"Альманах "Еврейская Старина"
Июль-сентябрь 2009 года


Юдифь Новикова


Моя жизнь

Предисловие

Один из моих любимых писателей, Владимир Галактионович Короленко, в предисловии к «Истории моего современника» писал, что не верит в искренность публичной исповеди. Поэтому он пишет не свою историю, а только историю современника, которого он знает лучше других.

Нет, я пишу свою историю, но не утверждаю, что она на 100 % истинна. Я не искажаю сознательно факты, разве только по дефектам памяти. Но кое о чём я умалчиваю, а это уже сознательное искажение истины. Так я и не претендую быть правдивей всех. Но таких фактов мало.

И вообще, многое просто исчезло из памяти. Но, как говорит Габриэль Гарсия Маркес, «Жизнь – это не то, что человек прожил, а то, как он её помнит и описывает, если решил рассказать о ней»

Моя родня

Я, Новикова Юдифь Давидовна, девичья фамилия Канель, родилась 7 ноября 1917, по старому 24 октября. Ленин говорил: «23-го рано, 25-го поздно». Так я и угодила в самое пекло.

Родильный дом был где-то на Мясницкой (потом Кировская, теперь опять Мясницкая). Шли бои, как говорил тот же Ленин, за командные высоты: почта, телеграф, телефон. С крыши роддома обстреливали Центральный почтамт. Поэтому эвакуировали матерей с детьми. Папе позвонили, чтобы он приезжал за нами. Но извозчики ехать в центр боёв отказывали. Какой-то старик сказал, что всё равно жить осталось мало, заломил цену и поехал. На обратном пути рабочие пикеты проверяли: «Что везёшь?». Это всё по рассказу папы.

Жили мы тогда в Костянском переулке, дом 14, где родители жили с 1914 года, и мы прожили уже все вместе до 1960-го.

Жизнь моя не богата событиями и вряд ли представляет большой интерес. Тем не менее я – свидетельница почти всего XX века, его чудес и катаклизмов.

Например, родителям как евреям жить в Москве запрещалось. Папа говорил, что они жили, как «швейцарские подданные», т. е. платили швейцару и спокойно жили. Потом мама поступила на медицинские курсы, что давало право жительства в Москве. Окончив их, получила звание повивальной бабки 2-го разряда, о чём имеется официальный диплом.

Свою родословную я знаю плохо. Особенно мало о папе.

Мой папа, Канель Давид Соломонович, родился в городе Василькове Киевской губернии. Я всё время считала, что в 1891. Но, пересмотрев старые документы, увидела дату 1890. Где он учился, точно не знаю. В хедере точно, а где ещё – не знаю.

Но он был человек грамотный и кроме русского хорошо знал древнееврейский, т. е. основу современного иврита.

Его мама, моя бабушка, Юдифь, была по его рассказам очень религиозная и сильная женщина. Сама вела большое хозяйство. Папа всегда о ней отзывался с большим уважением. Её большой портрет (примерно 1 м на 80 см) в черной деревянной раме висел над папиным местом за обеденным столом. Портрет в коричневых тонах. Бабушка (в её честь и меня назвали Юдифь) коротко остриженная – после тифа – сидит в красивом платье. Жалею, что портрет не сохранился. Вообще жалею о многих вещах, которые надо было бы хранить, как свидетелей важных этапов жизни. Так пропал военный котелок, который муж привёз с фронта. В первые послевоенные годы, когда ничего не было, он служил кастрюлей. Потом, когда вещи стали появляться, даже не знаю, куда он делся. Пропал и журнал боевых действий мужа, который большую часть войны был командиром зенитной батареи.

Отец папы был гуляка, изменял жене, и она развелась с ним. Разводы в те годы вообще были не рядовыми поступками, а в религиозном еврейском обществе тем более.

Потом у него была вторая семья. С одним из её членов я познакомилась до начала Отечественной войны, но уже после польской кампании. Самого деда я видела 1 раз, когда он проезжал через Москву и заехал к нам.

Знаю, что у папы был старший брат, как зовут, не знаю. Он перед Первой мировой уехал в США. Ещё у папы была тётя Александра (отчества не помню) Канель. Она была главврачом Кремлёвской больницы. Дома мы её звали тётя Саша. Она умерла, кажется, в конце войны или сразу после. Помню только, что о ней говорили, что она умерла вовремя. Только недавно я из литературы (мне дала почитать моя приятельница Дина, но и она, и я не помнили, что это была за книга) узнала, что её и известного кардиолога доктора Левина приглашали для медицинского заключения о причине смерти Аллилуевой. Требовали, чтобы они писали, кажется, аппендицит. Они обе отказались. Когда возникло дело врачей, известное «дело об убийцах в белых халатах», этот Левин чуть ли не возглавлял этот список. Ещё об одном родственнике папы, тоже враче Канель, была статья в еврейской энциклопедии на русском языке, многотомном дореволюционном издании, которое у нас было. О нём говорилось, как о враче-подвижнике и просветителе.

У папы был ещё двоюродный брат Володя. Фамилию забыла. Он тоже был крупным врачом и сопровождал Горького в его поездке на Капри. О нём знаю только ещё, что у него был один сын, довольно видный футболист. Он в своей компании рассказал анекдот и очень скоро был арестован и пропал.

Хорошо я знала только старшую папину сестру, Ету Соломоновну Руб (по мужу). Она, по рассказам, нянчила папу в детстве. Она жила в Москве, часто бывала у нас в гостях вместе с мужем. Я любила их приход, т. к. дядя Миша приносил арахис. Я эти орехи очень любила. Но он был какой-то странный. Оказалось, что это была медленно развивающаяся болезнь. Тогда говорили, что это энцефалит. Но сейчас мне кажется, что это похоже на болезнь Альцгеймера.

Мне кажется, что до революции папа работал кем-то на Прохоровской мануфактуре. У нас был большой том об этой фабрике и официальные ответы на запрос папы об истории этой мануфактуры и о рабочем движении в текстильной промышленности. После революции папа работал в разных главках нефтяного министерства бухгалтером и экономистом.

Моя мама, Левинзон Цина Мордко-Эльевна, в быту Цина Марковна, родилась в г. Белосток в 1891 по паспорту. Сама она говорила, что на самом деле на 2 года старше. Семья у неё была большая. Я знаю 5 дочерей и 3-х сыновей. Но несколько детей умерло. Мамина мама была диабетиком и рано (успев, тем не менее, народить штук 10 детей) умерла.

Отец мамы, мой дедушка, жил долго. Он был очень религиозным. До войны у него собирался миньян (10 евреев для изучения Торы). Присутствовали разные люди – от рабочего до известного врача. Там бывал постоянно один из известных врачей Боткинской больницы доктор Соловей.

Умер дедушка в 1942-м, в эвакуации, в г. Саратове. У него был карбункул. Операцию почему-то не предлагали. Сказали – надо питаться. Выполнить такое назначение было непросто. А он ещё не хотел есть некошерное. Хотя, по еврейской религии, это больному разрешается. А где было достать кошерное?

Первым приехал в Москву старший из братьев – мой дядя Хацкал. Он получил в своё распоряжение подвал на Сретенке в Пушкарёвом переулке и своими руками оборудовал его до состояния, кое-как пригодного для жизни всей семьи. Но, работая в холоде и голоде (это были, примерно, двадцатые годы) заболел. У него была скоротечная чахотка. Он болел у нас на Костянском в столовой, у нас и умер.

Моя мама была не больно заботливая жена, мать и хозяйка. По отношению к братьям и сёстрам она была хорошей сестрой.

У нас же в квартире болел сыпным тифом муж её сестры Евы. Он был в Москве один и никак не хотел в госпиталь. Его поселили в той комнате, которая имела выход на кухню. Его открыли, а дверь в столовую закрыли, заставили мебелью. Наняли медицинскую сестру для ухода за ним. А мама в это время была беременна моим братом Борей, и заболеть сыпняком было опасно.

Когда приехала вся семья и кому-то из них становилось плохо, мама бросала нашу семью и ухаживала за больным, будь то дома или в больнице. Тогда меня это очень злило. Но теперь я как-то меняю отношение к этому.

Мальчишки тогда учились в хедере, а девочки имели так называемое «домашнее образование». Т. е. умели читать и писать по-русски, знали арифметику и, кажется, мама могла читать по-древнееврейски.

Кроме Хацкала, которого я не помню, т. к. была очень мала, знала хорошо Юдку (Юлий Маркович) и Павлика. Юлий Маркович кончил текстильный техникум и работал главным инженером трикотажных фабрик в Ногинске и Подольске, а потом и директором. Павлик не знаю, что кончал. Он работал после войны всю жизнь до пенсии в физическом институте им. Карпова механиком по вакуумному и пневматическому оборудованию. Его очень ценили, т. к. оборудование работало бесперебойно. При профилактике это оборудование промывалось спиртом, а он – непьющий. Но он вообще был очень порядочный и скромный человек.

Мама никогда не работала официально. Были годы, когда она шила детские чепчики и распашонки, получая заготовки от знакомого. Он сам брал их в кооперативной артели, а маме давал часть, платя ей, естественно, меньше, чем получал сам, сдавая её работу. Он назывался «кустарь-одиночка без мотора». Если швейная машинка была электрической, это уже было признаком капиталиста. Мама же никак не оформлялась и работала, как говорят сейчас, «по-чёрному».

Вторая по старшинству – Фрида, до революции уехала в Париж учиться делать шляпы. Не знаю, пошла ли ей на пользу эта учёба. Я знала её, когда она была замужем за врачом Вовой Коганом. У них была дочь Таня, которая была студенткой Харьковского медицинского института. Они все эвакуировались в войну куда-то в Азию с её институтом. Дочь там была опорой семьи, училась хорошо, но появилась мнительность относительно своего здоровья. Сначала считали, что это так называемая «болезнь 2-го курса», когда студенты находят у себя симптомы тех болезней, которые проходят.

