

– Пиши заявление и завтра можешь ехать. Я знаю, что такое мать!

Позже, подписывая моё заявление, он добавил:

– Если мать не захочет, чтоб ты уезжал от неё, то оставайся, хоть я буду об этом очень сожалеть.

Зайцев достал для меня билет до Орла, подарил мне на память картину своей работы. Мне сделали проводы, дали десять тысяч рублей на дорогу, помогли сесть на поезд.

Доехал до Орла, а дальше дорога была разрушена. Почти до Брянска пришлось идти пешком.

В начале апреля добрался до Стародуба. Встретился с мамой, познакомился со своим отчимом, действительно хорошим человеком. Работал он директором конторы «Заготживсырьё». В честь встречи он подарил мне новое охотничье ружьё. Впрочем, охотой никогда не увлекался.

Однажды на базаре услышал, как кто-то играет на аккордеоне. Подхожу. Какой-то демобилизованный держит полу-аккордеон, пытается его продать. Предложил ему обмен на ружьё. Привёл парня к себе в дом, где и состоялся обмен к взаимному удовольствию.

Начал самостоятельно учиться игре и вскоре смог играть популярные песни и танцы. Время на то было: устроиться на работу не мог никак. Как только покажу документ с пометкой о моём пребывании в плену, так двери передо мной закрывались. Потому не мог ни работать, ни учиться. Имел разовые подработки в районом клубе. Стал размышлять, как избавиться от этой записи.

Как-то был в гостях у тёти в городе Клинцы. Зашёл разговор о моём положении. Муж тёти, который работал парикмахером, пообещал поговорить с одним его клиентом, работником военкомата. Им оказался не кто-нибудь, а бывший фронтовик, заведующий отделом военкомата, в ведении которого была выдача военных билетов. Таким путём взамен военного билета я получил удостоверение, где не было указано, что я был в плену. При его оформлении секретарша, с моих слов записывая анкетные данные, о национальной принадлежности не спросила, глянув на меня, записала: «русский». Мой протест её удивил:

– А кто же вы?!

– Я – еврей.

Она перевернула страницу и написала: «исправленному «еврей» – верить». И поставила печать.

Киев

Вскоре я уехал в Киев вместе с троюродным братом. В то время там проживала двоюродная сестра с мужем, начальником авторемонтных мастерских Киевского военного округа, капитаном. Он был хорошо знаком с начальником образцово-показательного оркестра штаба КВО, лучшего на то время оркестра Советской Армии. В его составе было 115 человек. У начальника оркестра майора Маркуса была машина «Мерседес», подаренная ему командующим Киевским военным округом – генерал-полковником Гречко, когда тот командовал войсками при освобождении Праги. Начальник оркестра майор Маркус получал обслуживание машины в авторемонтных мастерских КВО.

Труба зовёт

Меня привели в расположение оркестра. Начальник прослушал меня и сказал, что для его оркестра я очень слаб, но он даёт три месяца на подготовку всего репертуара предстоящей программы оркестра. Я получил все партии второго корнета и помощь ответственного за группу вторых корнетов (всего их было пять). Среди нот «краковяка» не обнаружил. Там была классика: увертюра к опере Вагнера «Тангейзер», музыка из «Травиаты» Верди, «Итальянское каприччио», «Увертюра 1812 год» Чайковского и другие, а также много строевого репертуара.

Ответственный вторых корнетов по фамилии Лесик, уже пожилой мужчина, много лет служивший в этом оркестре, оказался очень хорошим человеком и педагогом. По окончании испытательного срока на вопрос Маркуса о его результатах Лесик ответил, что лучшего помощника ему не нужно. Я был зачислен в оркестр на сверхсрочную службу с определением меня вторым из шести вторых корнетистов.

Вскоре на меня обратил внимание солист-корнетист оркестра Николай Бердыев, сверхсрочник, учившийся на дневном отделении Киевской консерватории у профессора Яблонского. В то же время Николай преподавал на вечернем отделении. Впоследствии он стал профессором Киевской консерватории. Он предложил мне поступить на вечернее отделение и попросил начальника оркестра дать мне разрешение посещать уроки в определённое время. Такое разрешение я получил и вскоре был переведен на партию первого корнета.

Суп

За время службы в оркестре (1946-1948 годы) произошло несколько знаменательных событий, приятных и неприятных. Первое, со знаком «минус», случилось во время обеда. Студия оркестра, где мы занимались, и столовая, где питались музыканты срочной и сверхсрочной службы, располагались на территории Танкотехнического училища им. Тимошенко. Там же находилось и училище музыкантов-воспитанников. Курсанты училища питались в другой столовой.

Однажды во время обеда мы сидели за столами и ждали раздатчицу первого блюда, которая ходила с ведром и наливала в тарелки суп. Дойдя до моего места, она обошла меня и продолжила раздачу следующим. Сейчас не припомню, что стало тому причиной. Когда пришло время раздачи добавок, она вновь обошла меня. Я, разумеется, вспылил. В ответ получил какую-то тираду, в которой ясно прозвучало слово «жид». Как только это я услышал, тут же схватил со стола тарелку и запустил в неё. Хорошо, что тарелка пролетела мимо и, ударившись о стенку, разбилась. Я бросился к ней, но меня удержали ребята. Мне удалось схватить хлеб, который выдали нам на обед и ужин, весом с полкило, и бросить в неё. Этот кусок попал в ведро с супом, который только-только был набран из котла, и брызги его ошпарили ей руку. Ведро упало, и суп растёкся по полу.

Официантка подняла крик. Прибежал начальник столовой и, не разобравшись, стал обвинять меня во всём. Как ребята ни доказывали, что виновница конфликта – официантка, он всё валил на меня. Скандал разгорелся не шуточный. Если бы меня не удерживали, то драке – не миновать. В это время в столовую вошёл начальник училища музвоспитанников, подполковник. Стал разбираться. Наши ребята объясняют одно, а заведующий столовой – другое. Он обратил внимание на моё состояние, подошёл и, как отец ребёнку, а не как офицер солдату, стал меня успокаивать, предложил выйти с ним из столовой, чтоб без помех выслушать меня. Спускаемся по лестнице, а заведующий столовой, – он не военнослужащий, а вольнонаёмный, – вслед за нами. Подполковник его просит отстать, а он продолжает своё.

Мы уже вышли во двор, а защитник с крыльца наблюдает за нами. В этот момент кто-то со второго этажа вылил на него ведро помоев. На нём повисли вермишель и ещё какие-то отходы. В общем, картина вышла комичной. Кто был во дворе, восприняли её соответственно: бурным смехом. Кстати сказать, его и прежде недолюбливали питавшиеся в столовой. Услышав за спиной взрыв смеха, я оглянулся, и, увидев эту «красоту», выражение его лица, глаза, моё раздражение сменилось хохотом. Подполковник, еле удерживаясь от смеха, приказал найти исполнителя акции. Потом поговорил со мной. Я рассказал, как было дело. Результат: официантку на территории училища больше никто не видел.

Рассказал ли подполковник о случившемся начальнику оркестра – не знаю, но меня никто по этому вопросу не беспокоил. Думаю, что майор Марксу, знай он об этом инциденте, среагировал бы однозначно, и как начальник, и как еврей.

Маёвка или «Тёмная ночь»

Второй неприятный случай произошёл перед инспекторской проверкой. Инспектировать наш оркестр должен был главный инспектор военных оркестров Советской Армии генерал-майор Чернецкий. Приезжал из Москвы. Начальник, майор Маркус, послал старшину оркестра к директору гостиницы «Красный Киев», чтобы тот дал хороший номер для Чернецкого. На что директор гостиницы попросил взамен дать небольшую группу оркестра на маевку работников гостиницы. В результате Маркус вызвал меня и приказал быть с аккордеоном на этом мероприятии.

В воскресенье к семи часам утра я был в гостинице. Директора ещё не было. Прождал около часа. Он подошёл ко мне и пригласил в кабинет. Там он принёс свои извинения за отмену заявки в связи с изменением планов на праздничные дни по причине большого наплыва отдыхающих. Попросил передать благодарность нашему начальству, заверения, что обещанный номер будет обеспечен.

Я было собрался попрощаться, как он попросил меня сыграть для него в то время очень популярную песню Никиты Богословского «Тёмная ночь». Вытащил из футляра инструмент, заиграл. Он довольно приятным голосом стал напевать.

Песня закончилась. Хозяин нажал на кнопку в стене, и из стены выдвинулся столик. На нём бутылка, миска варёных яиц, хлеб. Предложил выпить, налил мне в стакан грамм 150, себе полстакана. Отказаться было неловко. Смело глотнул, чую, не водка, – спирт. А я никогда спирт не пил, да и водку в то время пить не мог. Глотнул и поперхнулся. Но взяв себя в руки из опасения осрамить солдатскую честь, выпил до дна. Закусили. Директор попросил вновь сыграть что-нибудь для души. Я играю, он подпевает.

У меня началось головокружение. Я потерял над собой контроль. Выпили ещё понемногу. В это время в кабинет зашёл мужчина, сказал что-то начальнику. Директор извинился за то, что дела заставляют покинуть меня на пару минут, и попросил дождаться его возвращения.

Пока я ждал, мы с его товарищем выпили ещё. К возвращению директора я уже «лыка не вязал». Он это заметил и посоветовал: «Если можете, то стоит идти в часть». Остановка трамвая – рядом. Встал, взял аккордеон и был таков.

Было время пик, когда масса людей спешила на работу. Трамвай подошёл. Я поднялся на переднюю площадку и стал рядом с вагоновожатой. Трамвай тронулся. Я не удержался на ногах и рухнул на водителя трамвая. В падении рука легла на рубильник. В результате трамвай стал. Поднялся гвалт. Водительница стала меня выгонять из трамвая, а я – ни в какую. Уговоры пассажиров выйти тоже ни к чему не привели.

Из глубины салона трамвая вышел какой-то подполковник. Склонял меня уступить людям – я, как стена, ему не внемлю. Я был в таком состоянии, что даже его приказ не возымел на меня никакого впечатления. Тогда он потребовал моё удостоверение. Я показал. Он прочёл его и спросил, знаю ли я подполковника Гурфинкеля. Да, знаю, ответил я, это инспектор военных оркестров Киевского Военного Округа. Подполковник положил документ в свой карман и добавил, что получу его у Гурфинкеля. Сошёл с трамвая. Я тут же немного протрезвел, сообразил, что это может закончиться крупной неприятностью. Поднял аккордеон и вышел за ним. Так как контролировал себя плохо, то шёл и кричал, требовал остановиться, вернуть мне удостоверение.

Подполковник зашёл в подъезд какого-то дома на малолюдной улице и исчез. Я остановился у подъезда. С горя грохнул аккордеоном о землю так, что крышка футляра отлетела. Сорвал с себя фуражку, пояс, погоны, побросал их на землю, сел на тротуар и стал плакать. Это продолжалось минут двадцать или немного больше.

Подошла сердобольная женщина, стала расспрашивать, что со мной. Я ничего не мог ответить. Она подняла крышку футляра, закрыла аккордеон, стянула его ремнём, положила погоны в фуражку, фуражку на аккордеон и ушла. Я ещё долго сидел, пока, в конце концов, положил погоны в карман, надел фуражку, взял аккордеон и пошёл на остановку.

На этот раз поднялся на заднюю площадку и отключился... Очнулся часа в три утра ничком на кровати с руками и ногами, привязанными к ней. Рядом сидели ребята и следили, чтобы я не захлебнулся рвотой. А рвало меня целую ночь. Вся моя форма была облёвана. Ребята помогли мне снять её, выстирать, просушить и к утреннему построению я был готов, кроме головы, которая ещё очень плохо соображала.

О встрече с директором, о приключении в трамвае, об отнятом подполковником удостоверении доложить своему начальнику побоялся, «зажмурился» и ждал, что будет.

Прошло около месяца, когда наш оркестр участвовал в праздничном концерте на стадионе. Мы закончили игру, построились к уходу. Начальник оркестра вызвал меня перед строем и дал мне такую взбучку, которую не забыл и через полстолетия. Он припомнил мне и случай в столовой и объяснил мне, дураку, кто тот подполковник. Не больше, не меньше, – начальник отдела кадров штаба Киевского Военного Округа. Старшине приказал снять с меня лычки сержанта и посадить на пять суток гауптвахты. Результатом этих двух приключений я был разжалован в рядовые и острижен наголо.

Не прошло и двух недель после отсидки, как меня опять вызывает Маркус и даёт задание: в ближайшее воскресенье выехать на маёвку с особым отделом КВО, на которой будет присутствовать начальник особого отдела генерал-лейтенант Осетров, и посоветовал остерегаться много пить. Я поступил более строго к себе: не взял в рот ни капли, сколько меня ни уговаривали. Эту маёвку отыграл очень хорошо. В молодости я был очень заводным и без водки. От начальника особого отдела, через майора Маркуса, я получил благодарность.

Теперь о том, как я оказался в казарме, привязанный к кровати.

Поднимаясь на заднюю площадку трамвая, я был в почти бессознательном состоянии. Как свалился на пол, видели двое ребят, знавших меня по игре на танцах, где мы иногда играли. Они сняли меня с трамвая около училища, вызвали по телефону КПП (контрольно-пропускного пункта части) одного нашего музыканта, рассказали о моём состоянии, в котором пройти через КПП незамеченным невозможно. А надо было пронести меня в здание, где мы, 29 сверхсрочников, жили в одной комнате. Благо, смеркалось. Никто не заметил, как они протащили меня сквозь отверстие в заборе, перенесли в комнату и уложили на кровать. И тут меня стало тошнить. Во избежание летального исхода меня положили лицом вниз, привязали к кровати, чтоб в бреду не изменил положение, и дежурили всю ночь по очереди.

В дипломатических кругах

Теперь о приятных эпизодах.

6 ноября 1946 года в Киев с официальным визитом приехала польская делегация с первым секретарём коммунистической партии Польши Осубкой Моровским и министром обороны маршалом Роля Жимерским. Они прибыли на празднование годовщины Октябрьской революции.

Вечером состоялось торжественное заседание в оперном театре имени Т.Г. Шевченко, где наш оркестр играл. В начале торжественной части мы исполнили гимн. В оркестровую яму спустился старший лейтенант, вызвал майора Маркуса и что-то ему сказал. Майор вызывает меня и приказывает: сейчас же ехать со старшим лейтенантом в свою казарму, надеть парадную форму, взять аккордеон и ехать в Министерство Иностранных Дел. Там мне скажут, что играть.

Приехали в министерство. Старший лейтенант передал меня работнику министерства. Мне определили место моей работы, для чего надо было пересечь банкетный зал с сервированными столами. В то время, в голодные послевоенные годы, ограниченный ассортимент продуктов в ограниченном объеме можно было приобрести только по карточкам. А там, на столах – чего только нет. Меня, потрясённого, провели в соседний зал для танцев. Я растерялся, так как уровень моей игры на аккордеоне считал не соответствующим такому высокому обществу. Работник министерства, заметив мою растерянность и взволнованность, попытался меня успокоить. Меня смущало то, что попал на такое мероприятие как представитель образцового оркестра, что инициаторы ошибочно считают, будто все там – образцовые музыканты. Правда, к тому времени я мог играть довольно технически сложные произведения.

Пока в зале никого не было, я проиграл для моего «патрона» пару вальсов Штрауса, некоторые танцевальные вещи. Он послушал и говорит, что всё это будет принято хорошо, и посоветовал постараться вспомнить и исполнить что-нибудь польское, что будет ещё лучше.

Пока гостей не было, он повёл меня в буфет, выбрал для меня на своё усмотрение столько, что моих денег никогда бы не хватило. А он уплатил за всё это богатство – копейки. Я хорошо поел, выпил сто грамм водки и страх перед предстоящим немного пошёл на убыль.

Возвратились в танцевальный зал. Там уже собралось человек двадцать. Я сел и стал играть, народ – танцевать. Люди стали прибывать. Прошло около часа моей беспрерывной игры. В зал вошёл курировавший меня человек и пригласил всех в банкетный зал.

Я остался один. Просидел так часа полтора-два. Дверь банкетного зала раскрылась, и оттуда хлынули изрядно подвыпившие люди в формах советских и польских дипломатов и в просто цивильной одежде. Я снова принялся за дело. Танцы продолжились.