Юлий женился на женщине - директоре фабрики, кажется, в Подольске. От этого брака у них сын Борис. Но они развелись. Сын остался с матерью. Дядя поддерживал с ним связь, но не очень тесную. Сам переехал директором в другой город, где через какое-то время женился на работнице этой фабрики Вале. У них дочь Ира. Но это уже после войны.

Тётя Фрида с Таней приезжали к нам на пару недель году в 1946/47-м. Таня была очень нелюдимой, никуда не хотела выходить. Явно была не в норме.

Уже после отъезда из Москвы мы получили от них из Харькова телеграмму с просьбой прислать инсулин. Я к этому времени уже прочла прекрасную серию книг американского автора Поля де Крюи: «Охотники за микробами», «Борьба со смертью», «Борьба с голодом» и «Борьба с безумием». В последней описывалось, что с помощью инсулина доводят шизофреника до шока, и это потрясение иногда излечивает его. Я сразу поняла, что у Тани шизофрения. Она, действительно, провела всю жизнь в психбольнице, изредка приходя на неделю домой.

В середине 1950-х я ехала в командировку в Полтаву. Пересадка в Харькове. В магазинах тогда почти ничего не было. В Москве, хотя и в очередях, но можно было купить всё. А в провинции совсем плохо. Я, собрав деньги с родственников, накупила им и привезла корзину продуктов и рюкзак картошки. Продукты – это консервы, крупы, мука, сахар, растительное масло. Холодильников тогда ещё почти ни у кого не было. Застала у них такую картину жизни! Фрида почти не вставала с кровати. Матрац совершенно продавленный. Канализация в доме не работает. Нужду справляет в таз, который старик-муж переливает в ведро и выносит во двор. Нищета. Я пошла на рынок купить матрац. Но в середине дня их уже и на рынке не было. Договорилась, что продавцы привезут к ним домой. Действительно, к вечеру привезли. Оба горюют, что скоро их не будет, и некому будет помогать Тане хоть чем-то. Показали мне своё богатство – браслет из массивной золотой цепи с крупными подвесками из разного золота. Вещь, действительно, очень дорогая. Это прислал им брат Вовы из США. Они сами голодали, а это берегли для того, кто после них возьмется опекать Таню. Просили меня попытаться перевести её в московскую психбольницу.

У нас в доме в 32-й квартире жил психиатр Хачатуров Ашот Альбертович. Он был академиком Академии Медицинских наук. Я обратилась к нему и получила ответ, что такой перевод абсолютно невозможен. В Москве резко не хватает мест для москвичей. Потом умерла Фрида. Папа ещё пару лет переписывался с Вовой, но и эта связь заглохла.

Следующая по старшинству – Ева. Она с 15 лет была больна пороком сердца. Была очень красива. Никогда не работала. Её муж Мося (Моисей) работал в разных газетах агентом по сбору объявлений. Он тоже был человек не очень здоровый. У них был сын Миша, который был на 2 месяца моложе моего брата Бори. Он был слабым ребёнком. Но, наглядевшись на больных родителей, он занялся своим здоровьем. И, как говорят, сам себя сделал. Он был чемпионом университета по штанге. Кончил он отделение по психологии. Тогда в школах был такой предмет. Потом его отменили.

Мишка с помощью товарища переквалифицировался в учителя физики. Несколько лет он работал где-то в деревне. Там вопросов дисциплины вообще не было. Учитель тогда был уважаем и взрослыми. А потом работал в Москве в школе. Тут его авторитет держался не столько на значке университета, сколько на способности поднять одной рукой тяжёлый стул за переднюю ножку. Это по его словам.

Перед моим отъездом в Израиль мы виделись. Он говорил, что ещё взбегает на 5-й этаж без остановок, а было ему уже 77 лет. Но общаться с ним трудно. Всё время он проповедует собеседнику здоровый образ жизни и здоровое питание.

В армию его призвали, как и моего брата Борю, в 1940 году. Но Борю отправили во Львов на недавно присоединенной Западной Украине, а его на Дальний Восток. Там он и отслужил всю войну, не воюя. Личная жизнь у него не удалась.

Тётя Ева умерла в больнице от сердечной недостаточности, когда оба мои брата были в 9-м классе.

Следующая сестра Лия. Она была довольно красива, но на спине у неё с одного бока был большой горб. Когда я увидела её в первый раз, мне было лет 5-6. Я её спросила, что такое у неё на спине. Ответа не помню, но вечером мама мне сказала, что Лие очень неприятно, когда ей об этом говорят. Больше не говорила. Позже, когда Маяковский застрелился, в передачах о нём как-то было сказано, что он учитывал в какой аудитории выступает. Так, читая стихотворение, где были строки «...а вы, калеки и калекши, кто выбирает путь, чтоб был протоптаней и легче» в инвалидной артели, он эти строки пропустил. Это и случай с Лией выработало у меня стойкое чувство, чего нельзя говорить в присутствии тех или иных людей, чтобы их не обидеть. Но однажды я промахнулась. Мы с мужем (дальше я буду называть его, как его звали с детства, и как его звала я – Дуся; он – Давид Захарович Новиков.) были у Ильи с Таней. Были и Танины родители. Дело было года через два после гибели их сына Алёши Соколовского. Разговор был о детях, и я повторила высказывание Еты Соломоновны (тёти Енточки): «Воспитывать сыновей – выброшенный труд». Я этот промах помню всю жизнь.

А она пришла к такому выводу вот почему. У неё было двое детей: старшая дочь Ира и сын Давид (тоже Дуся). Сын был любимчик. Когда они получали письма от своих кавалеров или девиц, то Ира не давала маме их читать. Дуся же те, которые не собирался давать, получал на почте «до востребования». А те, что получал на домашний адрес, давал маме.

Потом оба обзавелись семьями. Муж Иры – Рашевский – был специалист по тепловым котлам, работал в каком-то крупном теплотехническом институте. Погиб под Сталинградом.

Его институт много лет помогал Ире. Так её дочь Марина всегда бесплатно ездила в хорошие пионерлагеря.

Были и другие виды помощи. Дуся женился на Риве. Женился только потому, что она была уже от него беременна, и потом с удовольствием изменял ей.

Ира кончила в своё время школу-девятилетку с химическим уклоном и работала и до, и после войны в Почвенном институте Академии наук. Подрабатывала, проводя опытную часть кандидатских диссертаций сотрудников. Ей доверяли.

Они все эвакуировались с каким-то из институтов (Дуся работал в пищевом институте после окончания учебного института) в город Курган. Тётя, естественно, жила с Ирой, которая не гнушалась никакой работой. А кроме того, умея выписывать рецепты, выписывала валерианку и продавала её пьяницам.

Ехали они в товарняках, как было принято. Хорошо если недели, а может, и месяцы. Марина только родилась. Ей было не больше двух-трёх месяцев. Грудного молока у Иры не было. Как она умудрилась довести дочь живой, я понять не могу.

После войны Дуся с семьёй (у него был сын Миша) жил в своей квартире, а Ира получила комнату в Сокольниках в деревянном доме барачного типа на 2-м этаже. В квартире жила ещё семья, отец которой болел активной формой туберкулёза. Правда, он, оберегая своих детей, старался быть аккуратным. Но банки с мокротой выливал в общую уборную, удержаться от кашля в кухне и прихожей не всегда удавалось. Но все обошлось, никто не заболел.

В старой квартире, где остался Дуся, из двух довоенных комнат ему вернули только одну. Квартира была на углу Калужской площади и Каляевской улицы. Вход со двора. Чтобы войти, надо было спуститься на одну или две ступеньки и пройти через кухню. Стены и потолок кухни были чёрными от копоти керосинок. В квартире жила ещё одна большая семья Бланк. Окно комнаты выходило на узкую улицу с трамвайной линией. От окна до ближайшего рельса было не более 1,5 метров: вдоль стены узкий тротуар сантиметров 70, а от края тротуара ещё сантиметров 80 до рельса. Трамваи тогда грохотали ужасно. Как они спали?! Но почти напротив окна, на другой стороне этой узкой улицы, была продуктовая палатка. Было видно, когда туда привозит машина товар. Можно было выскочить и занять близкую очередь. Тётя попросила, чтобы Рива купила для них сахар. Но Дуся сказал, что Риве это трудно. И в эвакуации от них никакой помощи не было.

Теперь дальше о Лие. Она с мужем Моисеем Михайловичем Унгер, а потом и с дочерью Аней, жила в одной из комнат того подвала, за который отдал жизнь брат Хацкал. Она в войну уехала из Москвы самостоятельно вместе с дедушкой в Саратов, где он и умер, о чём я уже писала. Лия была отважной женщиной. Сельский дом, где она жила, загорелся. Она несколько раз бегала в него, чтобы спасать вещи. Вещи тогда могли спасти жизнь: без зимних – замёрзнешь, а если нечего продать на барахолке – не на что будет купить еду.

Замуж она вышла после войны за коммуниста из Палестины, который не один раз подвергался нападениям арабов. Он показывал рубцы от ран. С ним приехала и его сестра, тоже коммунистка, с мужем и сыном. Все они ехали в Социалистический Биробиджан. Где они с Лией познакомились, не знаю. Думаю, что женился он не по большой любви (хотя, если бы не горб, Лия была симпатичной), а из предпочтения Москвы Биробиджану. Сестра с семьёй тоже осела в Москве. Но тем не менее он был хорошим мужем и отцом. Работал он закройщиком на какой-то галантерейной фабрике. В годы лютого государственного антисемитизма он под вопли всей родни продолжал переписываться с родными в Израиле. Лия всю жизнь после войны работала инкассатором, перевозя крупные суммы денег.

Младшая сестра Дора жила в третьей, самой плохой из комнат. Она была полутёмная. Окно находилось на стене, которая была стороной внутреннего угла дома. Окно было почти у вершины угла. На второй стене, составляющей этот угол, была дверь чёрного хода, тоже близко к вершине угла. Дверь часто оставалась открытой наружу. Тогда в комнате становилось совсем темно.

Дора всю жизнь работала кассиром в разных магазинах. Её муж, Илья Хорошухин, был человек грамотный, но никакой специальности не имел и был очень пассивным. Торговал папиросами. Опорой семьи была Дора.

У них был сын Семён.

В войну она с сыном была где-то в Азии. Илья оставался в Москве.

Дора рассказывала, что в очереди она ходила с грудным ещё Сёмкой. Потихоньку его щипала. Он начинал громко орать, и её пропускали без очереди.

Мамина большая семья до революции жила бедно. Дора часто рассказывала, что ей как младшей доставалось меньше всех благ. Так, когда ей давали яйцо, она говорила: «Местаме шон а фачунхене», что на идиш значило: «наверно уже протухшее».

Хочу докончить описание квартиры, где они все жили в Москве.

В квартире было три комнаты, уборная и кухня. Все комнаты имели выход в маленькую прихожую. Две боковые комнаты ещё имели выход в большую среднюю комнату. Когда приехала вся семья, в средней комнате жил дедушка с двумя сыновьями, а две дочери имели по комнате. Нижний край окон был несколько выше над полом, чем обычно. А с улицы нижний край окна был на уровне тротуара.

Под полом квартиры часто стояли грунтовые воды, и администрация домов периодически меняла половые доски. Когда их выбрасывали на улицу, прохожие удивлялись грибам, которые росли на их нижней стороне.

Ни ванной, ни газа. Позже, кажется, газ был проведён. Мылись в корыте на кухне и раз в неделю в бане. Но ходил ли в баню дедушка, сомневаюсь. Это были в те годы ещё не самые худшие квартирные условия. Всё же не коммуналка. Потом, когда там в трёх комнатах жило три семьи, это всё же были близкие родственники, и жили дружно.

У них в квартире обитал и ещё один человек. Звали его все по фамилии – Бусель. Это был маленького роста, щуплый еврейчик. Постоянный участник миньяна. Снимал ли койку или просто гостил – не знаю. Он тоже работал инкассатором на трикотажной фабрике. Мне иногда он приносил трикотажные кофточки, которые выдавали работникам из брака или по другим причинам. Для моего бедного гардероба это было не лишним.

Один раз он вёз зарплату всей фабрике, и на него напали. Но он сопротивлялся и деньги так и не отдал. Он пострадал в драке, но не очень тяжело. Никто не ожидал от него такого подвига.

Вся мамина родня жила в соседних переулках по обе стороны Сретенки. Мы – в Костянском, 14. По тогдашним понятиям, шикарно – в отдельной квартире. Ева с семьёй – в Малом Головине, в коммуналке, где жили ещё две семьи. Одна – нормальная интеллигентная, а вторая – двое пропойцев родителей, мальчик и девочка. Родители чуть не каждый день дрались, били посуду. А дети прекрасные. Девочка училась, и очень хорошо, в одном классе с моими братьями. Мальчик на год моложе. Я думаю, что из них алкоголики не получатся. Отрицательный пример иногда действует сильнее положительного. Если не вмешается генетика! Несколько таких антипримеров преподала мне мама. Но об этом потом, в своём месте.

Остальная её родня жила в Пушкарёвском подвале.

И до, и после войны все часто собирались у нас: играли в лото, в карты. Когда я была ещё лет 5-8 и о чём-то рассказывала, кто-нибудь из родственников выражал недоверие: «Не может быть!» Мама всегда говорила: «Юдифь никогда не врёт». Я это усвоила и, действительно, никогда не вру.

Вообще воспитывать детей надо не наказаниями за проступки, а похвалами за достоинства. Тогда они, эти достоинства, закрепляются и начинают доминировать в характере.

Правда, живёшь на земле, не на облаке. Иногда и соврёшь. Но это редко.

А хвалить в лицо хорошо и взрослых. Я люблю это делать. Но только тогда, когда действительно думаю то, что говорю. Эту мою черту знали на работе, но относились к ней по-разному. Одни со злобой: «Ну, у Юдифи Давидовны все хорошие». Но была такая Оля Зрековская, которая с одобрением говорила: «Ю. Д. о каждом найдёт сказать что-то хорошее». Жила она на 26-м этаже на Новом Арбате.

Между прочим, когда папа сомневался в правдивости моих рассказов, он выражал это так: «Если это выдумка, всё равно интересно».

Ещё из родни была мамина двоюродная или троюродная сестра – Циля Соломоновна Фрадкина. Она жила у нас года три. Работала в разных артелях – поднимала спущенные петли на капроновых чулках, в лакокрасочном предприятии мазала крышки банок той краской, которая в банке, и другие подобные работы. Её родители и сёстры Люба и Аня жили в Харькове. Потом родители умерли, а Люба и Аня соединились с Цилей в 1941 в Саратове, куда эвакуировались Циля из Москвы, сёстры из Харькова. Циля до этого была замужем и развелась.

С роднёй, кажется, покончено. Теперь о себе.

Детство и жизнь до войны

Не скажу, что помню себя с двух с половиной или трёх лет, но отдельные эпизоды хорошо помню.

Помню отлично интерьер фотографии, где мы с мамой фотографировались: приоткрытое окно с рамой без переплёта, протянутую вдоль салона проволоку, по которой скользила подвешенная зелёная штора. Её задвигали, чтобы прикрыть дневной свет из окна, когда шло фотографирование. А также первую обиду от обмана: обещанная птичка так и не вылетела.

Мы с моей няней Акулиной в любую погоду гуляли целыми днями. Однажды на Чистых прудах около пруда пробежали три огромные собаки. Все няньки подхватили своих подопечных. Мне было не больше трех лет. Собаки были с меня ростом.

Потом я росла, и эти собаки росли в моих воспоминаниях вместе со мной, оставаясь с меня ростом. Перестали расти только тогда, когда я уже умом понимала, что таких собак не бывает.

Была эта няня очень преданным человеком. Меня она часто ругала: «У-у-у, домовая!». Помню, что она собирала тогдашнюю свинцовую фольгу (или оловянную, алюминиевой тогда не было) от чая и прикладывала её к местам, где у неё болело.

Семья наша пила чай из чайника, а няня ставила себе самовар. Потом садилась один на один с самоваром и долго чаёвничала. Папа называл это «чай с полотенцем».

Может быть, этот горячий чай сыграл роль в том, что умерла она от рака желудка.

Умирала она у своей племянницы, но мы с папой часто её навещали. Она всё огорчалась: «Юдьку я вырастила, а Борьку не успела».

Она прожила у нас от моего рождения до 1924-го или 1925 года.

Ещё при её жизни у нас был такой эпизод. Позвонили в дверь двое – мужчина и женщина и спросили папу. Папы дома не было – он был на работе. Посетители сказали, что он им нужен по делу и нельзя ли узнать, когда он будет дома. Телефона у нас тогда не было, и мама попросила их подождать, пока она поднимется на 5-й этаж к знакомым и от них позвонит.

Мама ушла, а женщина встала в дверях детской. Была она таких габаритов, что загородила весь проход. Она подала мне книжку и попросила почитать. Было это в ноябре или декабре 1922 года. Мне только исполнилось 5 лет. Читать я не умела, но «Крокодил» этот знала наизусть и знала, где переворачивать страницу. Няня хотела пройти на кухню, но на неё цыкнули: «Сиди, старуха». Потом она рассказывала, что почувствовала что-то неладное, но прорываться не стала: «А ну они мне Борьку (ему было меньше полугода) на плиту посадят».

Центральное отопление тогда не работало, и квартира обогревалась плитой, от которой через две другие комнаты были протянуты жестяные трубы диаметром 18 см на кухню, в дымоход.

Потом оказалось, что пока я развлекала женщину «Крокодилом», мужчина в спальне родителей подчистил гардероб и, видно, передал третьему участнику, который оставался в подъезде.

Вечером оказалось, что они украли дорогое котиковое (не из крашеной кошки, а из выхухоля) манто, которое мама почти не носила, театральную сумочку из серебряного бисера и кусок шёлка.

Потом к папе пришёл его приятель, следователь МУРа, Дмитрий Николаевич Лачаев. Он специализировался по делам, связанным с трупами. Папа рассказал ему всю эпопею, на что тот ответил: «Это мои хорошие знакомые!».

Меня это очень удивило. Как это у папиного товарища, а значит человека порядочного, могут воры быть хорошими знакомыми?

Потом этот Лачаев бывал у нас довольно часто и рассказывал разные ужастики.

Грамоте меня начал учить папа, но, думаю, не очень правильно. Поэтому или по другим причинам техника чтения у меня плохая всю жизнь. Читаю я медленно.

Вообще я была неразвитой. Так в 1924 году, когда хоронили Ленина, я спросила няню, почему гудит за окном. Она ответила, что умер Ленин. Я понятия не имела, что за Ленин.

Вообще с его смертью у меня такие воспоминания. Дни стояли очень морозные. Это даже отразилось в стихотворении Веры Инбер.

И прежде, чем укрыть в могиле

Навеки от живых людей,

В колонном зале положили

Его на пять ночей и дней.

 

И потекли людские толпы,

Неся знамёна впереди,

Чтобы взглянуть на профиль жёлтый

И красный орден на груди.

Текли, а стужа над Москвою

Такая лютая была,

Как будто он унёс с собою

Частицы нашего тепла.

И пять ночей в Москве не спали

Из-за того, что он уснул.

И был торжественно печален

Луны почётный караул.

 

А мамы нет дома. Папа ходит взад-вперёд по диагонали столовой. Так всегда, когда нервничал. На обеденном столе гора хлеба.