Опять открылись двери, танцующие стали расступаться: в зал входили Хрущёв, Мануильский (министр иностранных дел Украины), Осубка Моравский, Роля Жимерский, генерал-полковник Гречко и ещё много незнакомых мне людей. Остановились вблизи от меня, немного поговорили, и Хрущёв со смехом подошёл ко мне и попросил сыграть русскую. Я выдал «Барыню», а он – в пляс. Не ожидал, что Хрущёв так здорово может плясать: и присядка, и разножки, и дробь. Потом он потащил за собой Осубку Моровского. Тот кое-как подвигался и отошёл. Маршала так и не вытащили танцевать. Потом они вернулись в банкетный зал. Я продолжал играть ещё часа два. Когда все разошлись, меня посадили в машину и привезли в танкотехническое училище.

Назавтра меня вызвал начальник оркестра послушать мой рассказ. Оказалось, ещё накануне, поздно вечером, ему звонил «мой» старший лейтенант. В этот же день оркестр играл на военном параде.

Хорошего понемножку

Ещё один приятный случай произошёл со мной. Начался он с вызова всех трубачей оркестра (20 человек); вручили каждому книжечки нот с воинскими сигналами и поставили задачу – выучить эти сигналы на память. С условием: кто быстрей и лучше выучит все сигналы (более сотни), тот поедет на учения войск КВО сигналистом у Командующего КВО генерал-полковника Гречко.

Двух трубачей, солиста Николая Бердыева и его помощника солиста Василия Вокалюка сразу освободили от этого. Нас осталось 18 человек. Неделя – срок на подготовку. Победителем оказался я. Мне посчастливилось целую неделю ездить с командующим на машине и играть по его командам или командам его заместителей.

В период службы в этом оркестре мне пришлось присутствовать при смене Хрущёва на Кагановича. Опять было торжественное собрание в театре. В президиуме сидело всё украинское правительство и Л.М. Коганович. Хрущёв был маленького роста и полноватый, а Каганович был высокий и довольно полный и красивый мужчина. В президиуме они сидели рядом. Вид Хрущева на фоне Кагановича был не в пользу Хрущёва.

Когда Хрущёв завершил свой доклад, с балконов театра стали раздаваться приветственные лозунги: «Дорогому другу и соратнику Иосифа Виссарионовича Сталина – Кагановичу Лазарю Моисеевичу – ура!», предполагалось, что зал поддержит дружным «ура». Но этого не произошло. Наш Маркус не растерялся и к следующему призыву подготовил нас к троекратному «Ура!», что мы сделали с большим воодушевлением, тем более что за каждое такое «ура» он пообещал нам по выходному. А нас сидело в оркестровой яме более ста человек! Когда первый раз мы рявкнули троекратное ура, то президиум от неожиданности вздрогнул. Таким образом, мы заработали по три выходных дня. Интересно, что когда кричали здравицу в честь Кагановича, то Хрущёв и весь президиум вставали и хлопали, а Каганович дёргал Никиту Сергеевича за рукав: мол, сиди, дорогой. Когда же здравица была в честь Хрущёва, то Каганович делал те же реверансы.

Вообще мне очень нравилась служба в этом коллективе. Неприятных случаев, кроме выше описанных, у меня больше не было. Я бы служил там ещё много лет, но...

Однажды вызвал меня майор Маркус и предложил поехать в Москву на учёбу в Институт военных дирижёров. Поначалу радости не было предела – ведь я мечтал стать военным дирижёром. Тем более что там, в институте, преподавал мой дядя Юлий Ягудин, который ещё в детстве обещал помочь мне поступить в Московскую консерваторию. Мне льстило то, что я без помощи дяди могу поступить в этот институт.

Но, вернувшись в казарму, по здравому рассуждению, пришёл к выводу: категорически отказаться от предложения. Я опасался при оформлении писать автобиографию на основе фальшивых документов. Ведь отдел кадров при тщательной проверке может выявить правду обо мне. Если ты солдат, то такая проверка – не такая строгая, как для будущего офицера.

На следующий день пришёл к начальнику и сообщил о своём отказе поступать в институт. Он был крайне удивлён, не мог понять причину такого странного решения. Он переговорил с мужем моей сестры, но и тот ему не дал разъяснений. После этой беседы мой родственник посоветовал мне увольняться, ведь он устроил подделку моего документа, поэтому не испытывал душевного спокойствия. Откройся правда в штабе КВО, куда для нас, оркестрантов, был почти свободный вход, то не поздоровилось бы ни начальнику оркестра, ни моему родичу, ни мне.

Чтоб долго и сложно не объясняться, я сказал майору Маркусу, что хочу поступать в медицинский институт, и подал рапорт на увольнение. Прощаясь, он выразил глубокое сожаление, и добавил, если я не поступлю в институт, он примет меня обратно.

Время службы в этом оркестре, с мая 1946 по июнь 1947 года, – лучший период знакомства с хорошей музыкой. Там познакомился с такими произведениями мировой музыкальной культуры, с которыми профессионально больше не встречался, не играл.

Клинцы. Оркестр местной воинской части

Из Киева надо было уезжать. Но куда? В Стародуб я не поехал, так как там знали, что я был в плену. А мне надо было работать. Поехал в Клинцы, к тёте с дядей. Здесь, в местной воинской части, был небольшой штатный оркестр, куда меня после прослушивания взяли на сверхсрочную службу на основании документов, выданных при увольнении из киевского оркестра.

Я был определён в музыкальный взвод части, командиром которого был капитан Хацкель Наумович Давыдов, лет сорока. Он хорошо и красиво дирижировал, с клавира мог написать грамотную партитуру для духового оркестра. Но были у него тяжёлые пороки: зависть и подобострастность. Начальства боялся как огня, а подчинённых, более талантливых, чем он, терпеть не мог.

В этом оркестре служил очень способный парень Петька Страшнов, прилично игравший на трубе, хорошо, по тому времени, игравший на баяне, обладавшим хорошим чувством гармонии. Он пользовался большим авторитетом у начальства, так как на всех банкетах он играл на баяне, что не нравилось непосредственному командиру музыкального взвода капитану Давыдову. Тот старался от Страшнова избавиться. Через пару месяцев после моего прихода, придравшись к Петьке за что-то, он все же его уволил. Тогда в их взаимоотношениях я не разбирался, не знал о ревности командира взвода к более способным, чем он, подчинённым (позже я почувствовал подобное отношение и к себе).

Меня назначили на должность солиста с присвоением звания «младший сержант», а бывшего солиста Шульмана – моим помощником. Через некоторое время в воинской части узнали, что я играю на аккордеоне, что в свободное от службы время подрабатываю на танцах.

По большим праздникам в нашей части проходили торжественные собрания, завершающиеся концертами. Нужно было готовить хор. Эти обязанности возлагались на командира взвода. Но он этим заниматься не хотел. Узнав, что я играю на аккордеоне, поручал эту работу мне.

Подготовка хора организовывалась так: поручали какому-нибудь дивизиону выделить солдат. В назначенное время в приказном порядке они являлись на занятия в клуб. Попадались способные ребята, а бывали лишённые музыкального слуха. Благо, желание участвовать было у всех, так как их на это время освобождали от нарядов (на постах, на кухне, по уборке территорий и прочих). В этих мероприятиях принимали участие и жёны офицеров и некоторые офицеры. Вот эти занятия стали моим первым опытом в дальнейшей работе в области хорового пения и подготовки солистов.

Как только подготовка к концерту вышла на рельсы, хор зазвучал лучше, чем когда это делал командир взвода, я сразу почувствовал его негативное отношение ко мне.

Однажды меня вызвал начальник политотдела части и сообщил об открытии детского садика для детей военнослужащих. Заведующая садика просит его подобрать музыканта для занятий с детьми перед утренником в свободное от службы время. Тогда учебные заведения страны не выпускали музыкальных работников для детсадов. Я не мог ему отказать.

Рядом с этим садиком располагался ещё один, где мне предложили такую же работу, но за определённую плату. А так как я собирался жениться, то это было кстати. Давыдов, узнав об этом, всячески старался ставить помехи моим подработкам. Положение его давало такие возможности.

Как-то футбольная команда части должна была играть на кубок города.

К нам в студию зашёл начальник штаба и при всех попросил нашего капитана подготовить оркестр исполнить на стадионе перед матчем только вышедший в радиоэфир «Марш футболистов». Но этого марша в оркестре ещё не было, о чём Давыдов тут же сказал начальнику штаба.

Назавтра я предложил ребятам написать партитуру марша. Через пару дней я написал этот марш, расписал для всего оркестра и, пока начальника оркестра не было на занятиях, мы его разучили. Получилось довольно неплохо. Мне очень хотелось испытать свои возможности, сделать самостоятельную работу, реализовать её на предстоящем празднике и подать это как сюрприз.

Оркестр артиллерийской бригады. Зиновий Лейкин в 1-м ряду, 2-й справа

За день до матча мы с товарищами наметили продемонстрировать марш командиру взвода. Дождались его приближения к студии и грянули. Заходит он, улыбающийся, явно довольный маршем. Он был уверен, что ноты мы позаимствовали у кого-то из руководителей гражданского оркестра. Мои товарищи разъяснили, что написал партитуру Лейкин. Выражение лица Давыдова резко изменилось, а вслух произнёс: «Выбросьте всё это!»

Наш барабанщик оркестра играл в футбольной команде части. Он и рассказал о случившемся начальнику физподготовки подполковнику Гетманскому, офицеру очень уважаемому. Он был награждён очень большими боевыми орденами. Говаривали, будто его представляли к званию Героя Советского Союза, но евреям путь к заслуженным наградам был труднопроходим. Он получил только орден Ленина.

Гетманский попросил начальника оркестра Давыдова (кстати, оба еврея) согласиться исполнить марш. И получил отказ. На это Гетманский вышел на начальника штаба, сообщил ему о готовности марша и об отказе Давыдова играть его на стадионе. Так что нашему непосредственному начальнику пришлось подчиниться. Но отношения наши стали портиться.

Петя Страшнов

Как-то по дороге домой зашёл в хлебный магазин. Человек в шинели направился к выходу. Мы встретились взглядами и узнали друг друга. То был бывший баритонист (труба-баритон) оркестра нашей школы. Он был на три-четыре года старше меня. С его младшим братом, секретарём школьного комитета комсомола, я очень дружил и часто бывал в их доме.

Завязался разговор. Рассказал о своей жизни, о роли музыки в ней. Он о себе. Работает завучем средней школы, нуждается в организаторе самодеятельности. Беседа завершилась приглашением работать в школе.

То было накануне моей свадьбы. Я дал согласие.

   

10 октября 1948 года у меня состоялась свадьба, а числа 20-го приступил к новой работе.

В то время самодеятельность только начала возрождаться. Сильных коллективов, как и подготовленных руководителей, в Брянской области ещё не было. Для меня школа стала первым коллективом в моей творческой работе в качестве руководителя художественной самодеятельности.

Весной 1949 года объявили областной смотр школьных коллективов, где мой хор поделил первое место с одним из хоров Брянска. После смотра директора других школ подыскивали руководителей самодеятельности. Стали приезжать демобилизованные ребята, имевшие музыкальное образование. Появилась конкуренция.

В школьной самодеятельности выделялся Пётр Страшнов. К тому времени он стал известным руководителем не только в Брянске, а и в Москве. До того, как он попал в оркестр части, он служил в армейском ансамбле песни и пляски. После увольнения из оркестра он устроился работать руководителем самодеятельности в ГПТУ (училище), в котором учились одни девочки. Он сумел организовать из них такой четырёхголосный хор, что о его успехах стало известно в столице. Мне довелось читать отзыв профессора Вл. Соколова об этом хоре и его руководителе. Соколов в то время курировал хоровую деятельность трудовых резервов СССР.

Мы со Страшновым часто собирались вдвоём и играли вместе, он – на баяне, я – на аккордеоне. Мы оба обладали хорошим чувством гармонии, импровизации, а техника игры на инструментах была, по тому времени, неплохой. Такое музицирование доставляло нам истинное наслаждение. Иногда Петя приглашал меня на репетиции хора. Он бескорыстно делился своим опытом и знаниями, был моим кумиром. Воплощать приобретаемые знания в дело в тот период моей жизни я не имел возможности. Армейская служба продолжалась. Уходить со службы не планировал. У меня – семья, ответственность за её благополучие.

Шипы розы

Время от времени начальник оркестра поручал мне готовить номера с солистами, с хором и с чтецами.

К 31-й годовщине Советской Армии я начал большую самостоятельную работу с армейским коллективом. Готовил литературно-музыкальную композицию «Вехи боевого пути Красной Армии». Композиция получилась очень удачной. И вот наступил день последней репетиции, на которой присутствовали начальник клуба капитан Новосад и начальник политотдела полковник Попов. После успешного прогона программы начальники ушли, остальные, и я в их числе, наводили порядок на сцене. Вскоре начальник клуба возвратился и объявил во всеуслышание, что все чтецы, солисты, некоторые хористы будут награждены грамотами; жёны офицеров, участвовавшие в выступлении, получат ценные подарки, а мне вручат грамоту и ценный подарок. Так капитану Новосаду сказал полковник Попов.

Назавтра, 23 февраля 1949 года, состоялось торжественное собрание, на котором после доклада был зачитан приказ о награждениях. Наградили всех: кому благодарность, кого грамотой, кого ценным подарком, а обо мне – ни слова. Можете представить моё душевное состояние после зачтения этого приказа.

15.03.1949 г. Худрук Зиновий с солистками, жёнами офицеров

Начальник клуба заметил моё подавленное настроение, стал успокаивать меня. От него я узнал историю создания приказа. В кабинете во время его составления случайно оказался капитан Давыдов, который увидел в списке мою фамилию. Он пожаловался начальнику штаба на нарушение субординации, на поощрение его подчинённого без его ведома и ведома начальника штаба (оркестр подчинялся лично начштаба). Последовал приказ: мою фамилию вычеркнуть. От расстройства, резкого упадка настроения почувствовал необходимость остаться наедине, находиться в зале не мог. Ушёл в казарму, лёг на кровать. Желание начать концерт, участвовать в нём – пропало начисто. Как после стало известно, меня долго искали. Нашёл меня один из солистов, майор Остапенко. По-доброму стал успокаивать меня, призывал подняться и идти на сцену. На меня это не подействовало. Тогда он привёл более весомый и угрожающий довод: мой отказ может быть воспринят как умышленный срыв политического мероприятия, за что может последовать тюремное заключение. Это привело меня в чувство. Я, конечно, возвратился в клуб, начал концерт, который прошёл с большим успехом.

1950 г. Лагерь под Тамбовом. Зиновий в центре 1-го ряда

Последний случай, после которого я решил уволиться, произошёл в тамбовских лагерях. Был объявлен смотр армейских оркестров Воронежского военного округа. В программу смотра входила и строевая подготовка оркестра. Ею с нами занимался старшина. Дней за десять до смотра его работу решил проверить начальник штаба части. Привели нас на плац, который располагался рядом с санитарной частью. И тут капитан Хацкель Давыдов сказал, что командовать будет он. Очевидно, он хотел похвастаться перед начальником штаба своим знанием строевых команд. Поначалу всё шло хорошо. Но когда он на ходу подал команду «кругом-марш!», то вторая часть команды пришлась не под нужную ногу (например, не под правую, а под левую). Вполне естественно, что при повороте часть солдат развернулась по часовой, пытаясь исправить ошибку командира, вторая часть – против часовой. Таким образом, солдаты столкнулись чуть ли не лбами. Начальник штаба издалека не мог слышать подачу команды, но увидел результат и стал ругать не капитана, а нас, думая, будто мы мало и плохо занимались строевой подготовкой. Он кричал на нас, обзывая дармоедами и тому подобными оскорбительными словами. В действительности у наших ребят строевая была на высоте.

В этот день погода была жаркая. К тому же у меня болела голова. Капитан построил нас около санчасти, на солнцепёке и стал нас отчитывать. Особенно досталось очень спокойному, аккуратному, хорошему пареньку Снегуру солдату срочной службы родом из Западной Украины. Он был моим подшефным. Каждый сверхсрочник помогал в разучивании репертуара более слабому. Капитан кричал на него особенно остервенело. Моя голова болела так сильно, что я чувствовал набегающую на меня тошноту. А капитан всё не прекращает орать.