Вспоминая этот день, всегда удивлялась этому хлебу. Теперь понятно: умер Ленин, не кончится ли НЭП и опять пустые магазины и голод.

Принесла этот хлеб, вроде, моя бонна. Но была она у нас, вероятно, очень недолго, так как я её совершенно не помню. Потом пришла мама. Оказывается, она прошла в траурном шествии через Колонный зал. Было мне тогда 6 лет и 2 с половиной месяца.

Вскоре родители моей ровесницы Жени Коган пригласили меня составить компанию ей. Жили они в соседнем доме 12, в квартире 5. Занимали две комнаты и ещё одну без окна. В квартире была ещё одна комната, где жила одинокая женщина. Материально они жили хорошо, так как отец Яков Моисеевич был, как тогда называлось, нэпманом. Кажется, имел большой магазин.

У Жени была младшая сестрёнка Зина, которой было тогда года 2. У них жила няня Ксюша. Она, как и моя Акулина, была представительницей вымершей породы нянь. Во всяком случае, когда росли мои дети, таких нянь видно не было. Недаром у Райкина был номер о том, как он искал пожилую няню.

Кроме того, у них была для Жени воспитательница Вера Ивановна. Она окончила до революции гимназию и учила Женю арифметике, русскому и французскому.

Я стала проводить у них почти целый день. Училась я гораздо лучше Жени. Но я всегда, где бы ни училась, бывала первой.

С Верой Ивановной мы ходили гулять в церковный двор поблизости. Я, правда, не помню, чтобы я там обедала. Вероятно, ходила домой. Я не знаю, платили ли мои родители за это обучение. Это продолжалось года два.

В школу тогда принимали только восьмилетних.

А так как мне исполнялось восемь лет после начала учебного года, то я поступила в школу почти девяти лет, в 1926 г.

В первом классе мне делать было нечего. Помню один эпизод.

Нам задали нарисовать осень. Я на двойном листе писчей бумаги нарисовала лес с опавшей листвой, жёлтые листья на земле, клин журавлей в небе. Особых художественных способностей за мной не числилось, хотя рисовать я любила.

На переменке девочка из 1б, а я была в 1а, мне сказала, что мой рисунок показывали у них в классе.

Вечером я похвалилась этим перед папой. На это он сказал: «Откуда ты знаешь, что его показывали, как хороший? А может быть, как плохой?» Я считаю, что это было педагогической ошибкой. В детях надо поддерживать высокую самооценку. Это важно в жизни.

Позже Коганы в компании с несколькими нэпманами построили большой кирпичный дом с большими квартирами для каждой семьи. Мы с мамой один раз были у них в гостях. Когда НЭП кончился, дом у них реквизировали.

То же было с домом фабриканта ФУНК. Так, по его фамилии, назывался гуталин для обуви. Этот дом стоял в Милютинском переулке (потом улица Мархлевского) почти на углу Сретенского бульвара. Был он 5-ти или 6-ти этажным. Потом весь второй этаж занимала наша районная поликлиника.

В Селиверстовом переулке, что был прямо напротив подъезда нашего дома, тоже был реквизированный дом – трехэтажный, красивый кирпичный.

О судьбе Коганов мы узнали от сестры Жениной мамы, которая жила в том же доме 12. Они все уехали в Ленинград.

Женя стала актрисой. Зина вышла замуж за лётчика. Мама Жени, Мария Соломоновна, высокая эффектная женщина – умерла.

В школе меня в середине учебного года перевели во 2-й класс. Своих первых учительниц, Марию Алексеевну в 1-м и Екатерину Ивановну во 2-м, помню, но никаких нежных чувств к ним не испытываю. Так с этим 2-м классом я прошла до окончания семилетки. Это была школа №5-СОНО (Сокольнического отдела народного образования). Находилась она на Садовой улице. На фасаде под крышей оставалась все годы надпись: «Гимназия им. Страхова».

Часть учителей этой гимназии до моего 5-го класса оставались и у нас. В этой школе до меня учился известный авиаконструктор Яковлев. Узнала об этом из его воспоминаний в журнале «Юность».

Из старых педагогов оставались завуч и учитель математики Сергей Кузьмич. Вместо одной ноги у него был протез, прикрытый брюками. При ходьбе он постукивал. В большую перемену он проходил по столовой, где мы завтракали, и, останавливаясь около некоторых, поглаживал по голове и приговаривал: «Ешь, ешь. Кто быстро ест, тот быстро работает». Яковлев с любовью вспоминал о нём и о школе вообще. Описывал наш актовый зал с деревянным потолком.

Ещё из старых преподавателей помню высокого седого педагога истории и учительницу биологии.

Когда я была в 5-м классе, шефствовавший над школой завод сельскохозяйственного оборудования, двор которого граничил со школой, устроил чистку педагогического состава. Всех старых учителей «вычистили». Старшие школьники – 6-е и 7-е классы по этому поводу устроили забастовку. Дело было неслыханное. Некоторых активистов из школы убрали. Куда не знаю. А нам в школу из других школ прислали так называемых "буксиров". В наш класс старостой прислали Моню Биргера. У него было ещё два брата – Изя и Лёва. С Изей мы с мужем учились вместе в Бауманском институте. Он и Дуся одновременно призывались в армию и некоторое время служили до войны в так называемой «первой батарее». В эти батареи собирали по распоряжению Сталина людей с высшим образованием. Их не посылали в те части, которые готовились в первую очередь на фронт. Изя был очень способный. Он направил какое-то предложение по дальнобойности оружия, и его куда-то перевели. После войны он был профессором Физтеха. Моня и Лёва погибли на фронте.

До школы и в первые школьные годы свободное время я проводила во дворе, представлявшем собой асфальтированный колодец без единой травинки. Наш дом был построен буквой Г. Наши окна были на двух сторонах внутреннего угла, а окно столовой – на самом скошеном углу. В конце короткой стороны этой буквы Г была арка ворот, выходившая в переулок. В конце длинной стороны был туннель, выходивший во двор дома 12. Вдоль длинной стороны был деревянный забор, отгораживавший от этого двора узкий участок для нашего дома. Туннель этот служил нам уборной. Бегать по нужде домой было некогда.

Играли в класс», благо на асфальте рисовать их удобно, в казаки-разбойники, ключи, прятки. Во двор выходили два чёрных хода. У глухой стены на параллельной короткой стороне дома обычно были свалены фанерные ящики. Так что прятаться было где. Некоторым мальчишкам для этой цели годился и большой мусорный ящик.

Много прыгали через прыгалки. Я долго была чемпионом по прыганью через верёвку, которую крутили двое. Кроме того, что надо было долго прыгать, когда верёвку приподнимали или дёргали, надо было вбегать и с одной, и с другой стороны, когда верёвка крутится. Когда родился Илюшка, я пару раз прыгала с ним на руках. Правда, не вбегала.

Друзьями у меня были Ира из квартиры №5, Валя из квартиры №14. Её мама была акушеркой, что определяло бóльшие, чем у нас знания об интимной стороне жизни. В этой же квартире Тамара Байкова – моя соученица. Из 23-й квартиры – Циля Анваер. Маша, которая жила в тёмной комнате в подвале вместе с мамой, у каких-то их дальних родственников. Мать её торговала овощами поштучно. Маша приносила нам охапки морковки-коротельки. Не помню, мыли мы их или ели так, но было очень вкусно.

Циля Анваер часто угощала нас пирожными, за которыми мы ходили с ней в кондитерскую на Сретенке. А у моей мамы часто пропадали деньги. У неё была рваная дамская сумка, и папа ругал её, считая, что она из неё теряет деньги. Дешевле купить новую сумку. Но случилось так, что стало ясно – деньги крадёт Циля и на них нас угощает. Выросла она нормальным человеком, а вовсе не воровкой. Она вышла замуж за своего двоюродного брата, тоже Анваера. Перед самой войной у них родилась девочка. Её муж был врач. Его сразу призвали, и она с ребёнком поехала с ним. Зимовали они в какой-то деревне в жутких условиях. Когда Циля с ребёнком вернулась в Москву ещё во время войны, оказалось, что девочка глухая и у неё поражён центр равновесия. До 7-8 лет она не могла ходить самостоятельно. Сколько Циля вложила в эту девочку! Уже тяжёлую на руках таскала на всякие процедуры, занятия. Все считали, что зря. А девочка выросла, вышла замуж тоже за глухого, родила двух нормальных детей. Это ли не подвиг?

Они долго не решались иметь второго ребёнка. Но потом родили мальчика, который оказался особенно удачным. Всё было прекрасно, но муж умер рано. В какую-то эпидемию гриппа, от отёка лёгких. Ему не было и 60 лет. Это я узнала от Цилиной сестры, которую встретила на Ждановской.

В Селиверстовом переулке на 2-м этаже деревянного дома (прямо напротив реквизированного) жили две девочки – сёстры Фира и Соня. От них я узнала, что некоторые папы уходят из семьи к другой женщине. У них во дворе было большое дерево. Под его кроной мы устраивали самодельный театр.

Один раз я видела такую сцену. Их отец, высокий мужчина, и его приятель пониже ростом стоят почему-то не на тротуаре, а на мостовой. К ним подбегают Фира с Соней: «Папа, папа!», а в ответ: «Я вам больше не папа!». Сам текст хорош, но вдобавок произнесён с издевательским смехом. Тогда я не почувствовала трагизм ситуации, но тем не менее сцена в память врезалась.

Была ещё одна девочка. Её саму я совершенно не помню. Но она снабжала нас популярными тогда книгами Чарской и «Золотой серией». Из этой серии помню только одно название: «Маленький лорд Фаунтлерой». Из этой серии в памяти не осталось ничего. Чарская всё же дала понятие о жизни женской гимназии.

Из мальчишек были: Боря Яхкинд (о его семье я напишу позднее); Женя Жигарев из квартиры 13. Женин отец был фотограф. Моя фотография лет 6-ти, с большим бантом на голове, и Бори, когда ему и года не было, сделаны им у них в квартире. Мама Жени не работала. Она собирала нас и водила в сад Института им. Склифосовского. Там был шикарный парк. Играли в лото, карты, «флирт цветов».

Был еще Мишка Вигдорович из квартиры 22. Это та квартира, куда мама ходила звонить, когда нас обокрали. Там жила очень большая семья Кабаковых: две дочери и человек шесть сыновей. Мать Миши – одна из дочерей. Потом все переженились, и квартира превратилась в густонаселённую коммуналку, но из близких людей.

Один из сыновей – известный кардиолог Исаак Кабаков. В этой квартире был единственный доступный телефон, и весь дом ходил звонить к ним, пользуясь приветливостью их мамы.

В квартире 32 у академика Хачатурова, вероятно, тоже был телефон, но эта семья жила обособленно.

Жорж Ясный из квартиры 30. Его мама особенно, но и все её сёстры были очень красивые женщины. Одна из них была замужем за одним из Кабаковых. Отец в 1930 годы был репрессирован и погиб там.

Был ещё один парень из дома 12, имя и фамилию забыла. Оба его родителя были врачами. Но мама работала в Склифосовке врачом бесплатно. Так было принято, чтобы, когда возникнет вакансия, её занять.

Отец погиб в войну под Ржевом. А парня расстреляли в Ленинграде за то, что во время блокады он украл хлеб для своей девушки. Был он тогда в армии.

Больше из сверстников никого не помню.

Зимой вдоль деревянного забора, который ограничивал двор параллельно длинной стороне буквы Г, сваливали убираемый с улицы снег. Получалась длинная и высокая, выше нашего роста, гора. Мы на неё взбирались и с неё прыгали. Под нашими окнами устраивали гору для катания. Воду для поливания поверхности скольжения, естественно, носили из нашей квартиры через чёрный ход. Домой я приходила с мокрыми ногами. В раннем детстве, но после смерти Акулины, это были валенки, а потом единственные на все сезоны туфли-полуботинки. В пионерском возрасте появились ещё резиновые белые тапочки с голубой каёмочкой. Никто не интересовался, высохнут ли они к следующему дню. Может быть, это и гулянье с Акулиной в любую погоду закалило меня. Я не простуживалась. Да и сейчас не простуживаюсь. Если я не болела скарлатиной, корью и коклюшем, то бывало по два-три года не пропускала в школе ни одного дня.

Первые два-три года школы я всю зиму ходила в демисезонном пальто. Тётя Ева подарила мне вязаные шапку и шарф очень красивого цвета. Такое фото есть в альбоме, который я недавно сделала.

Ещё были у нас такие забавы: подсаживались сзади на сани-розвальни и проезжали несколько метров, пока возница не огреет нас кнутом. Когда в первую пятилетку появились наши легковые машины эмки, бегали на них смотреть.

Ещё была забава: спрятавшись за сплошной нижней частью ворот, выкидывали из-под ворот привязанный на верёвочке кошелёк. Верёвочку замаскировывали песком. Когда прохожий нагибался за кошельком, тот за верёвку утаскивался у него из-под носа. Но бывали и проколы. Более наблюдательный прохожий наступал на верёвку ногой, а потом поднимал кошелёк.

В нашем переулке с другой стороны дома 12 был заезжий двор для ломовых извозчиков, а с другой стороны этого двора – чайная. Называлась она чайная, но пьяных там было полно. Постоянно пьяные драки.

А в школу я ходила по Ананьевскому переулку, который был продолжением нашего Костянского и выходил на Садовую улицу. По обеим сторонам переулка были рынки. Справа, где я шла в школу, был Инвалидный рынок. Запах от него был скверный, драки особенно жестокие – постоянно.

Слева Сухаревский рынок. Этот рынок располагался по обе стороны Сретенки, параллельной этому переулку. Ходить было страшно.

В первую пятилетку эти рынки ликвидировали.

Вместо Сухаревского построили несколько 5-ти или 6-ти этажных домов с черепичными крышами. Их заселили иностранными специалистами, которых тогда приглашали из разных стран. У нас в классе училась девочка из Венгрии. Дома с такими крышами в Москве редкость.

Вместо инвалидного рынка построили большой дом общества «Меховщик». На первом этаже этого дома открыли магазин, который в быту так и называли – «Меховщик».

Заезжий двор и чайную закрыли значительно позже, чуть ли не после войны. Во всяком случае, 2 блочных дома вместо них построили уже после прихода Хрущёва.

В одном из них получила квартиру семья товарища моего младшего сына Бори – Лёни Гофмана.

Рядом с нашим домом с одной стороны был дом 12, о котором я писала, а с другой стороны двухэтажный дом, полная развалюха. Его подпирали несколько столбов. Смотреть было страшно, не то что жить в нём. Во время фестиваля 1957 года какие-то иностранцы, смеясь, его фотографировали. Мне было обидно это видеть.

Когда я с детьми в 1953 году жила на даче вместе с семьями моих дядей, плотник из этого дома делал мне рамы, чтобы закрыть террасу. Лето было очень холодное. Он получил квартиру в другом из этих домов и пригласил меня полюбоваться. Как же он был счастлив!

Когда люди с презрением или осуждением строительство Хрущёва называют хрущобами, я всегда встаю на его защиту. Да, там экономили во всём. Чтобы сэкономить полтора метра электропровода, выключатель ставили под потолком, а управляли им верёвочкой. Надо было строить дёшево, но быстро. Так, мамина родня разъехалась из своего подвала только благодаря этому. Муж Лии всё не мог нарадоваться собственной ванне. Успел он этим насладиться года полтора, сама Лия не больше трех лет. А иначе так бы и не успели пожить, как люди. Ведь десятилетиями не строили ничего.

В больнице я видела, почему большинство женщин шли на аборт. Да потому что некуда было привезти ребёнка: в 8-9 метровой комнате жило три поколения. Спали на столе, под столом, на всём полу.

Рядом с нашей квартирой, в квартире 4, было две комнаты. В одной жил бывший швейцар Абрам с женой Дашей, а в другой дворник Глеб с женой и семьи двух его дочерей. Стояло три кровати – на каждой по семье. Было у них и по ребёнку.

Считалось, что в Москве плохой воздух. Но что его тогда могло портить? Заводы почти не работали, машин не было. Разве только лошадиный навоз. Но нас старались вывозить на дачу. Бывали годы, когда с деньгами было совсем плохо. Помню, что мама постоянно была связана с ломбардом. То что-то закладывала, то следила, чтобы не просрочить выкуп, иначе продадут. В одно такое лето я жила на даче у тёти Енточки. Брат Боря, вероятно, оставался дома.

Перед пятым классом мы жили на станции Перловка, по Северной железной дороге. Это километров 20-25 от Москвы. Не на самой станции, а в деревне Звягино. Это была настоящая деревня. Там я увидела, как достаётся хлеб. Всё делалось вручную. Жали серпом, молотили на токах цепами. Цеп – это не цепь. Это две палки, связанные кожаным ремешком за концы. Одну палку держали в руке, замахивались, вторая палка била по лежащим снопам. Высыпавшиеся зёрна сметали, собирали и провеивали. Лёгкие частицы-оболочки, усы и т. п. ветром относило далеко. Зерно падало поближе. А камешки и земля – ближе всего.

Всё это я описала в сочинении «Как я провела лето» и получила похвалу от того учителя истории, которого через 2-3 месяца «вычистили».

Примерно через год мы жили где-то в другом месте. Кажется по Казанке. Станцию не помню. Дача была большая. Ещё там жили две семьи. У одних был ребёнок примерно 9-ти месяцев. Родился он через 11 лет брака без детей. Отец был первый член партии коммунистов, которого я видела. Сына они назвали Эдиком в честь Эрнста Тельмана.

Во второй семье была девочка лет 5-ти и мальчик 10-11 месяцев. Обоих мальчиков давно прикармливали. Мамаши хвалились друг перед другом, какие супы и кисели они им варили. В саду стояли две детские коляски.

Однажды к калитке подошла женщина, попросилась войти. Она сказала, что её дочка (возраст не помню) больна дизентерией. Врач сказал, что ей ничего нельзя есть. Только грудное молоко. Она обоих матерей попросила сцедить ей немного. И обе отказались. Это произвело на меня неизгладимое впечатление. Когда теперь слышу «святое материнское чувство», всегда вспоминаю этот случай. Чувство это – тот же эгоизм, только в «Эго» включена, хотя уже и отдельная, но твоя часть.

Надо помнить, что тогда до сульфидина и антибиотиков было ещё очень далеко.

Молоко дала правнучка хозяйки дома, у которой была двух-трехмесячная дочь. Сама хозяйка на вопрос о возрасте отвечала: «Одиннадцатый десяток». Тем не менее она метёлкой подметала дорожки сада. Заткнёт свою клюку за пояс на спине, палка торчит по касательной к её круглой спине под углом 30 градусов к земле, и метёт.

Несколько лет мы жили на дачах с семьёй тёти Евы. Мы сами жили более чем скромно. А их семья ещё бедней. Жили всегда очень дружно. Однажды папа привёз нам две большие коричневые груши, видно, самые лучшие на рынке. Он всегда покупал только по такому принципу. Это были «Бэра» или «Дюшес», сочные и вкусные. Они предназначались нам с Борей. Но когда рядом оказался ещё маленький ребёнок (братьям было годам по 5-ти, а мне 9 с половиной), папа отдал их двум младшим.

Обижаться на папу я и не думала. Для меня он всегда был прав. Я его очень любила. Но у меня образовался урок жизни: когда в семье появляются младшие дети, нельзя забывать, что старшие всё же остаются детьми. Надо было две груши разделить на три части.