Я не стерпел и говорю ему:

– Прежде, чем требовать правильного исполнения команды, нужно её верно подать. А вы дали её не под ту ногу. Потому так и получилось. – Он тут же перевёл свой гнев на меня. Мол, какое у меня право так разговаривать со старшим по званию. И при всех меня оскорбил, сказав:

– Ты что думаешь! Если ты хороший трубач, так ты можешь командиру делать замечания?! Таких трубачей, как ты, до Москвы раком не переставишь. – Но я не тряпка – ноги вытирать, в свой адрес такие оскорбления не потерплю ни от кого и не посмотрю на последствия, а могу ответить. И ответил:

– А таких капельдудкиных, как вы, до Вашингтона раком не переставишь.

Что тут началось! Он заорал старшине: «Найти дежурного офицера по части и посадить Лейкина на гауптвахту!» Старшина побежал искать дежурных, а я оставил строй и пошёл в санчасть. Капитан кричал, чтоб я возвратился в строй, но я махнул рукой и зашёл в санчасть. Я весь горел, голова раскалывалась от боли. Военврач, старший лейтенант Володин, осмотрел меня, поставил градусник. Температура – около 40 градусов. Меня тут же повели в палату, уложили на койку. Пока дежурный пришёл на плац, я уже лежал и глотал таблетки.

Минут через десять послышался голос капитана, который ругался со старшим лейтенантом. Военврач не разрешал забирать меня из санчасти. Через полчаса старший лейтенант подходит к моей койке с начальником санчасти майором Моложановым. Майор ставит мне термометр – температура около 39. Они уходят, и я слышу, что майор по телефону докладывает: «У Лейкина действительно высокая температура. Он должен находиться под присмотром врача». Ещё через несколько минут старший лейтенант говорит мне:

– Ты знаешь, что сделал твой засранец? Он пошёл к начальнику политотдела и сказал, что Лейкин симулирует болезнь и наверно пообещал мне, Володину, бутылку, только чтоб он поместил его в санчасть. А у нас через неделю смотр и Лейкин должен быть в оркестре. Начальник политотдела приказал начальнику санчасти лично проверить состояние предполагаемого симулянта. Получив результаты проверки, он дал распоряжение Моложанову обеспечить выздоровление Лейкина не позже, чем через неделю. А майор приказал по три раза в день давать вам сульфидин (в то время очень дорогостоящее и редкое лекарство).

 – Но я этой собаке, Давыдову, устрою! Я тебя и через месяц не выпишу.

Он начал каждый день возить меня в Тамбов по госпиталям и искать у меня признаки туберкулёза. Вообще-то, по воинской части ходили слухи, что Володин может иногда освободить от службы за бутылку. Но на этот раз он был оскорблён Давыдовым. Я действительно ему ничего не сулил, даже не думал.

Через пару дней приходит ко мне старшина с моим помощником Чижиком и просят постараться не подвести оркестр. Действительно, весь художественный репертуар был построен на мне. Я солировал, а мой помощник не мог справиться с этими вещами. И ещё: у нас были слабые кларнетисты, и Давыдов в оркестровках ударные места, которые кларнетисты не могли одолеть, писал для моего корнета. Короче, без меня художественный репертуар был бы провален. Я это прекрасно понимал сам и стал просить Володина выписать меня из санчасти. Но не тут-то было. Он продолжал возить меня по госпиталям. А в Тамбове их было довольно много.

До смотра осталось четыре дня. Ко мне пришёл Давыдов, якобы проведать меня. Будто между нами ничего дурного не произошло:

– Ты уж постарайся выздороветь.

– Чувствую себя уже неплохо, но от принятия такой дозы сульфидина я ничего не хочу есть и ослаб физически. Я уже сам переживаю. Быть сегодня здоровым – это полдела. Чтоб сыграть на смотре непростые вещи, нужно ежедневно заниматься, а я уже несколько дней трубу в руки не брал.

Часа через полтора после ухода Давыдова ко мне пришли старшина с баритонистом Ефимом Дворкиным, моим другом, который с последней волной репатриации приехал в Израиль и через месяц умер. Пусть земля ему будет пухом! Они стали меня уговаривать, полагая, что не хочу выписываться. Я объяснил им, что сам умоляю Володина выписать меня, но он и слышать не хочет.

Во время разговора с ними я вспомнил, что Ефим с Володиным живут в соседних домах и их жёны иногда общаются между собой. Вспомнил и, шутя, – Ефиму:

– Пусть Клара с Таней выпьют с Володиным, и тогда он меня, может быть, выпишет.

Ефим, выпить не дурак, мысль развивает:

– Да я и сам таким образом могу поговорить. Мне с ним не впервой, частенько по-домашнему «соображали». А на этот раз, ради святого дела, сам бог велел. – Я дал ему денег на бутылку, чтоб в буфете купил и обговорил дело с Володиным.

В тот вечер старший лейтенант заступал на ночное дежурство по санчасти. После вечернего развода Ефим со старшиной пришли в санчасть, прихватили меня и втроём зашли в кабинет врача. Распили с ним бутылку, хорошо закусили. Тут Ефим стал просить его выписать ради ребят, а не ради капитана. И тот сдался. В 10 утра следующего дня, в пятницу, меня выписали. Через пять минут труба была в моих руках. Репетиция началась!

Все были рады моему возвращению, особенно мой помощник Миша Чижик, который, если бы меня не выписали, должен был бы солировать вместо меня. А он был и физически, и морально, и технически к этому не готов, хотя парень он был хороший. Я прозанимался всю пятницу, всю субботу и пару часов в воскресенье. После обеда мы сели в автобус и поехали в Тамбов на смотр. Перед посадкой в автобус капитан призвал нас настроиться и провести смотр как можно лучше. Он пообещал, что если мы, сверхсрочники, его не подведём, то он отпустит нас из лагерей в отпуск. Это было для нас главной мечтой, так как в лагерях мы были с мая по октябрь, а дома оставались наши молодые жёны, да и мы сами были молоды.

По жребию нам выпало выступать после оркестра Тамбовского авиаучилища, в котором по штату было 40 человек, а у нас – 18, да и музыканты у них были более опытные. Разбор успехов и ошибок проводил в той же последовательности, как выступление, инспектор оркестров Воронежского округа. Когда подошла очередь разбора выступления оркестра авиаучилища, то он сказал:

– Вот возьмите оркестр авиаучилища, самый лучший по составу оркестр округа. Они не справились со своим репертуаром. И возьмите оркестрик воинской части № 33602, который выступал после них. Дирижёр, капитан Давыдов, правильно оценил возможности своего оркестра, взял посильный репертуар и исполнил его чисто. Особенно им удалась баркарола Чайковского, которую очень выразительно исполнил их солист-трубач. В этот момент нужно было видеть лицо нашего капитана. Конечно, никто не претендовал на первое место, потому что оркестры училищные были очень хорошие. Но в моём сознании отложилась мысль, что лучше брать более лёгкую вещь и исполнять её чище, чем сложную, но исполненную не качественно. Этим принципом пользуюсь и сейчас.

Мы вернулись в лагерь. Капитан Давыдов, в приподнятом, радостном настроении, предложил всем сверхсрочникам отметить удачное окончание смотра.

Что и было тихо сделано в буфете столовой. Тут же мы попросили его подписать рапорты на предоставление отпусков. Но так как всем нельзя одновременно уходить в отпуск, решили провести жеребьёвку. Мне выпала середина августа. Капитан подписал мой рапорт и подал на подпись начальнику штаба. Через день зашёл в штаб, от делопроизводителя узнал, что документ не подписан и что начальник штаба приглашает меня на беседу. Его соображения были таковы: у меня кончается срок подписки, и я через недалекий срок буду дома; целесообразней дать отпуск тому, кому служить ещё долго. Парирую: мол, я не думаю увольняться, прошу дать мне отпуск сейчас. На завтра я опять был в штабе. Мой рапорт подписан и находится на рассмотрении командира части.

Командиром части на то время был не генерал Виноградов, а полковник Дидык, человек очень строгий, жёсткий, гроза офицеров и тем более солдат. Пройти к нему на приём было делом невозможным не только рядовым, а и высшим офицерам. Время идёт. Уже уехал тот, кто был в очереди на отпуск за мной. Ни я, ни Давыдов не могли понять, почему полковник не даёт свою резолюцию.

Как-то в середине сентября меня назначили дежурным сигналистом на стрельбище. Пришёл в штаб рано утром и узнал, что дежурным офицером будет сам командир части полковник Дидык. Когда тот явился в штаб я, согласно уставу представился:

– Младший сержант Лейкин – дежурный сигналист на стрельбище.

До стрельбища путь не близкий. По дороге у нас завязался разговор о сыне полковника, начавшем занятия игры на баяне у Страшнова. Я слышал от Петьки хвалебные слова в адрес этого парня. Забегая вперёд, хочу заметить, сын полковника действительно стал хорошим баянистом.

Постепенно я перевёл разговор на тему отпуска, о судьбе моего рапорта. Он мне прямо сказал, что если я подпишусь служить ещё два года, то завтра же поеду в отпуск. Было ясно – это козни дирижёра. Я принял решение уходить со службы, несмотря на отсутствие специальности, несмотря на боязнь поломать привычный, хоть и нелёгкий, образ жизни. Настойчивые уговоры Давыдова, старшины, ребят не смогли снять с меня накопившуюся злобу на начальника оркестра.

10 ноября 1951 года у меня кончался срок подписки. Выплате мне отпускных командование предпочло дать отпуск перед самым увольнением.

На вольных харчах

У меня уже была семья: жена-красавица и годовалая дочь. Самый острый вопрос – трудоустройство. Была работа в школе и в детском саду. Но для жизни семьи это было явно недостаточно. В принципе, думал я, работой с художественной самодеятельностью прокормиться невозможно.

Тесть мой был неплохим портным. На моё предложение подучиться при нём ремеслу дал совет подыскивать более интересное дело. Я был в растерянности. В таком настроении иду как-то по городу, встречаю знакомого трубача, трубача слабенького, но хорошего футболиста. Он играл в одном из заводских оркестров. Спрашивает меня:

– Что ты такой хмурый, и не в форме?

– Уволился и не знаю, что теперь делать.

– Ты! Со своими способностями?! Не знаешь, что делать?!.. Иди к Фейгину, директору Дворца культуры промкооперации. Ведь он тебя хорошо знает; уверен: даст работу. Вон Пашка Зархин имеет отличный заработок, а кто он по сравнению с тобой?! – Действительно, Пашка служил у нас в оркестре. Такого отвратительного звука, какой был у него, ни у кого не слыхивал. Гармонический слух у него отсутствовал полностью, да и по нотам разобрать простую песню ему было очень тяжело. Потому Пашку вскоре уволили. Он ещё немного играл на баяне. Если правой рукой он брал, к примеру, до-мажор, а левой попадал на другой, то можете представить это звучание! Короче, его можно было назвать антимузыкантом. Зато он был нахрапистым человеком, подхалимом в отношениях с начальством.

Фейгин встретил меня предложением работы в двух артелях. При мне позвонил обоим председателям этих артелей и послал меня к ним договариваться. По дороге из Дворца культуры, я проходил место встречи с трубачом, где меня заметила председатель фабкома (фабричного комитета профсоюза) швейной фабрики Светлакова. Когда-то эта фабрика находилась рядом с моей воинской частью. Не раз меня приглашали туда поиграть на вечерах. Потом отстроили новый большущий корпус фабрики на противоположном краю города, и я давно Светлакову не встречал. Она расспросила о моих делах, куда направляюсь. И предложила:

– Мы ремонтируем помещение бывшей синагоги, где будет клуб фабрики. Иду посмотреть, как идёт ремонт. Приходите завтра в фабком, поговорим о вашей работе у нас.

На следующий день я стал работником швейной фабрики. Так как должности руководителя художественной самодеятельности тогда на фабрике не существовало, то я был оформлен на должность ассенизатора. Выбор этот был продиктован тем, что в штатном расписании работников предприятия эта должность оплачивалась сравнительно неплохо.

На фабрике работали в основном девушки. Из двух смен пришло человек шестьдесят – мой первый профсоюзный коллектив. Я стал отдавать ему много сил, используя методы, подсмотренные в работе Пети Страшнова.

Рядом с фабрикой располагался артиллерийский дивизион артбригады, где я служил. Замполитом там был очень хороший, добрый человек, подполковник Олейник.

Однажды по дороге на фабрику случайно встретился с ним. Поздоровались, остановились, поговорили, и у меня мелькнула мысль попросить у него несколько солдат для моего хора. Он согласился, но только после отбоя, то есть, после десяти часов вечера. Договорились так: с солдатами занимаюсь на территории части, потом, при благоприятных обстоятельствах, буду делать сводные репетиции.

Когда солдаты узнали о моих планах, то охотников заниматься после отбоя стало больше, чем надо. Из их числа отобрал 25 человек. Занятия проходили два раза в неделю по два часа, до полуночи. За пару месяцев были подготовлены партии четырёх хоровых песен. В то же время эти песни на два голоса разучивали девушки. Когда я объявил им, что сегодня вечером, в 10 часов, придёт мужская группа, то все обрадовались и согласились остаться на репетицию после работы. Хористки, работавшие в первую смену, тоже согласились придти. Репетиция получилась очень хорошей. Всем участникам её наш опыт понравился, тем более что в то время в городе Клинцы мужчин в хорах не было.

В июле или в августе 1951 года был объявлен городской смотр самодеятельности профсоюзных коллективов. Руководство фабрики для женского состава хора организовало пошив платьев, а для мужчин отобрало на складе готовой продукции 25 костюмов.

Мы выступали пятыми. До нас выступали многочисленные женские хоры. Настал наш черёд. Занавес открылся – все ахнули. Такого количества хористов, стольких мужчин, да в костюмах, ни у кого не было. В итоге наш хор занял 1-е место в городе.

С этим коллективом я проработал три с половиной года. Параллельно с работой на фабрике работал в двух артелях. В одной из этих артелей в моём коллективе пела девушка из польских евреев по имени Регина, которую после отбытия заключения прислали в наши Клинцы, так как в центральных и крупных городах ей жить запрещалось. В лагере, где она отбывала наказание, у неё оставался парень, тоже заключённый.

В это время я уже работал на фабрике Октябрьской революции. На новом месте условия были намного лучше. Из швейной фабрики ушёл, потому что заниматься по ночам мне стало тяжело и опасно (об этом чуть ниже), да и подполковника Олейника перевели в другой город. Да и после первого успеха меня стали приглашать на работу другие организации.

Начало 1960-х. Детский хор под управлением Зиновия Лейкина

Нападение

Поздним февральским вечером я шёл на швейную фабрику на концерт.

Шёл по тротуару, обогнал троих мужчин, шедших по проезжей части дороги и ругавшихся меж собой. Я уже повернул за поворот и был на сто метров впереди той группы. Смотрю, мимо меня пробежали двое из них, а сзади услышал громкий мат третьего, в котором я различил русское «беги, беги». Подумал, что он кричит своим спутникам, которые быстро скрылись с глаз, и спокойно себе иду. Если бы надо было бежать, то как? Аккордеон в чехле висел за плечами. Быстрым шагом человек поравнялся со мной, перескочил через сугроб, схватил за воротник пальто. Это первое гражданское пальто из хорошего драпа с каракулевым воротником, по тому времени – дорогая вещь, была пошита моим тестем. Одной рукой он прижал меня к забору и закричал:

– Я тебе сказал: «Беги!»

– Ты, наверно, ошибся. Твои вон туда побежали. – А он мне опять своё! Был он высок и здоров, в белом армейском полушубке, с крупной бородавкой на лице.

– Да отстань ты от меня! Или вызывать милицию? – Происходило это рядом с автобусной остановкой, освещённой большим фонарём. Как только он это услышал, поднял вторую руку. Перед моими глазами блеснул большой нож. То, что я был прижат спиной к забору, давало мне хороший упор. У него упора не было. Действия свои я вроде не продумывал, но нога моя мгновенно ударила его в пах. Испытывая страшную боль, он осел, отпустил мой воротник и упал в сугроб. Я бегом, как мог, быстро забежал в конторку шпагатной фабрики, в двух десятках метров от остановки. Опасаясь его преследования, стулом заклинил дверь. У засидевшихся на работе женщин попросил разрешения позвонить в милицию. Пока дозванивался, немного успокоился и смог обратить внимание, что в дверь никто не рвётся. Дал милиции отбой.