Иногда с нами жила ещё одна семья, которая была богаче наших двух. Отец был специалистом по пушнине и ездил в Ленинград на ежегодные пушные аукционы. Там иностранцам за валюту продавали русские соболя, горностаи, бобров, чернобурок и пр.

Это было в каникулы после моего 8-го класса.

Но до этого мы с Борей были два раза в пионерских лагерях.

Первый раз от организации «Госторг», в отряде, при котором я была пионеркой. Хотя это было время продовольственных карточек, кормили нас хорошо. Был 1930-й или 1931 год. Мне было 13 лет. Госторг помещался в большом сером доме в том конце Мясницкой, который ближе к Садовому кольцу. Думаю, улица ещё называлась Мясницкой, Кирова убили позже.

В этом доме я впервые увидела рядом с обычным лифтом так называемую непрерывку. Цепь из открытых кабин медленно (но не очень медленно) двигалась перед открытым проёмом. В эти кабины на ходу входили и на ходу выходили. Больше в жизни никогда таких подъёмников не видела.

Рядом с этим домом через несколько лет был построен известным архитектором-новатором дом Министерства Лёгкой Промышленности со сплошь стеклянным фасадом. Правда, настоящий фасад этого дома на задней стороне был обращён на запланированный в плане реконструкции Москвы Новокировский проспект.

Близко, на другой (внешней) стороне Садового кольца находилась детская библиотека-читальня, где мы брали книги, и где наш отряд помогал что-то оформлять и ремонтировать книги. Библиотека носила имя М.Ю. Лермонтова, так как в этом доме Лермонтов родился. Потом на месте этого дома у Красных Ворот выросла Сталинская высотка. Не помню, что там было на первом этаже. Библиотека находилась на втором, куда надо было подниматься по чугунной ажурной винтовой лестнице.

Лагерь находился где-то в районе станции Пушкино, в бывшей помещичьей усадьбе, и принадлежал совхозу «Нагорное». В этот совхоз ещё до открытия лагеря нас возили на прополку овощей. В столовой совхоза отравились 70 рабочих.

Был год начавшейся коллективизации, и считалось, что это дело вредителей. Этот совхоз был вспомогательным для зоофермы, где выращивали чернобурок. Из лагеря нас возили на эту ферму на экскурсию.

Кроме барского дома, где размещались спальни всех девочек и на первом этаже – спальни мальчиков младшего отряда (в нём был и Боря), были ещё баня, дом медпункта с изолятором для заразно больных, столовая и большой барак для старших мальчишек. Кроме вожатых был ещё персонал: доктор, который жил в медпункте. Был он мужем нашей учительницы литературы Шимявич, она и их дочь жили вместе с ним; повар (один или два). Но на кухне им в помощь дежурили пионеры; две прачки; водовоз, который был колоритной фигурой. Звали его дядя Коля. Он был очень крупный мужчина. Иногда он выходил с привязанными к руке ходиками. Было очень смешно, так как такие наручные часы очень подходили ему по габаритам.

День начинался с побудки горном. Вообще, все команды озвучивал горнист. Потом линейка и подъём флага, завтрак.

После завтрака два-три часа работа на полях ближайшего колхоза или совхоза «Нагорное».

Между лагерем и совхозом надо было пройти торфяное болото. Торф там уже не добывали. Оно было уже не топким.

Были проложены дренажные канавы. Через них были переброшены мостки из досок и прутьев. Вечером, когда идёшь через это болото, до половины и выше утопаешь в густом тумане. Видны только головы и плечи идущих людей.

Однажды мы, старшие отряды, возвращались из совхоза с устроенного там вечера. Все мостки были откинуты. Несколько старших ребят помогали всем перебраться через эти канавы. Вообще, время было тревожное. Только что прошло раскулачивание.

Во время полевых трудработ меня и ещё одну девочку Изу Лурье посылали в ближайший колхоз подсчитывать по нарядам трудодни. Сидели мы на крыльце дома председателя, где нас заживо поедали мухи. Что мы там насчитали, понятия не имею, так как никто нам ничего не объяснил.

Председатель работал с 4-х утра до поздней ночи. Что он делал и какие были результаты – мы не знали. Но его очень жалели.

Моя общественная должность была – председатель банно-прачечного сектора, который я одна и составляла. В родительский день приехавшая мама застала меня несущей полное корыто белья. Его надо было относить в запирающийся сарай, так как баня, где его стирали прачки, после конца их рабочего дня не закрывалась – там мылись пионеры. Приём и выдачу белья вела я и очень гордилась тем, что за 2 месяца (лагерь тогда был в одну смену на 2 месяца) у 240 пионеров не пропало ничего. Только вместо одной наволочки осталось одно полотенце.

У многих тогда были головные вши. Девочки, правда младшие, сидели в спальне и вычёсывали их густыми гребешками. Это было ужасно.

Усадьба располагалась на высоком берегу тихой, мелководной реки. Внизу, на лугу, периодически разводился огромной высоты (в середину ставили стоймя сухое дерево) костёр.

Когда спускаешься вниз – сперва идёшь медленно малыми шажками. Но закон Ньютона действует – шаг ускоряется, потом бег всё быстрее и на лугу трудно остановиться.

В отрядах у нас было двое сыновей старого большевика. Жидилёва. Он, по его рассказам, тесно общался с Лениным и на кострах выступал с воспоминаниями о том, каким Ленин был скромным в быту и с другими байками. Ребята же его были хорошие сорванцы.

На следующий год мы с Борей были в лагере уже от нашего шефа – завода сельхозоборудования. Лагерь был в деревне Кожино, где-то в районе Бородина. Название станции забыла. Вожатыми базы и всех отрядов были рабочие этого завода, хорошие ребята.

Чтобы попасть в лагерь, надо было сдать справку о том, что на ребёнка на эти два месяца не получены продовольственные карточки. Помню, как вожатый базы Женя Ермаков подставлял, где возможно, что справка выдана на двоих. Частично благодаря этому кормили нас прилично.

Я была председателем совета лагеря – сперва я долго сопротивлялась, потом меня уговорили.

В этом лагере было веселее, так как были девочки из моего класса и все знакомые ребята. Был новенький, очень симпатичный мальчик, Моня Ровках. Потом, в 8-м классе, он и моя подруга Соня Гринберг оказались в одной школе №7 СОНО, на Домниковке. Соня кончила медвуз, а Моня, кажется, железнодорожный. В студенческие годы они поженились и их послали вместе на новую западную границу Союза. Когда началась война, они вернулись в Москву. Соню в 1941 году я встретила в поликлинике. Моня меня окликнул в пригородном поезде с дачи, когда мой старший сын Илья сдавал приёмные экзамены в ВУЗ. Узнав отметки, сказал, что их дочери далеко до этого.

Вечерами в лагере бывала светогазета.

В тёмном зале на экран проецировались через проекционный фонарь нарисованные на стеклянных пластинках карикатуры на ребят. Про меня была картинка, на которой я разукрашена синяками. Это качество с годами усилилось. Теперь я постоянно хожу с правой рукой, разукрашенной синяками. Они появляются от лёгкого нажатия, например, когда достаю почту из ящика.

Многие части тела у меня разрисованы голубыми жилками кровеносных сосудов.

Запомнились дальние походы с возвращением ночью через лес, огоньки светлячков в траве.

Каких только опытов ни проводили над нами в школе!

Была педология, которую потом объявили лженаукой. Педолог занимал кабинет на первом этаже. К нему вызывали по одному учеников для бесед. Он задавал разные вопросы. Например, определение разных понятий и предметов, вопросы о семье и т. п. Нас водили в институт, где проводили обширное тестирование. Считалось, что педология даст научные рекомендации по выбору будущей профессии. Интересно, что один из самых слабых учеников, Бочаров, дал самые высокие показатели. Ещё у нас была девочка Женя Гинзбург с двойками по всем предметам. Она и по русскому языку не знала ни одного правила и не читала много, но была абсолютно грамотной. Никогда ни единой грамматической ошибки.

В 6-м классе был бригадный метод обучения: Класс разбивался на бригады по 6-7 человек. В классе бывало человек 40. В бригады собирали учеников разной успеваемости. Задания делались всей бригадой. Не помню, как это происходило по другим предметам, но по литературе мы проходили «Железный поток» Серафимовича. В каждой бригаде по очереди читали его вслух. Шум в классе стоял, как в бане.

В нашей бригаде особенно любили, когда читал Толя Калошин. Он быстро читал по диагонали. Сочинение по этому произведению писала я за всю бригаду.

Толя был мой самый близкий друг. Он увлекался боксом и фотографией. Все школьные фотографии – его работа. От него же сохранились фото Сухаревой башни и Сухаревского рынка. Последний был снят с высоты ограничивающей его каменной стены. Оба эти снимка стали историческими документами.

Толя потом окончил Институт кинематографии и был известным фотокорреспондентом и объехал весь мир. Такую же специальность приобрёл и его сын. Но он много лет жил в Японии.

Сухарева башня, оригинальное строение из красного кирпича, стояла на теперешней Колхозной площади (если не переименовали её). Она замыкала Сретенку. Но в ней была сквозная арка для проезда дальше на Мещанскую улицу. Пока был гужевой транспорт, это было приемлемо. Но, когда появились трамваи и машины, её снесли.

Снесли и все сады, которые были у каждого дома по обе стороны Садового кольца. Осталось только название – Садовое.

В башне был музей криминалистики, про который говорили, что он служит учебным пособием для преступников. В этом музее я не была, но со школьной компанией в 7-м классе ходили на выставку проектов Дворца Советов. Того проекта, по которому он потом строился, там не было. Помню один проект, представлявший собой в плане пятиконечную звезду. По нему потом был построен театр Советской Армии.

Напротив нашей школы, на углу Садовой улицы и Коптельского переулка, была Красноперекопская казарма. По советским праздникам мы ходили туда в гости с подарками для солдат. Что за подарки – не помню.

На уроках физики, не помню в 6-м или 7-м классе, мы проходили геометрическую оптику. Все схемы преломления лучей через призмы и линзы повторялись тысячи раз. Кажется, слепой и глухой мог это понять и запомнить. Так нет же! Вызывают очередного к доске, и он снова не знает. И опять повторяется объяснение. Можно было сойти с ума.

Тогда я решила, что никогда не буду школьным учителем. Уж лучше прачкой.

На биологии мы проходили анатомию. Учительница велела мальчишкам поймать бездомную кошку. Она её усыпила, резала и демонстрировала на ней внутренние органы. Она показала, как забиты солитерами её кишки, и так это комментировала: «Кошка облизывает себя, умывается и оставляет на шерсти яички глистов. А вы гладите кошку и немытыми руками едите». Это выработало у меня стойкую брезгливость к «братьям нашим меньшим». Ни кошек, ни собак я не люблю. Правда, две из них вызывали у меня нежность.

Одна, немецкая овчарка лет трех, жила на задней террасе дома, на цепи. Это было на даче, где мы жили летом. Хозяева взяли её щенком у своей знакомой, которая не была у них давно. Когда эта гостья появилась, надо было видеть радость этой собаки. Она её не забыла.

Вторая собака – дворняга. Взяла её семья дворника-татарина, которая жила на одной площадке с нами уже на Малой Лубянке. Взяли щенком, назвали Шариком. А вырос почти телёнок. Очень умная собака.

Ещё нас водили куда-то, где препарировали лягушек и показывали, как под действием тока дрыгаются её лапки. Одной девочке Гале Мальковой стало плохо. А через несколько лет эта Галя стала хирургом. От другой Гали, её подруги, я узнала о её судьбе: она делала кому-то аборт. Женщина умерла, оставив троих детей. Галя вышла замуж за вдовца и воспитала всех троих.

Пионеркой я стала поздно – в 5-м классе. Меня затащила Циля Анваер в отряд, который был при её школе в районе Покровки, около кирхи. В этой школе, кажется, учился Нагибин. Во всяком случае, Покровка и переулки сзади Центрального почтамта были районом его детства.

В год шестого класса была районная пионерская конференция. Интересно, что, будучи в разных школах, не имея никакого контакта, я и мой будущий муж заметили и запомнили друг друга.

Наша школьная компания была из следующих лиц: Толя Калошин, Лёша Липский, Иза Лурье, Дина Блискавицкая, Галя Невская, Соня Гринберг и я.

Ещё у нас была девочка Вера Немцова. Она прекрасно читала стихи и прозу. Её коронными номерами были: отрывок из «Анны Карениной», где Анна приходит на свиданье к сыну; Апухтин – «Сумасшедший» и – не помню автора – «Белое покрывало». Это о том, как мать обещала приговоренному к смерти сыну просить короля о помиловании и, в случае успеха, стоять в белом покрывале. Она и была в нём, хотя получила отказ. «Зачем же в белом мать была? Она лгала, страшась боязнью, чтоб сын не дрогнул перед казнью».

И ещё одна – Ира Севрюгина. Некрасивая девочка с замечательно красивыми глазами. Я встретила её после войны только однажды в жизни, но эта встреча была событием. Об этом после.

О семье Толи знаю только, что у него была ещё младшая сестра.

У Лёши была не мама, а мачеха. Отец – инженер. В 1930 годы репрессирован. У Изы отец был арестован, уже когда она училась в семилетке. Мать стала рабочей. Так Иза считалась дочерью рабочей, что было важно для поездки в лагерь. Галя жила на Рождественском бульваре в доме со львом у подъезда. В этом доме жил Демьян Бедный. В его библиотеке Галя брала книги.

Отец Дины был журналистом и активным троцкистом. Когда мы с ней подружились, он только что вернулся из заключения или ссылки. Он был арестован, когда выслали Троцкого. Когда убили Кирова, он загремел на много лет и вышел только, когда началась массовая реабилитация. После убийства Кирова арестовали и Динину маму.

Отец Дины был действительно очень активным и видным троцкистом. У них дома бывал Радек, какой-то член правительства и т. п. Сам он всё же выжил, а гости его сгинули совсем.

Жили они в Ананьевском переулке, в сером доме с колоннами. В подвале этого дома была пекарня бубликов. Мы с Борей любили бублики. Их по пятачку за штуку приносила домой торговка. Когда мы узнали об этой пекарне, я стала ходить туда. Они, горячие, продавались там же по 3 копейки за обычные и по 5 копеек за яичные. Эти яичные были такие сдобные, что дух захватывал.

Очень интересно их выпекали. Свёрнутые из теста бублики укладывались на длинные деревянные лопаты, шириной с бублик, а длиной не менее полутора метров. Эту лопату (не помню, по одной или несколько рядом) задвигали в печь. Через несколько минут лопатку выдвигали обратно с готовыми бубликами. Была я, видно, не больно любознательна. Сейчас бы поинтересовалась, переворачивали ли бублики, а потом задвигали снова или они уже выпекались с обеих сторон сразу.

Когда родителей арестовали, Дину с младшей сестрой Раей из квартиры выселили. Правда, дали комнату в одном из соседних домов с черепичными крышами. Я о них писала. Позже, перед самой войной им вообще предписали выехать из Москвы. Они поменяли хорошую благоустроенную комнату на халупу без воды и канализации в Саратове. И то и другое – воду из колонки, отходы всякие, – надо было носить.

Между прочим, в нашей школе учились ещё такие заметные тогда ученики: сын известного, кажется азербайджанского или армянского композитора Спендиарова. Он приезжал в школу, будучи только учеником 7-го класса, на мотоцикле. Тогда это было почти как сейчас на вертолёте или на спутнике.

В том старом первом классе, из которого я перешла во второй, учился мальчик Юдин. Он удивлял школьников рассказом, что у них квартира из девяти комнат. Жил он в Институте Склифосовского. Только в 1980 году, когда собирались выпускники нашего 10-го класса через 45 лет после окончания, одна из выпускниц Зоя Тихонова рассказала. Она кончила Первый мед, всю войну работала военным хирургом. После войны поступила в Склиф. Она считала себя уже опытным хирургом. Оказалось, что военная хирургия и гражданская – это две большие разницы. Только здесь, под руководством знаменитого хирурга Юдина она стала настоящим хирургом. Юдин, действительно, жил при институте. А учился с нами его сын.

Часто, выделяя мои успехи, учителя ставили меня в неловкое положение. Так в 5-м классе писали на уроке сочинение по биологии о том, как и зачем обрабатывают и рыхлят землю. «5» получила я одна. Лёшка Липский возмутился: «Я всё это тоже знаю. Что особенное она написала?» Учительница начала читать мою работу. После первой страницы Лёшка махнул рукой: «Хватит, пятёрка верная». Тогда на педсоветах присутствовали делегаты от учеников. Лёшка был одним из них. Он там выступал с критикой учителя русского языка, мол, как может учитель русского говорить вместо «тирЕ» и «тИре». Она, действительно, так ставила ударение.

Однажды у нас в 6-м классе был урок геометрии сразу у двух классов «А» и «Б», так как у «Б» не пришёл какой-то педагог. Наш математик на доске нарисовал окружность и вписанный в неё угол, одна сторона которого – диаметр. Показал, чем измеряется такой угол. Рядом нарисовал два случая, когда ни одна сторона угла не является диаметром, и предложил доказать, что и в этих случаях углы тоже измеряются половиной дуги на которую опирается. Подняли руки почти все из группы «Б». Несколько наших тоже подняли руки. Учитель стал вызывать к доске, начав со слабых и кончая самыми сильными из «Б». Когда дошло дело до Лены Пашиной и Лены Тимофеевой, я думала, что они уж докажут. Но нет. Все выходили к доске и уходили, ничего не доказав. То же было и с нашими. Когда все попытки закончились, учитель обратился ко мне: «Ну Канель, выходите и докажите им». А ведь это была простейшая задача.

После окончания семилетки мы разошлись по разным школам, где были созданы восьмые классы. Таких школ в районе было всего семь. Принимали в них по конкурсу аттестатов. Там контингент в классе был совсем другой, и такой случай там был бы невозможен. Сама жизнь поставила эксперимент о пользе подбора учеников по способностям.

Одно лето, после пятого класса, мы всей семьёй, даже с домработницей Юлей, отдыхали на Урале. Папа тогда работал там в созданном филиале нефтяного главка в Чусовских Городках, под Пермью. Там были открыты залежи нефти. Скоро оказалось, что промышленного значения это месторождение не имеет. В день отъезда я заболела, но скрывала это. Совсем разболелась я в поезде. У меня оказалась корь. Весь период моей болезни, т. е. три недели или несколько больше, мы прожили в Перми все четверо в одном номере гостиницы. Т. к. корь – болезнь острозаразная, Борю никак не оберегали. Все были уверены, что он обязательно заразится. Он сидел часами у меня на кровати, и не заразился. А заболел в Москве, месяцев через 7-8, когда нигде поблизости никто не болел.

Потом мы переехали в Чусовские Городки. Ехали на грузовике через густой лес, который весь был в цветущем шиповнике. Проехали и через сами промыслы. В нескольких вышках ещё шло бурение скважин, а в некоторых уже качали нефть. Попасть в Городки можно было по понтонному мосту через реку Чусовую.

Поселили нас, как и всех работников с семьями, в избах у местных жителей. Наши хозяева, муж и жена, были горькие пьяницы, и периодически бывали жуткие скандалы с активным битьём посуды.

Время было, кажется, карточной системы. Точно не помню. Но питались мы нормально. Юля лепила целые блюда «ушек» с творогом. Рядом жила семья немецкого инженера. Они развели огород и угощали нас салатом. Местные жители удивлялись, что приезжие едят траву. Однажды в верховьях гор выпало много дождей. Чусовая разлилась и снесла мост. Сообщение с миром прервалось, снабжение совсем ухудшилось, и нам выдавали консервы «бычачий хвост».