– Что это у вас вата торчит из пальто? – Действительно, на груди и рукаве – разрезы и вата торчит из них. Это он, падая, резанул пальто. Если бы я его не ударил, исход мог быть плачевным для близких. Потому после этого случая они меня стали уговаривать не ходить поздно на фабрику.

Хор текстильщиков

Пётр Страшнов работал в клубе текстильной фабрики имени Октябрьской революции. Он не мог примириться с тем, что швейному коллективу дали первое место, а его хор оказался на втором. Он поругался с директором и уволился. На его место пришла девушка, поработала с хором, но уровень его поднять не смогла.

     

1960 годы. Клинцы. Дуэт обувной ф-ки         Худрук Лейкин

Однажды их коллективу предстояло выехать в подшефный колхоз, а аккомпанировать некому. Та девушка играла только на фортепиано, да она на то время уже уволилась. Один из участников хора, мой знакомый, попросил меня съездить с ними в качестве аккомпаниатора. Когда я пришёл в фабком за расчетом, в кабинете собрался триумвират: председатель фабричного комитета Маринич, секретарь партийной организации Поддубная и сам директор фабрики Степан Алексеевич Шкроб.

– Не хочу сравнивать Страшнова и тебя. Я хочу, чтобы именно ты руководил коллективом. Ещё раз повторяю: обещаю свою полную поддержку.

В пользу принятия предложения говорило ещё и то, что я жил рядом с фабрикой.

Через пару лет хор стал одним из лучших в Брянской области, а в некотором роде и лучшим. Под моим началом были хороший народный хор, танцевальный ансамбль, хорошие чтецы, солисты, талантливый пародист. Общими усилиями коллектив состоялся. Ни одно областное мероприятие не обходилось без коллектива самодеятельности текстильной фабрики.

Лёша Разудалов

К Регине, девушке из хора артели, приехал из заключения её парень, бывший житель Кронштадта, на которого тоже распространялся запрет жить в больших городах. Во время войны он служил лётчиком-истребителем. Что-то сболтнул лишнее о низком качестве наших самолётов и получил 10 лет по 58-й статье, политической. На работу его никто не брал, даже на самую тяжелую и не престижную.

1958 г. Хор Зиновия Лейкина на ВДНХ, он с аккордеоном

В лагере, где Регина и Алексей отбывали наказание, он, как бывший участник «Синей блузы», агитационного коллектива 1930 годов, попал в самодеятельный коллектив заключённых, в который входили большие, известные артисты. В их числе – Лидия Русланова.

Регина попросила меня помочь ему с работой. Памятуя свои мытарства с устройством на работу, пригласил его на прослушивание ко мне, в Дом культуры. Я увидел в нём почти профессионала, артиста эстрады. Он мог и петь, и танцевать, и исполнять юмористические куплеты. За полчаса мы могли провести небольшой концерт.

Я обратился к директору фабрики с просьбой устроить его куда-нибудь работать. При этом рассказал о Разудалове всё без утаивания. Директор наотрез отказал. На это был припасён последний довод: уговорил пойти послушать Алексея. В Доме культуры Разудалов под мой аккомпанемент исполнил то, что мы до того пропели-проиграли. Степан Алексеевич был в восторге и взял его учеником в электроцех. Алёше в то время было лет 35.

Пишу подробно о нём и потому, что от него я взял на вооружение технику поведения исполнителя на сцене во время выхода, исполнения и ухода. Вообще, я понял истину: обучая других, ты должен, где только можно, учиться самому.

От Иванушки-дурачка до Ивана-молодца

Вокальный ансамбль ГПТУ-25, Лауреат смотра трудовых резервов РСФСР

Летом 1957 года, когда я был уже на хорошем счету и в городе, и в области, меня по телефону вызывает директор фабрики и, почему-то волнуясь, говорит, что меня срочно вызывают в городской комитет государственной безопасности (КГБ). При этом попросил по возвращении немедленно идти к нему, в любое время.

В КГБ меня направили в комнату, где по всем углам сидели офицеры КГБ. На мой вопрос, зачем меня вызвали, я услышал:

– Здесь мы задаём вопросы, а вы должны отвечать. – Я обратил внимание, что офицеры были не клинцовские.

Старший из них приказал мне сесть у его стола, дал мне несколько листов бумаги и сказал, чтобы я написал подробную биографию. При этом предупредил, что за дачу ложных показаний я буду отвечать по определённой статье. Я сразу понял, что попался на фальшивых документах. Но написал биографию по моей официальной легенде. Он прочёл мою писанину, положил её в ящик стола, дал мне ещё бумаги и сказал:

– А теперь пишите правду.

– Я написал правду. – А он мне:

– Я правду требую! – А я – на своём. Уже подключились к перепалке другие, а я твержу своё. Тогда он открыл ящик стола, достал какую-то папку и показал её мне, спрашивая:

– Это ваша подпись?

Я сразу узнал эту папку. Это была папка из лагеря госпроверки. Я её неоднократно держал в своих руках, да и подпись была моя. Деваться было некуда и мне пришлось признаться, тем более что на папке было написано: «Михайлов Леонид Алексеевич и Лейкин Зиновий Львович – одно и то же лицо». Он пододвинул ко мне ещё несколько листов бумаги и добавил:

– Очень подробно, чуть ли не по часам, да со всеми названиями мест, где вам пришлось быть во время пребывания в плену.

Так как папка с моими показаниями на госпроверке была у них, то мне ничего не оставалось, как писать правду, что я и сделал. Написал обо всём, умолчав лишь о пребывании в партизанском отряде в Италии. Я не опасался, что участие в Сопротивлении поставят в вину, как когда-то мне дали понять солдаты, принимавшие бывших пленных на танкер. У меня не было никаких доказательств, ни свидетельств моего партизанского прошлого. А заявить об этом не хотел из-за боязни выглядеть хвастуном.

Пока писал подробно свою биографию, прошло очень много времени. Я устал, было видно, что и они устали. Я закончил писать, поставил подпись. Старший стал читать. Я думал, на этом всё закончится. Но я ошибся.

Он вновь стал кричать:

– Опять неправда! Опять ложь! Я сгною вас! И другие офицеры стали задавать мне вопросы на повышенных тонах, криком, со злостью. Не успеешь ответить одному, как из другого угла спрашивает следующий. Только успевай поворачиваться. На таком допросе я был первый раз. Даже на госпроверке в лагере такого не было. Старший допрашивающий уже стал стучать пистолетом по столу:

– Где вы находились с марта по август 1944 года?

– Я был в Швейцарии.

– Нам доподлинно известно, что в этот период вас в Швейцарии не было.

– Я был в Швейцарии. – А сам думаю, откуда и что им известно. Прошло уже четырнадцать лет, как я вернулся в Союз из заграницы. Мне стало страшно: а вдруг они думают, что я сотрудничал с немцами. И всё же продолжал упорствовать.

Видя, что от меня толку не добиться, старший спросил:

– Вам фамилия Лысухин о чём-то говорит?

– Говорит. Дмитрий Иванович?

– Да.

– Знаю.

– Что вы знаете о нём, где с ним встречались? В общем, напишите всё подробно.

Я сказал, что был с ним в партизанском отряде в Италии. Как только я это произнёс, сразу прекратились крики, отношение сразу стало другим.

Я написал всё, что помнил. А помнил в то время очень хорошо. Бумагу передал ему:

– Что мне теперь делать? Могу ли я заниматься моей работой?

– Мы теперь таких, как вы, награждаем. Идите. И спокойно работайте.

Про себя подумал: не нужны мне награды, мне бы уйти отсюда живым.

Вышел, когда уже было около пяти часов вечера. Допрос продолжался шесть с половиной часов.

Всё это время жена с дочками топтались около здания КГБ и, очень волнуясь, ждали. Одной – 7 лет, другой – 4. Мы радостно обнялись. Я расцеловал их и побежал к директору фабрики Шкробу. Он ещё был в кабинете. Как только я зашёл в кабинет, он отправил всех бывших там и стал слушать. В ходе моего рассказа о встрече в КГБ и краткого пересказа моей подлинной биографии потрясение Степана Алексеевича нарастало всё больше и больше. Он не мог понять, как мне удалось столько времени скрывать правду о себе. Степан Шкроб в войну был комиссаром партизанского отряда в Брянских лесах. Так что моё партизанское прошлое ещё больше сблизило нас.

После встречи в КГБ мой военный билет пополнился новой краткой, но правдивой записью.

Мой Олимп

Проработал с коллективом самодеятельности текстильной фабрики города Клинцы десять лет. За это время дважды выступали на ВДНХ (Выставка достижений народного хозяйства СССР ). А там мог выступать только тот коллектив, который по итогам областного смотра, проходившего раз в четыре года, занимал первое место.

Мы давали много платных концертов в соседних городах, в Клинцах, в своём Доме культуры. Билеты на концерт в нашем зале зачастую можно было приобрести только по блату, если иначе выразиться, – на «сером» рынке. На этом факте легко представить уровень ажиотажа. Современному читателю станет более убедительным мой рассказ, если отметить, что в 1950 годах телевидения не существовало, кинофильмы, тем более хорошие, выпускались крайне мало. Народ испытывал нехватку не только продуктов питания, но и духовной пищи. А наша концертная программа отличалась и разнообразием жанров, и исполнительским уровнем, и составлялась соответственно зрительским ожиданиям.

Степан Алексеевич Шкроб данное слово сдержал, действительно активно помогал коллективу. За десятилетие моей работы около половины наиболее достойных и нужных участников самодеятельности были обеспечены квартирами. И мне директор предлагал взять квартиру, пока он в силах это сделать. Тогда я с семьёй жил в доме моего отчима Якова Борисовича Черняка. Я считал, что пока есть возможность, надо обеспечивать квартирами своих подопечных. Потом я очень пожалел, что не позаботился и о себе.

Стали создаваться совнархозы (Советы народного хозяйства), а потом укрупнять предприятия, объединяя их. Директора фабрик перестали быть единовластными. Финансы и другие ключевые вопросы перешли в ведение генерального директора объединения.

Ещё когда совнархозы были в полной силе, из Брянска в Клинцы приехал главный инженер совнархоза проверить работу текстильных предприятий. В результате этой проверки, по её конечным данным, намечалось вручить одной из фабрик Переходящее Красное знамя и большую премию.

Подведение итогов проверки на каждом предприятии проходило в Домах культуры фабрик, где демонстрировались успехи их художественной самодеятельности. Дали концерт и мы.

На общем подведении итогов главный инженер совнархоза сказал:

– ...Вручаю это знамя фабрике имени Октябрьской революции потому, что показатели работы её и фабрики имени Ленина, лучшие в объединении, практически одинаковы меж собой, но потрясающий концерт работников первой определил первое место.

Так наше предприятие впервые получило «Переходящее Красное знамя» и полагающуюся премию. Это знамя фабрика удерживала долгие годы. Шкроб не без основания гордился нашим коллективом. Ему льстило и то, что когда проводилось какое-нибудь мероприятие в Брянске, то областное начальство просило его прислать с концертом весь коллектив или часть его.

Договор с сильными мира моего

В 1963 году у нас в городе открылся новый Дворец культуры фабрики имени Коминтерна. Руководителем самодеятельности был приглашён один сверхсрочник, флейтист оркестра. Через короткое время он был уволен. Мне настойчиво предлагали возглавить этот коллектив, были согласны взять меня даже по совместительству. Я знал самолюбивый характер моего шефа и потому отказывался. Как-то в разговоре со мной на эту тему он заключил:

– Работай, где хочешь и сколько хочешь, только не на Ленинской, не на Коминтерне.

Поэтому я отказался категорически даже после вызова по этому вопросу к заведующему отделом пропаганды горкома партии.

В это время я учился на заочном отделении Брянского музыкального училища. Два раза в год на месяц уезжал на сессию. Такой выезд состоялся и в январе 1964 года. Остановился в гостинице. Мой путь в училище на занятия пролегал мимо здания облсовпрофа (областного Совета профсоюза).

Иду как-то утром на занятия и около дверей облсовпрофа увидел стоящих вместе заведующую отделом культуры облсовпрофа Богоявленскую Зою Александровну, председателя обкома профсоюзов лёгкой промышленности Любимцеву Нину Ивановну, директора Дворца культуры фабрики Коминтерна Вулаха Аркадия Исааковича и худрука этого клуба Орлова Бориса Самуиловича. Они заметили меня. Зоя Александровна:

– Хорошо, что я вас увидела! С вами хочет поговорить заместитель председателя облсовпрофа Горбачёва.

– Добрый день! Простите, но я спешу на занятия, – ответствовал я, догадавшись о цели этих людей. Но Богоявленская и Любимцева так настойчиво убеждали, что мне пришлось последовать за ними.

Горбачёва сразу завела разговор о работе на Коминтерне. Она сказала, что намереваются объединять все клубы или делать в клубах детские секторы или ещё что-нибудь, а для самодеятельности останутся только Дворцы культуры фабрик Коминтерна, Ленина и Дзержинского. Все эти учреждения культуры в разных районах города. Она так убедительно обрисовывала картину ближайшего будущего и, построчно, моей скорой безработицы, что я не придумал ничего лучшего, как сказать, что мне идти работать в ДК Коминтерна не разрешит Шкроб С.А.

– Послушайте, Зиновий Львович! Идите, работайте спокойно на своём месте до закрытия клуба, но по совместительству работайте во Дворце фабрики Коминтерна.

Честно говоря, мне хотелось там работать. Современное оборудование, большая вертящаяся сцена – статус был намного выше клуба моей фабрики. Отсюда и зарплата в два раза выше.

– Если Шкроб не будет против, то я согласен работать, но сам ему об этом говорить не буду.

Прощай, друг!

По окончании сессии я сразу зашёл к Шкробу. Он поинтересовался, как я сдал сессию и в дополнение рассказал о встрече с Горбачёвой и о моём ответе на её предложение, думая, что с ним уже переговорили. Это его сразу рассердило:

– Заявил о согласии!.. Вот это не нужно было говорить. – Он тут же вызвал председателя профкома и сказал: – Завтра вы с Зиновием Львовичем едете в облсовпроф, и вы лично, Илья Семёнович, заявите там, что я запрещаю Лейкину работать по совместительству, так как он числится работником фабричного комитета, а не фабрики, и зарплату получает в фабкоме. – Сам Шкроб не хотел портить отношения с облсовпрофом.

Назавтра мы поехали в Брянск, дождались приёма Горбачёвой. Илья Майоров пошёл в кабинет, настроенный по-боевому отстоять работника, взяв всё на себя. Я остался дожидаться в коридоре, не желая усложнять диалог и портить отношения с Горбачёвой. В конце концов, она относилась ко мне очень хорошо. Мне приходилось обращаться к Горбачёвой за разрешением взять тот или иной коллектив. К ней обращались многие и часто. Поэтому она издала постановление Облсофпрофа разрешить мне, нашему балетмейстеру и руководителю агитбригады работать в стольких местах, в скольких мы в состоянии, не ослабляя работы в основных коллективах. Так я начал работать по совместительству со многими организациями: профсоюзными, трудовых резервов, средними специальными учебными заведениями, со школами и в торговле...

В коридоре я прождал минут двадцать, и когда из кабинета вышел мой председатель фабкома, то я понял, что у него ничего не получилось. Мало того, она ему настойчиво посоветовала содействовать скорейшему началу моей работы в ДК фабрики им. Коминтерна.

По приезде домой председатель фабкома передал Шкробу разговор с Горбачевой. Я сразу почувствовал перемену отношения Степана Алексеевича ко мне. Я счёл необходимым сказать директору ДК Коминтерна, что смогу заниматься в его клубе только в такое время, когда я не занят работой в ДК Октябрьской революции. Он принял моё условие. Во время встречи с ним он показал помещение в 25 квадратных метров для занятий. Я потребовал бóльшую студию. Он пообещал разобрать стены смежных комнат, занятых какими-то кружками, а пока предложил занять лекционный зал. Через месяц-полтора его обещание было выполнено. Такой студии не было ни у кого во всей области.

Стал собирать коллектив из рабочих фабрики. В то время считался коллективом ДК тот, в котором участвуют, в основном, работники фабрики-владельца Дворца культуры.

Создавать коллектив из новых людей трудно, а когда у тебя есть ещё ответственность за уже созданный, ещё трудней. Новое дело, задуманное в начале февраля 1964 года, шло настолько трудно, что я был близок к отказу от него.

И тут Шкроб допустил, как мне кажется, ошибку в отношении меня. 23 февраля я дал большой концерт в честь Дня Советской Армии. Через две недели должен был состояться вечер, посвящённый Дню 8-го Марта. Но дирекция решила концерта не давать, так как нового ничего мы не успеем подготовить. Вместо него после доклада покажут кинофильм.

А в ДК Коминтерна меня попросили дать небольшой концерт из готовых номеров, какие были наработаны прежде. Зная, что у меня концертов на Женский праздник нет, согласился.

Но неожиданно, за четыре дня до 8-го марта, директор ДК Октябрьской революции сообщил, что надо дать часть номеров только что прошедшего концерта в День Советской Армии. Я предложил компромисс: вечер организовать 7-го числа, но он принят не был: Шкроб настаивает на времени, совпадающим с днём и часом концерта в Коминтерне. Жена Шкроба работала начальником отдела кадров фабрики Коминтерна. От неё Степан Алексеевич узнал о времени предстоящего там концерта. Шкроб решил создать мне такую ситуацию. Мне пришлось принять его вызов. Выполнить его распоряжение отказался и подал заявление на увольнение, хотя сердце у меня болело и по коллективу, и по обрывающимся отношениям со Шкробом. Ведь я его очень и искренне любил.

На пути к академическому хору

После случившегося разрыва я все силы употребил на работу с новым коллективом. Прежде все хоры, которыми я руководил, по характеру, репертуару, даже по внешнему виду, были народными. Теперь я задумал создать хор массовой песни с академическим уклоном.

Прошёл год. Хор мог выступать. В это время стала развиваться эстрада, появляться вокально-инструментальные коллективы. Я начал с мужского квартета в сопровождении инструментального ансамбля. На первом всесоюзном конкурсе «Алло, мы ищем таланты», проходившем в Ленинграде в 1967 или в 1968 году участвовали только самодеятельные коллективы. Наш квартет завоевал звание «Лауреата». Пели тогда в нём Слава Иванов, Люсик Гутин, Гена Каган и Гена Мартыненко. Первые два – живут сейчас (2004 год) в Израиле: Слава в Беэр-Шеве, Люсик – около Кирьят-Шмоны. Гена Каган тоже приехал сюда, но, к сожалению, умер от тяжёлой болезни и похоронен около Хайфы. Гена Мартыненко живёт в Клинцах и занимает должность заведующего городским отделом культуры горисполкома. Они же были инициаторами создания этого квартета. В нём участвовала и одна девушка Валя, которая подменяла солиста во время его болезни. Жаль, фамилию её позабыл.

1967 г. Вокальный квартет, худрук З. Лейкин

В дальнейшем хоровой коллектив неоднократно становился лауреатом Всесоюзных и Всероссийских смотров художественной самодеятельности.

Для сопровождения солистов, ансамблей образовался неплохой инструментальный коллектив, в который входили две трубы, тромбон, саксофон, соло-гитара, ритм-гитара, бас-гитара, два электрооргана и ударные инструменты. Для этого ансамбля мне нужно было писать каждому свою партию. Работа была сложная и объёмная, но в результате она оправдывала себя.

  

Однажды при подготовке к областному смотру я соединил хор с инструментальной группой. Этот эксперимент поначалу резко критиковали те, кто позже признали эксперимент удавшимся. Именно в таком составе мы выступали в Москве на ВДНХ. На том концерте случайно или намеренно присутствовали директор и художественный руководитель Дворца культуры Звездного городка космонавтов. По их приглашению мы с большой радостью, с особым подъёмом выступили с полной программой перед аудиторией учёных, техников, космонавтов в их Дворце культуры.

Коллектив Зиновия Лейкина в Звёздном городке

По итогам смотров нас задействовал Центральный комитет (ЦК) комсомола. Лучшие коллективы области посылали на обслуживание Нечерноземья. Нужно было сколотить бригаду из 35-40 человек, освободить их от основной работы на предприятии с сохранением зарплаты и ехать дней на 10-14. В эту бригаду включились: инструментальный ансамбль, солисты, 10 человек из хора, 12 человек танцевальной группы. Из солистов и хористов создавался небольшой хор. В таком составе мы обслуживали Псковскую, Ярославскую, Волгоградскую и Костромскую области. Мы выступали на строительстве Костромской ГЭС (гидроэлектростанции), где присутствовал второй в мире космонавт Герман Титов и где по его просьбе Гена Каган исполнял песню «Лада». Это были очень интересные поездки.

Красная площадь. Второй слева: худрук Лейкин

Полным составом мы выступали в Минске, Чернигове, неоднократно в Одессе, куда нас посылал облсовпроф за хорошие показатели в областных и всесоюзных смотрах. Отдых на турбазах был хорошим поощрением. Однажды мы выступали в одесском парке им. Шевченко в дни какого-то праздника. В 1976 и в 1978 годах мы выезжали в Болгарию, в 1980 – в Польшу.

С эстрадным коллективом мы трижды или четырежды завоёвывали главный приз областного смотра эстрадных коллективов «Хрустальная Лира», которые были изготовлены на Дятьковском хрустальном заводе Брянской области. Трижды я со своими солистами и квартетом попадали на всесоюзные конкурсы. Один раз с квартетом завоевали в Ленинграде звание Лауреата. Второй раз моя солистка Любовь Батуро на таком же Всесоюзном конкурсе «Молодые голоса» в Ворошиловграде (Луганск) получила звание Лауреата. На этом конкурсе произошло несколько интересных эпизодов.

Концерты в Польше. Зиновий Лейкин 9-й справа

По приезде на место сразу нужно было пройти прослушивание. Если претендент по каким-то параметрам не подходил для дальнейшего участия в конкурсе, то его назавтра отправляли домой. Конкурс был посвящён комсомольской теме. Солистка Батуро была исполнительницей русских народных песен. По условиям конкурса каждый в своём репертуаре должен был обязательно иметь две песни о комсомоле. Для Любы подобного материала в народном стиле найти не мог, возможно, их вообще не существовало. Я подобрал соответствующие стихи и написал две песни о комсомоле в народном стиле. Когда я занимался их сочинением, ещё не стоял вопрос о Всесоюзном конкурсе. Писал с расчётом исполнения их на городском конкурсе, не более. Во избежание трений по поводу авторства музыки, сочинителя назвал вымышленным именем. Одна песня называлась «Комсомольская юность».

На городском конкурсе Люба заняла первое место и попала на областной, где получила высшее место. Стал вопрос о поездке на Всесоюзный конкурс. От каждой области делегировали только по одному исполнителю. В отделе культуры областного исполкома и обкома комсомола стали требовать репертуар для посылки во всесоюзное жюри. Пришлось указать свою фамилию. Кроме моей песни была и песня Новикова «Звёздам навстречу» и две русские народные: «Вниз по Волге-реке» и «Кнопочки баянные».

Нас привезли в ворошиловоградский Дворец культуры, привели в помещение, где шло прослушивание. Мы сидели в фойе, претенденты пели на сцене зала. Пока ждали своего вызова, мы слышали такие чудные голоса, что мне стало страшно идти на прослушивание. Когда исполнители выходили из зала, его окружали, задавали им вопросы, получали ответы. Из этих разговоров я узнал, что в конкурсе выступали не только участники самодеятельности, но и учащиеся музыкальных училищ и консерваторий, причём, как стало известно позже, последних было 60 % от общего числа претендентов.

Нас вызвали на сцену. Попросили первым номером показать песню «Комсомольская юность», вторым – «Вниз по Волге-реке» и третьим – «Звёздам навстречу». Прошли ли мы на 1-й тур или нет, можно было узнать на следующий день. На выходе из зала к нам подошёл мужчина и спросил Любу:

– Кто такой Лейкин?

– Это наш руководитель, который мне аккомпанировал. – Он пожал мне руку и сказал:

– Приятно с вами познакомиться. «Комсомольская юность» – песня удачная, мне очень понравилась.

Как позже узнал, то был композитор Лученок, который раньше меня написал песню на те же стихи.

В жюри в тот день сидело человек десять, из которых я узнал дирижера и композитора Силантьева, Роберта Рождественского, Эдуарда Хиля.

Мы прошли все три тура. На втором туре я аккомпанировал с баянистом из Силантьевского оркестра, а на третьем – Люба пела песню Новикова «Звёздам навстречу» в сопровождении оркестра, так как в оркестровой библиотеке оказались ноты этой песни в той же тональности, в которой пела у них Людмила Зыкина.

И у Оскара Фельцмана пятый пункт – ущербный

Во время этого конкурса один показательный случай произошёл с известным композитором Оскаром Фельцманом.

Конкурс продолжался около двух недель. В дни, когда его участники не были заняты на сцене, члены жюри и почётные гости комплектовались в концертные бригады и ездили по городам Ворошиловоградской области с концертами. В этих концертах заняли и меня. Из-за отсутствия фортепиано на многих площадках мне поручили аккомпанировать певцам.

В одну из поездок в город Коммунарск выехала группа солистов. Старшим группы был Оскар Фельцман. Мне предстояло подыграть своей солистке, солистам из Бреста, из Чернигова, из Молдавии и девушке из Бухары. Ещё четверым аккомпанировала пианистка, а в случае отсутствия фортепиано – я. Программа завершалась песней в исполнении Фельцмана, только что написанной, но ещё не исполнявшейся. Называлась она – «Баллада о красках», начиналась словами «Был он рыжий, как из рыжиков рагу...».

Он настолько проникновенно пел её, что многие, особенно женщины, да и я, – вытирали слёзы.

Вот мы приехали на какой-то громадный машиностроительный завод в Коммунарске. Там при каждом большом цехе был вместительный Красный уголок (помещение для собраний, концертов, библиотеки...). Мы дали три концерта, и директор завода пригласил нас к себе в кабинет. Только намерились попрощаться, как прибежали несколько женщин и стали умолять директора провести концерт и в их цехе. Сколько хозяин кабинета ни объяснял, что артисты устали, убедить их в невозможности удовлетворить просьбу он не преуспел. Наблюдая эту сцену, Фельцман не выдержал и от нашего имени согласился на ещё один концерт.

Цех и их красный уголок, куда мы направились, располагался очень далеко от дирекции завода. Дали полную программу, только в финале Фельцман петь без фортепиано не мог. А люди ждали и его выхода, с его новой, за душу берущую, балладой. Они были готовы принести на себе фортепиано от соседей. Но расстояние уж слишком большое, и время не терпит. Тогда композитор обратился ко мне с вопросом, смогу ли я саккомпанировать его песню. Конечно, говорю, смогу. Что было и сделано, думаю, хуже его собственного аккомпанемента на рояле.

Когда мы прощались с рабочими, в зал вошли Александра Пахмутова, ее муж поэт Добронравов и Силантьев. Они давали концерт со своей труппой на другом заводе. Директор завода пригласил и их к себе, где был накрыт хороший стол. После сытного и вкусного обеда автобус привёз нас в Коммунарский горком партии. Перед горкомом партии мы сфотографировались на память с А. Пахмутовой. Там секретарь горкома поблагодарил всех участников концертов и объявил, что Пахмутовой и Силантьеву присваивается звание «Почётный гражданин Коммунарска, а о Фельцмане как бы забыли. Ему было настолько обидно и оскорбительно, что, идя рядом со мной к автобусу, сказал мне:

– Вот что значит «пятый пункт»! – Мне было больно за него и за нас. Так даже розы, преподносимые мне, порой ранили душу своими колючками. Этот эпизод, в ряду прочих, подсказал мне название моей повести – «Сквозь тернии и розы».

Юрий Бобок и Тамара Гвердцители

В третий раз я участвовал в конкурсе с солистом Юрием Бобком в городе Днепропетровске. На этот раз мой подопечный уступил первое место, получил диплом второй степени. Первым лауреатом стала Тамара Гвердцители, которая училась в то время в консерватории.

Перед крутым поворотом

Работал я в ДК фабрики имени Коминтерна с 1964 по 1989 год. С коллективом его художественной самодеятельности мне выпало сдавать государственный экзамен как хормейстеру. Итогом моей трудовой деятельности в городе Клинцы явилось присвоение мне 14 декабря 1987 года звания «Заслуженный работник культуры Российской федерации».

Москва

В 1989 году я переехал в Москву. Надежды на устройство на работу было очень мало. Правда, я уже был на персональной пенсии, но работать хотел очень. Я знал, что в столице больше чем достаточно выпускников музыкальных учебных заведений, большинство из которых не желают отправляться на периферию.

Поэтому мог рассчитывать на устройство только где-нибудь в цеховой самодеятельности. Зашёл в несколько Домов культуры, где ничего не обещали.

И вот в конце ноября 1989 года иду я по набережной вблизи Лужников и спрашиваю у прохожей девушки, где здесь поблизости Дом культуры. Она отвечает: «Есть недалеко Дом культуры шёлкового комбината им. Я. Свердлова». Она как раз туда направилась. Мы пошли вместе. По дороге она объяснила, что спешит на репетицию для подготовки цехового смотра самодеятельности к Новому году. А я ей шутя сказал, что могу помочь им в этом, что играю на аккордеоне. Она пообещала познакомить меня с директором ДК. Зашли. Девушка помогла отыскать директора. Тот меня выслушал и предложил, за неимением у них работы постоянной, временно порепетировать с коллективом заводоуправления, пока выздоровеет их баянист. Он сможет оплатить мой труд.

Моя задача состояла в том, чтобы подыграть то, что готовил нанятый на предновогоднее предприятие режиссёр. Через час в моём распоряжении был аккордеон. Меня познакомили с подошедшим режиссёром, который показал партитуру выступления, определил, в каких номерах я должен аккомпанировать. Какую бы песню не назвал, я отвечаю: «Знаю».

– И нот не нужно?

– Не нужно.

В пять часов вечера, после работы, собрались заводоуправленцы. Я чувствовал себя очень неуверенно в начале репетиции, но скоро стал им давать замечания, советы. Они почувствовали, что перед ними не профан в этом деле. К концу репетиции режиссёр и участники попросили директора ДК, чтоб до смотра с ними поработал я, а тот баянист останется в другом цехе. На смотре «мой» коллектив занял первое место среди прочих подразделений предприятия.

Продолжением успеха было предложение директора Дома культуры подготовить концерт к 8 Марта с людьми заводоуправления и красильного цеха. Секретарь комитета комсомола комбината оказалась хорошей девушкой, пользовавшаяся большим авторитетом у рабочих, служащих и у начальницы красильного цеха, большая любительница русской песни с неплохим народным голосом. Я учёл преобладание на комбинате не коренных москвичей и рискнул сделать народный хор, но не статичный, а с хороводами и с небольшими ансамблями.

С секретарём комитета комсомола прошлись по комбинату и подобрали человек 25, из них 8 мужчин. От начальницы красильного цеха добился разрешения отпускать на время репетиции некоторых работников. Занятия проводил небольшими группами. Так как я долго работал в Клинцах с народными хорами, накопленного материала было более чем достаточно.

Из него выбрал посильный репертуар и за два месяца подготовил концерт часа на полтора. Премьера состоялась 8 марта 1990 года в демонстрационном зале комбината, где собралось человек 600. Концерт прошёл с очень большим успехом. К тому же зрители лицезрели своих же товарищей, демонстрировавших свой артистический потенциал, свои способности. На сцену поднялись директор и парторг комбината, поблагодарили за хорошую работу, поздравили с успехом. Не успел ещё снять с себя русский народный костюм, переодеться, как подошёл ко мне директор ДК и предложил пройти с ним к методисту Учебного Центра самодеятельности им.Н. Крупской в г. Москве, приглашённому по случаю концерта. Методист пожелал со мной встретиться, высказать своё мнение, сделать некоторые замечания. Направились к нему. Он, разговаривая с кем-то, был обращён к нам спиной. Когда он развернулся, я чуть не обомлел от удивления. Передо мной стоял бывший художественный руководитель народного хора ДК Брянского машиностроительного завода, лучшего народного хора области, бывший хормейстер Государственного Волжского народного хора Баранов Виктор Павлович. Мы с нашими коллективами ездили не раз на Всероссийские, Всесоюзные смотры художественной самодеятельности. Он был ответственным в Брянской области за подбор претендентов на такие форумы, отвечал за их общую программу. Через некоторое время после получения им звания Заслуженного работника культуры РСФСР он куда-то уехал из Брянска.

И вдруг такая встреча! Когда мы обнялись с ним, директор ДК с удивлением спросил, откуда мы знаем друг друга. Баранов ему ответил:

– Мы с Зиновием Львовичем не одну бутылку выпили. Когда в начале концерта объявили «Зиновий Лейкин», ушам своим не поверил. Думать не думал, что он оставит когда-нибудь Клинцы. – Тут же предложил мне работать у него в хоре вторым хормейстером. А работал он во Дворце культуры Первого подшипникового завода, в том здании, в котором чеченские боевики захватили сотни заложников.

По концерту он особых замечаний не сделал, но заметил, что играть на аккордеоне в народном русском хоре – не типично. На что директор ДК Александр Иванович тут же заверил, что со следующего месяца в моём распоряжении будут два баяниста, и добавил:

– Я работаю директором уже 15 лет. За это время много было руководителей хора, но то, что сделал Зиновий Львович, никто не делал. И силами только наших рабочих и инженеров.

Мне назначили «дворцовский» оклад в 210 рублей и плюс ещё 30 % за звание, да персональная пенсия в 130 рублей. Прикрепили к закрытому продовольственному магазину, который находился на территории комбината. Так что я устроился в Москве неплохо. Для пенсионера даже очень хорошо. К Баранову пока идти воздержался, хоть тот неоднократно приглашал.

Что ещё было хорошо для меня, то это – моя квартира, неподалёку от ДК настолько, что транспортом пользоваться нужды не было.

Как-то проходя по комбинату мимо склада готовой продукции, я услышал звуки ударных инструментов. Зашёл. Увидел парня по имени Юра, который пел у меня в хоре. Оказывается, что он играл несколько лет в ансамбле в городе Владимире, хочет на комбинате создать ансамбль. Образования у него нет, нот – не знает. Мы с ним договорились, что он подыщет гитариста и ещё кого-нибудь, а я им помогу. Часть музыкальных инструментов и аппаратура уже были когда-то приобретены.

В благодарность за мою поддержку и помощь Юра сагитировал четверых мужчин механического цеха в хор. Особенно хорош был его напарник, правда моего возраста, но с профессиональным народным голосом, певший в хоре Пятницкого. Сократили его из-за чрезмерного употребления алкоголя. Он хорошо знал технику поведения участника народного хора на сцене. После его замечаний и показов наш хор стал намного лучше смотреться на сцене.

Казалось, что жизнь в Москве может быть интересной и благополучной. Есть работа, только работай. Условия материальные хорошие и климат отношений – благоприятный. Но всё в жизни гладко не бывает.

В это время в Москве стало неспокойно. Откуда-то начала выползать всякая сволочь типа «Память», появились пугающие разговоры о погромах, угрожающие надписи на дверях и стенах квартир евреев. Тогда моего зятя – начальника монтажного цеха и секретаря парторганизации главпочтамта международных отношений – уволили с работы вновь назначенным директором – татарином, который открыто заявлял, что ни одного еврея во вверенной ему организации он не потерпит. Это и многое другое стало причиной нашего выезда из СССР. Наша семья стала частью массового потока евреев из страны. Мой второй зять работал начальником строительно-монтажного управления в Брянске, а дочь – преподавателем фортепиано в музыкальной школе.

Оформление выездных документов продолжалось около года. Подошло время, когда я был обязан доложить о своих планах директору ДК Александру Ивановичу. Тот стал меня убеждать не уезжать, ссылаясь на информацию из своих источников в КГБ. Я не хотел уезжать, но зятья были категорически настроены на отъезд. Александру Ивановичу пришлось моё заявление об уходе подписать.

Моя семья

Бабушки и дедушка по линии отца ушли из жизни до того, как я родился.

Мне были знакомы два родных брата и сестра отца: Гриша, Симон и Брайна Мой папа Лейб родился в 1898 году. Все четверо в 1942 году были уничтожены нацистами.

Самый старший из моей семьи, которого я помню, – это дедушка по материнской линии Кайданов Залман-Веле. До революции жил в г. Стародубе, был учителем языка идиш, умер в 1935 году. До своей смерти он жил с нами, часто водил меня в синагогу.

У дедушки Залмана было восемь детей, которых я всех знал: Абрам, Женя, Мэра (моя мать), Фаня, Исаак, Муся, Этка и Дина. Немцами были расстреляны тётя Женя и дядя Исаак. Остальные умерли уже после войны.

Моя мать, Мэра Залмановна Кайданова (в девичестве) родилась в 1900 году в деревне Лыщицы Унечского района Брянской области. Была домохозяйкой. Умерла 28 декабря 1968 года. Нас, детей, в семье было трое: я – старший (1924 г.р.), Пашенька (1925 г.р.) и Вовочка (1935 г.р.). И они расстреляны немцами в 1942 году. Младшего братишку я очень любил, как и он меня. С шестого класса я стал немного зарабатывать, имел возможность баловать его то конфетами, то пирожным, то мороженым. Что-нибудь я приносил Вовочке, возвращаясь из школы. Завидя меня издалека, с радостью бежал навстречу. Пашенька успела окончить 8 классов.

Родословная семьи Лейкин – Кайданов

После войны, когда я приехал в Стародуб, познакомился с девушкой Верой Федуловой. У нас создалась компания, в которой я один был еврей. Скажу честно, настрадавшись в плену оттого, что мне приходилось скрывать свою национальную принадлежность, я был готов ассимилироваться. Этому мог способствовать и брак, от которого мои дети могли бы иметь слабо выраженную еврейскую внешность. Ведь именно этот фактор спас мне жизнь. Поэтому я встречался с русскими девушками.

Моя мама и слушать не желала о возможности иметь русскую невестку. Неназойливо, но настойчиво убеждала меня взять в жёны только еврейскую девочку. И это давление послужило одной из причин моего выезда из Стародуба. В Клинцах жил в доме тёти Дины и её мужа Мули Житницкого. С первых же дней они продолжили тактику мамы. Тётя обещала познакомить меня с красивой еврейской девушкой.

Судьбоносная встреча

Я бывал на танцах. Там заприметил девушку, которая мне очень понравилась. Подойти, познакомиться с ней – стеснялся и боялся: около неё всё время крутились поклонники, «не ровня мне, рядовому», – офицеры да гражданские. Она мне нравилась, кто она по национальности меня не интересовало.

Как-то дома, за столом, зашёл разговор о пошиве мне гражданского пальто. Тётя пообещала сводить меня к хорошему портному, который живёт недалеко от нас. В один из февральских дней 1948 года она пошла со мной к тому портному.

Как только вошли в его квартиру, то первое, что мне бросилось в глаза, была девушка, моющая пол. Когда она выпрямилась, я увидел, что это та красавица, приглянувшаяся мне на танцах. Частые приходы на примерки способствовали нашему знакомству. Мы стали встречаться.

Встречались месяцев восемь. Всё это время мне приходилось за неё воевать с многочисленными поклонниками. И это было не удивительно: ведь в то время в городе она была самой яркой девушкой. Во всяком случае, для меня.

Однажды я провожал её с танцев. За нами увязались трое молодых офицеров, один из которых старался за ней ухаживать. Мы подошли к калитке. Эти ребята встали перед нами, не давая войти во двор. Лейтенант предлагал ей выйти за него замуж, а мне советовал забыть к ней дорогу. Завязался конфликт, который завершился выстрелом в мою сторону. Если бы не быстрая реакция его товарища, ударившего стрелка по руке, то пуля бы угодила в цель.

Назавтра тот лейтенант, служивший в особом отделе части, извинялся и умолял не докладывать начальству.

Были ещё случаи, когда приходилось отстаивать мою любовь. И я отстоял её. Звали эту любовь – Броня Ароновна Юзефович. Отец её. Арон Самуилович Юзефович, портной, ветеран Великой Отечественной войны. Мать – Анна Львовна, домохозяйка, умерла в Израиле в 1992 году. Я им понравился, и мы с Броней большей частью встречались у них на квартире.

Эта история завершилась свадьбой 10 октября 1948 года. Броня была хорошей портнихой. У неё шились самые модные дамы и девушки города.

16 ноября 1950 года у нас родилась дочь, которой дали имя Лена. 7 марта 1954-го родилась вторая дочь Женя.

Лена училась в Новозыбковском педагогическом институте, в связи с замужеством (1970 год) и переездом к мужу в Москву, перевелась в пединститут им. Крупской на факультет иностранной литературы. Её муж Либенсон Олег Семёнович окончил институт по специальности инженер-электрик. Их сын, мой первый внук Эдуард родился 24 апреля 1972 года. Он окончил три курса Гнесинского музыкального училища, но, приехав в Израиль, получил в университете специальность рентгенолога. Сейчас работает в больнице.

Второй ребёнок Лены и Олега – Юля – родилась 17 декабря 1976 года. В настоящее время (2004 год) работает на фирме.

У моего внука Эдика двое детей: Адам (19.01.2001 г.) и Ставка (28.11.2002 г.).

Юличка родила сына Лирана (26.04.2003 г.)

Моя вторая дочь Женя, в замужестве – Резникова, окончила Брянское музыкальное училище по классу фортепиано. В Израиле работает в тель-авивском музее изобразительного искусства. Вышла замуж 28 декабря 1974 года. Муж её, Эдуард Иосифович Резников (01.06.1945 г.) окончил строительный институт и здесь, в Израиле, работает в муниципалитете Тель-Авива. У Жени и Эдика 8 апреля 1976 года родилась дочь, моя внучка, Машенька. В прошлом году, 29 июля 2003 года вышла замуж за Дениса Татур. В Израиле Машенька окончила университет, получила специальность – преподаватель истории.

Все мои внуки отслужили в Армии Обороны Израиля.

Своей семьёй я очень доволен, их всех очень люблю. Надеюсь, что пользуюсь взаимностью.

В преддверии своего восьмидесятилетия могу с уверенностью сказать: «Моя послевоенная жизнь – удалась».

Израиль

20 апреля 1991 года мы погрузились в поезд Москва-Будапешт и на пятый день прибыли в Израиль. Поначалу всё было мило и симпатично. В зале аэровокзала, где шло оформление вновь прибывших, стояли столы с лёгким угощением. Первая неприятность появилась при проверке таможни. За телевизор пришлось заплатить 700 шекелей, сумму, по отношению к выделенному пособию, значительную. Отдавать было жалко.

Наконец, нас погрузили в микроавтобус и повезли к семье нашей дочери Жени, которая прибыла из Брянска за полгода до нас. Несколько дней прожили у них, потом сняли квартиру в Рамат-Гане.

Деньги таяли быстро. Мы стали искать работу. В первые же дни я пошёл в комитет ветеранов в Рамат-Гане. Стал на учёт и предложил свои услуги. Но их это абсолютно не заинтересовало. Больше к ним не обращался.

Нашлась работа в службе по посадке цветов на дорогах. То была каторжная работа. Шесть часов работы в день под нещадно палящим солнцем, согбенный или на коленях. Работал я, очевидно, неплохо, и мне предложили работать на постоянной основе. Проработал так год. И настал такой день, когда, работая в цветниках на улице Жаботинского, потерял сознание. Я свалился на проезжую часть. Напарник мой увидел это с соседнего цветника и пришел мне на помощь, привёл в чувство. После этого я ушёл с этой работы и устроился убирать подъезды.

 

Зиновий Лейкин

Размышления олима (репатрианта)

Последняя горка недальней дороги.

Одна ты осталась. Устали уж ноги,

А я продолжаю педали крутить.

Ведь надо работать и как-то ведь жить.

 

Придя на работу, меняю ботинки.

Ботинки мои – не ботинки, «картинки»!

Берёшь мататэ[1] и имей савланут[2],

Иначе погибнешь, иначе капут.

 

Потом начинаешь ждать кэсэф[3]... Понятно.

Ждать кэсэф кашэ[4] и весьма неприятно.

Но как получу их, тогда я самэах[5].

Пришёл в свой ханут[6], посмотрел, – онемел я.

 

Чего только нет там: и охэль[7], и брючки...

Беда лишь в одном: не хватает получки...

Ведь надо за диру[8]-квартиру платить...

Вот вы бы придумали, как здесь прожить?

 

А я начинаю искать подработку.

Скажу вам, – нелёгкая эта работка.

Но если захочешь, её ты найдёшь.

Трудна подработка, трудна... ну так что ж!

 

Ведь мы и в Союзе имели заботу:

С одной на другую бежали работу.

Да после работы мозгами крути.

Пробегаешь полдня, чтоб что-то найти.

То к Блюмкину Яшке[9] зайдёшь,  «подождите»,

То к Нине Ивановне[10] – «завтра придите»,

То к Косте Никутхину[11] – тот же ответ:

– Пришёл бы вчера, а сегодня уж нет.

 

Вот так и прожили всю жизнь попрошайкой,

А где будет лучше? Пойди, угадай-ка...

Но здесь хоть за кэсэф всё можно купить,

И охель, и водку, и всё, чтобы жить.

 

Ну что написать вам ещё, я не знаю.

Закончилась тема, но будет другая.

Про эту уж мне надоело писать.

Пошла она к чёрту, итти её мать!

***

Гиватайм

Однажды я пришел с работы домой, где застал симпатичную женщину, ожидавшую очередь на стрижку к моей дочери Лене, которая в то время этим подрабатывала на дому. У нас завязалась беседа. Из неё она узнала о моей профессии, а я – о том, что муж её – председатель комитета ветеранов города Гиватайм, большой любитель пения. Через пару дней я пришёл к нему в комитет. Договорились организовать хоровой коллектив. С людьми пожилого возраста я никогда не работал, потому у меня не было уверенности в успехе предприятия. Не было у меня инструмента и репертуарного материала. Но я так соскучился по своему любимому делу, что, несмотря на плохое материальное положение, решил купить на свои средства аккордеон. Приступил к занятиям с десятком человек, которых подыскал и организовал Исаак Ример и председатель женсовета Зина Хвойницкая.

Через определённое время что-то стало вырисовываться. Мы начали давать примитивные концерты. Большую роль в концертах играли солисты, многолетние участники художественной самодеятельности: ленинградец Яков Перлов (тенор) и таллиннец Исаак Ример (баритон).

Уже на первом смотре в честь Дня Победы 1994 года, в котором участвовали хоры нескольких городов, наш коллектив был определён как лучший хор Тель-авивского округа.

***

 

Примечание публикатора

Зиновий Львович никогда не позволял себе давать прилюдно критические оценки участникам хора, равно положительные и отрицательные. Необходимые замечания в ходе репетиций он всегда делал в форме, не задевающей самолюбие исполнителя. Его повесть станет достоянием многих после размножения этого компьютерного диска.

Потому для завершения этой книги Лейкина, в качестве эпилога её, посчитал целесообразным поместить заметку организатора Союза и хора ветеранов – Исаака Римера.

Эдуард Скульский

Как всё начиналось?

Предшественником хора «Оптимисты» был коллектив художественной самодеятельности, созданный при вновь организованном в 1991 году городском комитете ветеранов. Второй мировой войны, когда число прибывших репатриантов в город Гиватайм превысило 20 человек.

Художественным руководителем и режиссёром нескольких концертов был ветеран войны Лазарь Каганов. Общее направление самодеятельности было литературно-драматическим с отдельными вокальными номерами.

Председатель комитета ветеранов Исаак Ример

В конце 1992 года в наш город прибыл Заслуженный работник культуры России, трубач, аккордеонист и профессиональный хормейстер, лауреат нескольких всесоюзных конкурсов Зиновий Львович Лейкин. После переговоров с председателем комитета ветеранов Исааком Римером З.Л. Лейкин согласился возглавить хор ветеранов войны и членов их семей.

Хормейстер избрал творческое направление коллектива – академический многоголосый смешанный хор.

Вскоре, а точнее, 10 января 1993 года состоялась первая репетиция хора, на которую пришли 7 женщин и 7 мужчин. Вскоре число участников достигло 25-ти человек. Среди них были любители музыки и пения не только Гиватайма, но и из соседних городов, не только одиночки, но и супружеские пары. Вновь приходящие окунались в благотворную атмосферу музыкального творчества и доброжелательных личностных взаимоотношений.

Большинство хористов либо никогда прежде не занимались хоровым пением, либо пели в далёком пионерском возрасте. Благодаря целеустремлённой работе нашего маэстро, постепенно формировалась начальная вокальная культура, слаженность звучания хора.

Далеко не каждый хор может вывести на сцену 14-16 мужчин. В этом, в частности, и в организации концертов, помещений для репетиций, в разрешении личностных и общих проблем хора – заслуга его административного руководителя, председателя городского комитета ветеранов войны, солиста, ведущего баритона хора – Исаака Римера.

С 1993 года хор начал выступать перед ветеранами и жителями Гиватайма на праздничных вечерах. Репертуар хора стал пополняться всё более сложными произведениями, в том числе и классическими. Кроме песен на русском языке, появилось много песен на иврите, идиш, а затем на украинском и польском языках. Трудно переоценить вклад в репертуарные возможности хора Полины Боднарь – талантливого переводчика на иврит текстов Полина Боднарь известных авторов и Исаака Римера.

Полина Боднарь

Много времени и сил Зиновий Лейкин отдавал воспитанию и обучению солистов, выступления которых могли составить программу концертного отделения. Это позволило делать выступления коллектива трёхчастными, где срединное отделение отдавалось солистам, дуэтам, квартетам, ансамблям, женской и мужской группам хора.

С. Бродский    Я. Перлов   Л. Кочеткова    Б. Каплунская

Неоднократно услаждали слух зрителей выступления Семёна Бродского (девяностолетнего старейшины нашего хора), ветерана самодеятельности Якова Перлова, Клары Васильевой (она же – бессменная ведущая концертов), Людмилы Кочетковой, Исаака Римера, Беллы Каплунской, Меира Гилада, Ирины Хромченко, Ирины Куценко и самого молодого – Эдуарда Скульского. Список солистов продолжает пополняться.

Э. Скульский    М. Гилад   И. Хромченко    И. Куценко    К. Васильева

Преобладающее большинство произведений подано в обработке Зиновия Лейкина. Им, как композитором, на стихи Исаака Римера, Нелли Мошанской и других авторов написаны песни для хора и ансамбля. В репертуаре коллектива есть и песни самодеятельных композиторов, членов организации ветеранов, Льва Френкеля-Майзлик, Бориса Давыдова, Бориса Корина.

По мере роста вокального мастерства хор «Оптимисты» стали приглашать в другие города нашей страны, от Нагарии до Ашкелона. Почётное звание «Лауреат конкурса самодеятельности ветеранов войны» (трижды) и другие справедливо отражают уровень исполнительского мастерства коллектива и его музыкального руководителя Зиновия Лейкина. Считая с 1993 до начала 2004 года, хор выходил на сцену 157 раз.

Из заметных творческих успехов хора «Оптимисты» можно назвать «Вечер романса», участие в Ашкелонском фестивале песен на идиш, несколько отчётных концертов перед жителями нашего города, выступления перед делегатами 8-го съезда ветеранов Израиля и перед делегатами последнего съезда «Сионистского форума».

19.04.1998 года, после предварительного прослушивания в городе Нетания, хор был допущен к участию в международном фестивале хоров, но из-за финансовых и организационных затруднений не смог реализовать это приглашение.

Два раза хор выступал перед многочисленными гостями на праздновании Дня Независимости в парке Неот-Кдумим, дважды, в 1995 и 2000 годах хор стал лауреатом конкурса самодеятельности ветеранов Тель-авивского округа; дважды, в 1997, 1998 годах, хор участвовал в слёте хоров в г. Лоде; в 2000 году хор выступал на смотре семи хоровых коллективах центральных городов в г. Модиине; дважды, в 2000 и в 2002 годах хор становился лауреатом Всеизраильского фестиваля «Фронтовики, наденьте ордена!»; в марте 2004 года в г. Хайфа хор был признан в группе лучших на Всеизраильском фестивале. Неоднократное подтверждения хором почётного звания «Лауреат конкурса самодеятельности» и другие справедливо отражают уровень исполнительского мастерства коллектива и его музыкального руководителя Зиновия Лейкина. Подавляющее большинство произведений подано в его обработке.

Несмотря на солидный возраст певцов и неизбежные недуги, хор «Оптимисты» сохраняет творческую зрелость, высокую хоровую культуру и пользуется большим авторитетом у благодарных слушателей.

По отзывам многочисленных слушателей, рядовых и музыкантов, в ряде своих выступлений хор звучал на профессиональном уровне.

Г. Масловский     В. Калика    А. Ледер     М. Цукерман    В. Лонина

Хор ветеранов войны «Оптимисты» – живой творческий коллектив, общественная и внутренняя жизнь которого направляется советом хора во главе со старостой. Ими были в разное время: Григорий Масловский, Виля Калика, Александр Ледер, Майя Цукерман, Валентина Лонина. Не остаются незамеченными ни рядовые дни рождения, ни, тем более, юбилеи наших хористов. Каждого из них ждёт букет цветов, дружеские поздравления, стихотворные посвящения, музыкальные номера. Редкий юбилей обходится без весёлого капустника, аудиозапись которого вручают юбиляру на память.

Вот так живёт и работает хор ветеранов Второй мировой войны «Оптимисты» из города Гиватайма.

Председатель комитета Союза ветеранов в г. Гиватайм,

администратор хора «Оптимисты» под управлением

Заслуженного работника культуры Зиновия Лейкина –

Исаак Ример

Май 2004 г.

09.05.1993 года. Хор ветеранов из города Гиватайм под управлением Зиновия Лейкина

08.03.1997  г. Мужской ансамбль хора «Оптимисты» поют для женщин

1999 г. Торжественный концерт хора «Оптимисты» по случаю 75-летия г. Гиватайма

Примечания

* Под эгидой Союза ветеранов Второй мировой войны в Израиле, отделение города Гиватайм, 2004 год

 [1] мэтатэ – метла

[2] савланут – терпение

[3] кэсэф – деньги

[4] кашэ – тяжело

[5] самэах – весёлый, весело

[6] ханут – лавка, небольшой магазин

[7] охель – еда, пища

[8] дира –  квартира

[9] Блюмкин Яша – директор Центрального гастронома

[10] Нина Ивановна – его заместитель

[11] Костя Никутхин – председатель райпотребсоюза


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Егоров Валерий
Клинцы, Россия - at 2012-01-01 10:17:29 EDT
Уважаемый Зиновий Львович!Огромное спасибо от вашего ученика Егорова. Очень обрадовался,найдя информацию о Вас на сайте.С удовольствием прочитал автобиографическую книгу.Крепкого здоровья. Низкий поклон.
ступак светлана
г.Клинцы, Брянской обл., РОССИЯ. - at 2011-07-01 14:11:32 EDT
МЫ ЖИЛИ МНОГО ЛЕТ РЯДОМ С ЭТИМ ЧУДЕСНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ И УНИКАЛЬНЫМ МУЗЫКАНТОМ.все жители нашего города помнят З.ЛЕЙКИНА.А СЦЕНА ДОМА КУЛЬТУРЫ ДО СИХ ПОР ХРАНИТ ТУ МУЗЫКАЛЬНУЮ АУРУ,КОТОРУЮ ОН ДАРИЛ НАМ МНОГИЕ ГОДЫ.СПАСИБО ЗА КНИГУ О НЁМ.
Эдуард Скульский
Гиватайм, Израиль - at 2011-03-11 05:50:25 EDT
Уважаемая Рина из Кацрина! Только сейчас я обнаружил ваш текст в Отзывах. У Зиновия Лейкина нет компьютера.
Свяжитесь со мной по телефону 03-732-44-14. Я попытаюсь наладить ваш диалог с Зиновием Львовичем. С прошедшим Женским Днём. Всех вам благ.

Татьяна
Чимкент, Казахстан - at 2011-01-04 11:01:54 EDT
Уважаемый, Зиновий Львович! Я живу в Чимкенте. Спасибо Вам за Ваш труд. Это всем нам так необходимо. Для нас чимкентцев чуть-чуть бы побольше Ваших воспоминаний о том Чимкенте, о тех людях, о тех днях, когда вы жили в Чимкенте. Еще раз спасибо... Здоровья и душевного спокойствия
Рина
Кацрин, Израиль - at 2010-07-24 16:36:15 EDT
Уважаемый Зиновий Львович как можно с вами связаться,дело в том ,что моя девичья фамилия Лейкина и весь мой род происходит из Черниговской губернии и я очень бы хотела с Вами пообщаться.
Юлий Ягудин
Москва, Россия - at 2010-01-19 19:39:32 EDT
Уважаемый Зиновий Львович,
С огромным удовольствием прочитал Вашу повесть. Очень рад, что в ней упомянут мой дед - флейтист Юлий Ягудин. Буду признателен за любые подробности, связанные с ним.
Большое спасибо.
yulik.yagudin@gmail.com

Skulsky Mikhail Aronovich
Brooklyn, NY, USA - at 2010-01-04 03:12:29 EDT
Повесть о Настоящем Человеке прочитана на одном дыхании.С первых строк увлекает как боевик,увлекает борьбой за выживание в тяжелые советские времена,а затем,жизнь в Израиле.Эта повесть о Настоящем Человеке достойна перерасти в Трилогию "Героя Нашего Времени"...Попробуй это сделать.Это большой и сложный исторический пласт,нуждающийся всегда в препаровке.
Брат,спасибо тебе!

Зиновий Лейкин
Гиватайм, Израиль - at 2009-12-18 09:34:55 EDT
Уважаемые близкие родственники Павла Зархина! Уважаемый Григорий!
Я приношу свои извинения за невольно нанесенную вам обиду публикацией небольшого абзаца в моей автобиографической повести.
Эти воспоминания были написаны, в первую очередь, для моей семьи, и переданы, наряду с биографиями других товарищей, в архив нашей городской организации Союза ветеранов 2-й мировой войны.
В 2004 году к моему 80-летию, в качестве сюрприза, мне вручили единственно напечатанный экземпляр этой книги.
Идею публикации её в Интернете подал и осуществил мой редактор в 2009 году. Мы оба запамятовали детали текста, и потому не сочли необходимым перечитать и очистить книгу от прямолинейных высказываний, могущих нанести прямую или косвенную обиду кому-либо. Мои оценки людей и обстоятельств субъективны. Они не могут претендовать на объективность.
Мы осознаём нашу оплошность. Искренне приносим всем вам извинения. Глубоко сожалеем, что не в силах сегодня исправить эту досадную ошибку.

Элиэзер М. Рабинович
- at 2009-11-22 01:11:05 EDT
Хотел быстро проглядеть, но не смог оторваться, пока не кончил - уже второй час ночи. Удивителоьная судьба и очень интересно написано. Спасибо!
саша
россия - at 2009-11-11 19:42:07 EDT
Зиновия Львовича до сих пор помнят в Клинцах и очень жалеют, что прошли времена народных хоров. Люди ходили на концерты, как на праздник. Концерты были отличные! Об этом многие помнят.
Заметьте, я не еврейка, просто случайно обнаружила в инете материал, и подумала: не тот ли это Лейкин, который много лет нес культуру в массы в Брянской области. Оказалось, именно тот. Многие лета вам! Очень жаль, что вы уехали.

Шлемазл
Егупец, - at 2009-11-11 01:34:47 EDT
Зиновий Лейкин замечательный человек, что подтверждается его биографией и вызывает огромное уважение. Не думаю, что в более ранние годы он с такой ненавистью отозвался бы в печати о некоторых людях. Я думаю, что помогавшие ему опубликовать свою биографию, должны были удержать его от голословных утверждений. Во всяком случае меньший талант не может являться причиной поливания грязью.
Зиновий Лейкин, имея такую биографию, не нуждается в защите!!!
Защитники на этом сайте скатились к незаслуженным оскорблениям Григория , что свойственно совкам на форумах в интернете (хотя Григорий тоже написал много лишнего). Думаю, что вы и были вдохновителями Зиновия Лейкина на ту ошибку, которую он совершил. Он должен быть выше этого и, наверное, с высоты своих лет простить менее талантливых.

Паула Моранди
Гиватайм, Израель - at 2009-11-10 16:20:32 EDT
Совсем не удивительно,что у таких замечательных людей,как З.Л.Лейкина,нашлись люди, которые ненавидят его. В жизни, даже самые замечательные люди имеют враги.Не зря книга,Маэстро, называетсья"Сквозь тернии и розы" С уверености скажу, что во первых,Зиновий Львович,Мастер своего дела с большой буквы!Только ,поэтому заслуживает большого уважения.Хочу сказать , что весь хор"Оптимисты",который З.Л.Лейкин , руководит в теченте 15 в г.Гиватайме,уважает и любят его, как Человека скромного,доброго ,талантливово и трудолюбивого, что по сей день, радует людей своим прекрасным искуством-Музыка!Желаю ,Маэстро,крепкого здоросья,долгтх лет жизни , быть в дальнейшем ,таким же, сильным и уровновешаным! С уважением, Паула Моранди
Эдуард Скульский
Гиватайм, Израиль - at 2009-11-10 15:19:49 EDT
Милый истерик Григорий Инкогнито! Этот сайт - не место для скандалов. Читателям, и вам в их числе, представлена возможность высказать свои суждения о прочитанном. Вместо этого вы вылили здесь избыток своей желчи, ни словом не обмолвившись о книге.
Илья Гутин, человек достойный уважения, имеет объективные основания называть Зиновия Львовича своим учителем. Это мне доподлинно известно. К словам Ильи присоединяюсь и я, ученик, солист хора ветеранов "Оптимисты" и, смею назваться, биограф Лейкина.
Необоснованные обвинения, грязные слова в адрес нашего маэстро - свидетельство уровня морали, культуры, озлоблённости вашей.
Лейкин никогда не порочил Зархина. И если профессиональная судьба Павла сложилась иначе, чем у Лейкина, то причиной тому, скорей всего, была разница уровня их дарований. Ваша злобная энергия - результат ваших же заблуждений. Город Клинцы, сотни участников художественной самодеятельности, слушатели, зрители города и десятков других мест СССР, похоже, не уполномачивали вас делать подобные заявления.
Убедительно прошу вас на этом успокоиться. Не берите на себя грех клеветника и негодяя. Берегите своё сердце! Бог вам судья.

Григорий
Клинцы, РОССИЯ - at 2009-11-06 07:25:26 EDT
Уважаемый Илья Гутин! Вы кто? Певец? Артист?Музыкант? Композитор?Как вы можете называть себя учеником Лейкина?Ведь Лейкин музыкант,лабух и хам,который даже после смерти человека,который не может уже ему ответить,оклеветал его и опорочил его честное имя,Павел Зархин воевал,награждён медалями за отвагу и за боевые заслуги,у него расстреляли всю семью,двенадцать человек,взрослых и детей,он закончил музыкальное училище,раньше Лецйкина и это не делает чести,такому человеку,как Лейкин,порочить имя человека,у которого есть дети внуки и родственники,которые это так просто не оставят,стыд,позор,заслуженному человеку,который опустился до мести умершему конкуренту!!!Сколько лет прошло,а он не может простить человеку,мужчине,а не бабе,который не разу и нигде не сказал,что Лейкин был подхалимом и об этом знал весь город и что он,.......... второму секретарю горкома партии.
илья гутин
шломи, израль - at 2009-10-30 15:05:12 EDT
ЗТА ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ КНИГА НАПИСАНА ПРО МОЕГО УЧИТЕЛЯ,ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА,КОТОРЫЙ СДЕЛАЛ МЕНЯ КАК ЛИЧНОСТЬ.СПАСИБО БОЛЬШОЕ ЗА ВСЕ.ВАШ УЧЕНИК ЛЮСИК ГУТИН.
Исаак Ример
Холон, Израиль - at 2009-10-27 11:06:26 EDT
Потрясён автобиографической повестью незаурядного Человека, художественного руководителя хора ветеранов войны Зиновия Львовича Лейкина. Горжусь тем, что являюсь его современником, его товарищем, соратником по общественным делам.
Тяжелейшие испытания стойко перенёс бывший комсомолец, солдат, позже военнопленный, настоящий патриот своей родины. Эти страшные годы закалили характер молодого паренька, не подмяли и не сломили. Он был и остался Оптимистом.
Свыше 16 лет моего знакомства и дружбы с Зиновием Львовичем дают мне основания называть его великим тружеником, щедро раздающим своим братьям по оружию, коллективу хора, слушателям плоды союза любви к музыке и художественного таланта.

БЭА
- at 2009-10-21 06:20:24 EDT
Прекрасный, скромный человек. Прекрасная, по-настоящему героическая судьба. И замечательный текст публикации Скульского.
Прочитал ночью на одном дыхании. Захватывающая еврейская судьба лучше истории графа Монте Кристо!!!

Владислав Третьяков
Москва, Россия - at 2009-10-21 05:53:53 EDT
Зиновий Львович! Огромное спасибо за Ваш труд - неоценимо всё, что Вы дали людям, миру, искусству! Ваша жизнь - подвиг! Как Ваш ученик, (бывших, ведь не бывает :-) ), продолжаю учиться у Вас многому и сейчас, прочитав книгу! Здоровья и Благополучия Вам, дорогой Учитель, дорогой Человек! С искренней любовью к Вам, Владислав.
Лидия Заяц
Тель-Авив, Израиль - at 2009-10-21 05:46:30 EDT
Я знаю Зиновия Лейкина как организатора – (совместно с Исааком Римером) и блестящего руководителя хора Гиватаимского отделения ветеранов 2-й Мировой Войны. Но, прочитав его книгу «Сквозь тернии и розы», я узнала очень много такого, что могло быть известно мне только понаслышке.
В этой, казалось бы, очень личной биографической повести, судьба героев её экранизируется на самые разнообразные по своему трагизму события минувшей Мировой войны. Война одним махом разметала людей по разные стороны баррикад. Отметив каждого, от младенца до старца, своей страшной печатью. Мы в этой повести видим людей живыми, неоднозначными, поэтому не всегда сразу распознаваемыми.
Сам автор прошел семь кругов ада через это страшное чистилище:
1. Бегство пешком с семьей от немцев.
2. Расстрел немцами почти всей его большой и дружной семьи.
3. Участие в боевых действиях в рядах Красной армии в первые месяцы войны.
4. Немецкий плен.
5. Бегство из немецкого концлагеря.
6. Участие в боевом партизанском отряде в Италии.
7. «Мой выбор – Родина», - и советский концлагерь - в результате.
Анонимная жизнь после освобождения «за отсутствием состава преступления»,- неутомимое совершенствование своего врожденного таланта музыканта и организатора очагов музыкальной культуры среди рабочей молодёжи; возвращение родного имени и высокие награды за то, что достойно воевал и достойно трудился. Я только упомянула вехи этой жизни, а о том, как это было в полной мере, вам расскажет захватывающая повесть Зиновия Лейкина. Хочется отметить хорошую редактуру, проделанную Эдуардом Скульским.
Лидия Заяц. Участник Второй Мировой войны.

Евгений
Акко, Израиль - at 2009-10-20 18:48:52 EDT
Здоровья Вам!
И не старейте!
Нужны вы людям - Зяма Лейкин!
Евгений Парамонов-Эфрус:
http://az.lib.ru/s/shekspir_w/text_0260.shtml
http://az.lib.ru/s/shekspir_w/text_0250.shtml
http://lit.lib.ru/p/paramonowefrus_e_p/


Юрий Скрипник
Акко, - at 2009-10-20 17:05:29 EDT
Потрясение и восхищение при чтении книги трудно выразить словами. Здорово, что люди, общество могут узнать ещё об одном настоящем Человеке, мужество, преданность и честность, трудолюбие которого помогли преодолеть все преграды на сложном тяжком и прекрасном жизненном пути. О Человеке, принесшем столько добра радости и счастья многим и многим людям. Я всего год имел радость стоять в хоре рядом с Зиновием Лейкиным, но эти дни навсегда останутся в жизни, и как один из многих лучиков его волшебного света постараюсь нести этот Дар дальше. С Юбилеем и до новых Свершений, дай Вам мужества преодолеть последнюю беду. ( Хорошо бы перевести книгу на хороший английский и дополнить в интере треками нескольких хоровых исполнений. Огромная благодарность Эдуарду за большой тяжкий и столь важный труд. )
Роза Леонидова
Тель-Авив, Израиль - at 2009-10-20 09:19:49 EDT
Всё, рассказанное в книге, запало в душу, вызвало чувства сострадания и восхищения Мужеством. Горда и рада существовать рядом с таким человеком, жизнь которого можно, без сомнения, назвать героической.
Сколько может вынести простой смертный в борьбе за жизнь и свободу?! У Зиновия Львовича это длилось долгие годы! Война, плен, побег, Европа, Северная Африка, Ближний Восток, Средняя Азия, от Италии до родины, которая уготовила ему неволю сталинского лагеря. Всё это мог выдержать только человек огромного мужества и силы духа.
Я хочу выразить ему свою любовь и уважение за то, что после всего пережитого он подарил людям много радости и добра, за то, что и наши не совсем весёлые годы жизни он наполнил «святою к музыке любовью», сделал их осмысленнее и счастливее.
Желаю вам, дорогой Зиновий Львович, чтоб всё доброе, что делали и делаете для людей, вернулось вам сторицей!
Здоровья и благополучия вам и вашим близким!
Огромное сердечное спасибо!
Роза Леонидова, преподаватель русского.

Скульский Моисей ( в миру - Михаил)
Нетания, - at 2009-10-19 18:16:29 EDT
Книгу Зиновия Лейкина прочитал очень давно и был поражён судьбой этого человека. Пройти через такие испытания дано человеку сильному, незаурядному. Преклоняюсь перед Вами, дорогой Зиновий! Вас ничто не сломило, в том числе и последняя утрата. Примите мои соболезнования!
К сожалению, мне не к кому обратиться с предложением написать сценарий по Вашей книге. По такому материалу можно поставить прекрасный фильм!
Живите долго и счастливо!
Что касается моего брата Эдика, то согласен со всеми, кто сказал в его адрес много хороших слов, он их заслужил!
Будь и ты здоров, дорогой!

Людмила Кочеткова
Тель-Авив, Израиль - at 2009-10-19 16:26:15 EDT
Чтобы пройти такой жизненный путь, «через тернии и розы», Вам, Зиновий Львович, понадобилось мужество, стойкость, упорство и очень много терпения.
Но мне кажется, что и любовь к музыке Вас спасала. Она в Вас с детства. Будучи участниками хора под Вашим руководством, мы убедились, что музыка и нам придаёт силы, продлевает и облагораживает жизнь.
Через годы, через расстоянья,
На любой дороге, стороне любой,
Песне ты не скажешь до свиданья,
Песня не прощается с тобой.
Да будет так до 120-ти!
Ваша первая солистка хора «Оптимисты» Людмила.

Ирина Ханина
Рамат-Ган, Израиль - at 2009-10-17 09:26:04 EDT
Дорогой Зиновий! Прочитав книгу о Вашем жизненном пути, я содрогнулась от описания тех испытаний и тягот, которые Вам пришлось перенести, и морально пережить за годы войны. И только Ваше жизнелюбие помогло пройти через все круги ада и остаться Человеком с большой буквы. Я знаю, у Вас нет Золотой звезды Героя Великой Отечественной войны. Но для меня - Вы настоящий герой, преодолевший смерть и сохранивший любовь к жизни, творчески и самозабвенно относящийся к семье, к любимой работе, в общем, настоящий оптимист. Не зря наш коллектив под Вашим руководством носит почетное имя "Оптимисты". Мы берем пример с Вас, дорогой Зиновий. Надеюсь, мы еще долго будем вместе радовать наших слушателей Вашим искусством.
Ирина Ханина - Ваш преданный друг.

Эдуард Скульский
Гиватайм, Израиль - at 2009-10-17 03:29:47 EDT
Дорогая Шуламит! Огромное спасибо за отзыв на публикацию книги Зиновия Лейкина.
Для меня важно, что это – отклик не рядового читателя, а опытного литератора, авторитетного и уважаемого человека читателями и радиослушателями Израиля и зарубежья.
Особая моя благодарность за открытие существования подраздела "Отзывы" на сайте Евгения Берковича. Эта подсказка обернулась возможностью знать мнения читателей, дополнительным способом укрепить душу Зиновия Лейкина в этот тяжкий период утраты супруги, с которой он прошагал 61 год жизни. Компьютера у него нет, но есть у меня возможность на вечере его 85-летия зачитать отзывы читателей, где ваш драгоценный отзыв занимает особое место. Не дожидаясь юбилея, я зачитал ему его. Зиновий Львович явно растрогался. Он помнит вас, как гостью нашей ветеранской организации на 60-летие Победы над нацизмом, как человека, сделавшего лично ему доброе дело, а также своё участие в качестве аккордеониста на вечере по поводу вашего выхода на пенсию... Мы оба желаем вам здорового долголетия и творческих удач. Ваш друг и почитатель Эдуард Скульский.

Люба П
Санивейл, Калифорния, США - at 2009-10-15 03:23:52 EDT
Интересная жизнь. Хорошая статья. Большая работа составителя.
Лазарь Шполянский
Хайфа, Израиль - at 2009-10-14 15:41:11 EDT
На одном дыхании, дважды, прочитал документальную повесть Зиновия Лейкина.
В 17 лет он вступил в Красную Армию и вскоре оказался в переплёте военных событий первых месяцев войны: контузия, пленение, тяжелейшие условия лагерной жизни, побег из плена, участие в итальянском Сопротивлении.
И всё это время он находился под угрозой разоблачения своего еврейского происхождения, то есть угрозы неминуемой смерти.
Возвращение на родину, которая "тепло" встретила своего гражданина, началось сталинским фильтрационным лагерем, каторжными работами на шахте в Донбассе.
Всё это потрясает! Его энергия, жизнестойкость, оптимизм, талант музыканта и в мирное время позволили Зиновию Львовичу выйти победителем, достичь профессиональных высот.
Ему в этом месяце исполнилось 85 лет. Он полон физической и творческой энергии, по сей день руководит хором ветеранов "Оптимисты" в городе Гиватайм. Честь и хвала! От всего сердца желаем уважаемому Зиновию Лейкину крепкого здоровья, творческих успехов.
Большое спасибо Евгению Берковичу и его коллегам по сайту, редактору книги Эдуарду Скульскому за эту потрясающую публикацию.

Зиновий Лейкин
Рамат-Ган, Израиль - at 2009-10-13 10:51:43 EDT
Уважаемые читатели, приславшие отзывы и те, кто их, надеюсь, ещё пришлёт!
Ваши отзывы, внимание, неравнодушие вызывают во мне сердечную благодарность и удовлетворение фактом чтения моей книги не только моими близкими, для которых я писал, но и Вами. Меня радует факт интереса знать как много больше о временах тяжёлых испытаний, выпавших на долю моего народа, моего поколения. Выражаю всем Вам сердечную благодарность за отзывчивость, понимание и доброе отношение. Желаю Вам во здравии перешагнуть мой возраст и жить в благополучии и мире до 120-ти (с плюсом) положенных каждому лет. Ваш Зиновий Лейкин.

Полина Стафи
Кишинёв (Рамат-Ган), Молдова - at 2009-10-13 09:46:31 EDT
Многоуважаемый Зиновий Львович! Когда Зина Мудрик (жена командира еврейского партизанского отряда в Белоруссии) привела меня в хор «Оптимисты», я ничего не знала о Вас и о Вашей книге. Но в первые же дни репетиций поняла, что передо мной большой профессионал и титан. Позже, читая Вашу автобиографию «Сквозь тернии и розы», я пришла к выводу, что не ошибалась в своих впечатлениях. Когда читала, в моём воображении представали события и герои этой книги. Поэтому у меня возникло большое желание, чтоб когда-нибудь был создан фильм «Сквозь тернии и розы». Он бы ни в чём не уступил фильму «Из ада в ад» (продюсера А.Браунера и режиссёра Д.Астрахана).
Преклоняю голову перед Вами великим, замечательным человеком. Спасибо Вам за пример мужества, храбрости и жизнелюбия, за то, что Вы как Солнце дарите людям по сей день тепло, душевную радость Вашим прекрасным искусством.
Уверена, Ваша Муза – музыка сопровождала и охраняла Вас во всех обстоятельствах Вашей сложной и красивой жизни.
Поздравляю Вас с днём рождения и желаю крепкого здоровья, радости и долгих лет жизни!
Эдуарду Скульскому, который, не щадя своего времени, сил и здоровья, редактировал и вынес широкому читателю такую интересную книгу, желаю крепкого здоровья, дальнейших успехов.
С искренним уважением Полина Стафи, преподаватель биологии из Молдавии.

Алла Гольдштейн
Петах-Тиква, Израиль - at 2009-10-11 03:48:51 EDT
Книга г-на Лейкина представляется мне особенно актуальной и важной в плане сохранения памяти о мужестве и героизме еврейского народа. Именно в современном нам мире появляются горе-знатоки, отрицающие факт Холокоста и поэтому книга замечательна и в историческом плане. Гольдштейн Алла, кандидат филологических наук.
Белла Гамарник
Нью-Йорк, США - at 2009-10-11 03:41:01 EDT
Уважаемый Зиновий Львович! Прочли Вашу книгу на одном дыхании.
Ваш нелёгкий, героический жизненный путь заслуживает искреннего уважения и восхищения.
Вы навсегда останетесь примером мужества, стойкости, целеустремлённости и огромного трудолюбия.
Поздравляем с юбилеем! Желаем здоровья и благополучия на долгие годы.
С уважением Белла, Лев.

Любовь Солодовник
Гиватайм, Израиль - at 2009-10-11 02:35:54 EDT
Восхищаюсь мужеством и героизмом этого человека, выдержавшего такие тяжкие испытания. По приезде в Израиль, более 15 лет, он руководит хором ветеранов войны "Оптимисты" (Гиватайм), признанным одним из лучших среди самодеятельных хоров Израиля. Счастлива петь в хоре под его руководством, благодарна судьбе за встречу с этим талантливым человеком. Он настоящий энтузиаст своего дела. Желаю ему еще долго, долго руководить нашим коллективом, приносить радость всем участникам хора и слушателям его выступлений.
Поздравляю уважаемого Зиновия Львовича с 85-летием. Желаю ему крепкого здоровья на долгие годы.

Гофман Рита
Бат-Ям, - at 2009-10-09 10:45:34 EDT
Большое спасибо автору Зиновию за интересную повесть о его нелегкой и необыкновенной судьбе, Желаю Вам здоровья и новых успехов. Спасибо Эдуарду Скульскому за возможность ознакомления с книгой. Меня тронули Ваши слова, что одна из Ваших первых любимых песен Из-за острова на стрежень и что Вам неизвестен ее автор и ее история. Я Вам перешлю историю жизни ее автора / глава из книги Леонида Гофмана/.
Надеюсь, Вас это заинтересует. С уважением. Рита Гофман

Шуламит Шалит
- at 2009-09-26 12:10:03 EDT
И автора повести "Сквозь тернии и розы" Зиновия Лейкина и ее публикатора Эдуарда Скульского знаю не один год, но хочу публично сказать им большое спасибо! Одному - за то, что нашел в себе душевные силы пересказать-пережить еще раз невероятную историю своей жизни, другому - за необыкновенность его души: он добровольно и бескорыстно годами собирает материалы - и не только о Лейкине, но и о многих других ветеранах войны. Да, он не литератор. Но он любит этих людей: записывает их рассказы, сканирует фотографии и документы, переносит все это на диски... И старшему поколению - в радость, и детям и внукам, чтобы гордились своими стариками или, по крайней мере, лучше понимали их, и учились ценить жизнь. И Евгению Берковичу спасибо за сам факт этой публикации.
Ирина Розенцвайг
Кирьят Ям, Израиль - at 2009-09-21 15:15:15 EDT
Замечательная,хотя и очень тяжелая жизнь!И очень потрясла меня огромная работа по публикации этих воспоминаний Эдуарда Скульского.Он просто переполнен любовью к людям,фронтовикам.Как радуется душа,когда соприкасаешься с такими людьми.Шана това,метука у-брия.Ирина Розенцвайг


_Реклама_