Ещё от этой поездки осталось впечатление о том, как сошла с ума жена папиного сослуживца. Высокая красивая женщина ходила по посёлку, уверяя всех, что за ней сейчас приедет белая легковая машина, и вещи ей не нужны. Она их раздавала первым встречным. Часть их муж потом собрал.

Потом, когда все вернулись в Москву, папа рассказывал, что эта женщина иногда бывала дома. Но снова начиналось обострение, и она опять оставалась в больнице.

Папа прожил на Урале года два. За это время у нас пытались отнять комнату или всю квартиру. Был суд. Но у нас была бронь на всё время его работы. Суд решил в нашу пользу. Мама дала папе телеграмму: «Всё в порядке». А папа получил: «Всё в продаже». Тогда газеты были полны фельетонов на тему работы телеграфа, так он работал.

В этих Чусовских Городках подруг у меня не было, и я много читала. Где брала книги, не помню. Прочла, в том числе, «Слепой музыкант» Короленко. Там дядя героя, на его жалобу, что он не понимает, что такое малиновый звон, объясняет это так: «Красный цвет возбуждающий, беспокойный, а малиновый – мягкий, успокаивающий!». Примерно так. Лет через 30 я шла на работу, это было, кажется, 30 апреля. Шла подготовка оформлений зданий к 1 Мая. На земле лежало огромное красное полотно, которое должны были поднять на стену. День был солнечный, полотно ярко освещено. От этого полотна, действительно, шла какая-то тревога. И мне сразу вспомнилось это объяснение дяди музыканта.

Удивительная вещь – человеческая память. Где-то всё хранится. Кажется, всё прочно забыто, и вдруг выскакивает.

Наш дом стоял на берегу речки шириной метра полтора и глубиной не более 1метра 20 сантиметров. Но была она горной и очень холодной. В ней никто не купался. Но в ней ходили косяки мелких рыбёшек. Ребята их ловили. Техника ловли была такая: бралась бутылка с вогнутым дном. Дно представляло собой конус, выдающийся внутрь бутылки. Вершину конуса осторожно пробивали. Горлышко бутылки затыкали пробкой, засыпав в бутылку корм. Саму бутылку обвязывали веревкой и бросали в речку, а конец веревки привязывали к колышку на берегу. Рыбки набивались в бутылку через отверстие в дне, а как выбраться оттуда – не догадывались. Вытащив бутылку из воды, вытаскивали пробку, и весь улов выливали в таз.

Часто бутылки разбивались, и на берегу было битое стекло. Боря тоже так рыбачил. Рыбка эта шла в пищу. Однажды он упал, и большой кусок изогнутого стекла врезался ему в ладонь. Мне было тогда 12 лет, а ему – 8. Я со страхом вынула стекло из раны, побежала домой, разбудила маму (если ей не удавалось иногда поспать днём – трагедия была мировая), взяла деньги и – бегом в аптеку за йодом и бинтом, и бегом обратно. Я его и перевязывала.

После Юли работниц у нас не было. Жили мы, мало сказать, скромно. Мама постоянно закладывала вещи в ломбард и всегда следила, чтобы не пропустить дату выкупа. При закладе давали копейки. А если пропущена дата выкупа, вещь продавали по её настоящей цене, а у хозяина вещи оставалась только ссуда, данная при закладе.

Кроме того, у нас часто в столовой, на диване, жили жильцы, снимавшие у нас «койку». Это были первые годы 1930-х. Помню молодого человека. Он был агрономом и несколько лет прожил в какой-то из азиатских республик. Это были годы басмаческого движения. Он рассказывал, что отряды басмачей, под руководством, кажется, Измаил-Бея, были неуловимы для красноармейцев, т. к. басмачей поддерживало всё население, вовсе не приветствовавшее Советскую власть. Он ухаживал за русской девушкой, у которой, по моде того времени, головным убором был чёрный кожаный шлем.

Приезжал его отец, грузный еврей, и пытался его отговорить от этого брака. На это сын говорил: «Папа, скоро будет ужасная война. Дай мне пожить». Может быть, это было позже, т. к. наступающая угроза войны висела в воздухе, и на улицах продавали брошюры Ворошилова «Будет ли война».

Брак не состоялся, так как, по словам жениха, невеста оказалась дрянью.

Между прочим, ругая Советскую власть, нельзя забывать некоторые большие её дела. В той же Азии до революции почти поголовно люди болели глазной болезнью трахомой, с которой не очень скоро, но покончили.

Не знаю, как в азиатской части, но в европейской страна, почти поголовно неграмотная, менее чем за 10 лет превратилась в страну сплошной грамотности. В договорах, которые заключались с домработницами, профсоюз следил, чтобы был пункт об обязанности хозяев отпускать их на занятия ликбеза без вычетов из зарплаты.

Старшие школьники привлекались к этой работе. Так, нас, трех-четырех школьниц, прикрепили к ближайшей пожарной части. Мы учили грамоте пожарников.

Борю я любила с его самого раннего возраста, но чем старше мы становились, тем ближе. Он был мне дороже обоих родителей. Это притом, что папу я очень любила. С мамой отношения были сложные. Я и в школе, и в институте была очень плохо одета, часто хуже всех. А в чемоданах хранились разные отрезы, которые я же весной вывешивала для просушки во дворе и снова убирала в чемоданы. Это всё «на чёрный день». Несмотря на все мои просьбы, мне и коньки не купили. Но когда Боря подрос, я со скандалом заставила купить ему коньки. Он даже в восьмом классе ходил в коротких штанишках. Опять же, со скандалом купили брюки. Не могу без сердечной боли вспоминать, как он говорил, что старается не ёрзать на парте, чтобы не протирать брюки, и как, уходя в армию в недавно купленном демисезонном пальто, насыпал в карманы нафталин.

До моей свадьбы мы с Борей жили в одной 9-метровой комнате, и не испытывали никаких неудобств. Будь он жив, я и сейчас могла бы жить с ним в одной комнате. Когда, претендуя на большую квартиру, говорят: «У меня разнополые дети», я думаю: «Можно и в разных комнатах отравлять друг другу жизнь».

В один из таких скандалов папа сказал: «Плохая мама – тоже мама». Это верно. Когда его уже не было, а мама жила, если идя с работы, я видела у подъезда «скорую», сердце обрывалось.

Кроме «на черный день», на который откладывались отрезы, и многие из которых поела-таки моль, был и ещё антипример. Нам с Борей, даже когда были уже взрослыми, в старших классах, мама не давала ключи от квартиры: «Потеряете». Приходим домой – квартира заперта. Мама ушла за покупками. Первой половины дня ей было мало. Наконец, она появляется.

Обеда нет. И папа приходит, часто обеда нет. Он готовится при нас. «Полчаса – и обед готов». Один раз, уже после войны, при этой ситуации присутствовала двоюродная сестра Дуси, Ядя. Она на этот возглас мамы ответила: «Если это так просто, почему не сделать вовремя?».

Я эти антипримеры усвоила очень хорошо. Всегда старалась по мере возможностей, чтобы сыновья были одеты, хотя бы на среднем уровне их среды обитания. А уж завтрак, обед и ужин были всегда вовремя.

От Бори я получила самый дорогой в жизни комплимент. В старших классах одна девочка в его рассказах стала упоминаться чаще других. Я спросила: «Она тебе нравится?», он ответил: «Да, она на тебя похожа».

В восьмой класс я поступила в школу № 57 на улице Мархлевского. С нас начиналась десятилетка. Это была та школа, которую окончила моя двоюродная сестра. Тогда она была девятилеткой, потом – семилеткой, потом снова превращалась в десятилетку. Три года мы оставались в школе самыми старшими. Учебников для нас ещё не было издано. Так называемые стандартные учебники для восьмого класса появились тогда, когда мы были уже в девятом, а для девятого – когда мы были в десятом. Занималось большинство в читальном зале библиотеки имени Тургенева. Некоторые – в других читальнях. Для тех, кто жил в районе Сретенского бульвара, эта читальня была родной. Потом её снесли, ради того же Новокировского проспекта, которого, мне кажется, нет до сих пор. В конце улицы Мархлевского была (думаю, есть и сейчас) большая телефонная станция, куда нас водили на некоторые уроки труда. Во дворе школы была французская церковь. Там при нас служили службу по убитому французскому министру иностранных дел Барту. Напротив школы был польский костел. На углу Сретенского бульвара, в доме Функа, на втором этаже – наша поликлиника. Рядом со школой, за сплошным каменным забором, был особняк Ягоды.

Рядом с костелом, во дворе, была другая школа – № 49. В ней, кажется, учились Владимир Борисович и Наталья Максимовна.

Классы у нас, оба, 8-1 и 8-2, были очень сильными. Но в нашей группе я была сильнее всех. А в девятый-второй пришли двое: Сергей Фомин и Наташа Егорова. Сергей Фомин был сильнее меня.

Сводный брат Наташи, космонавт Егоров, погиб в числе трёх, которые не могли закрыть клапан в спускаемом аппарате. Так говорили тогда. Но теперь известно, что среди этой троицы Егорова не было. Либо был не брат, либо его фамилия другая. Тогда шли слухи, что эти трое сообщали, что они очень плохо себя чувствуют, и просили спустить их с орбиты раньше. А им ответили, потерпите, мы вас спустим, вы только закройтесь, как надо. Но у них не было сил закрыть какой-то клапан. А недавно была показана передача о том, как идёт спасение космонавтов, и, когда открылся тормозной парашют, говорили, что это происходит при входе в плотные слои атмосферы, и что это самый опасный момент, вызывающий огромные нагрузки на космонавтов. При этом упомянули и гибель тех троих. Якобы в этот момент произошла разгерметизация спускаемого аппарата.

А космонавт Егоров был.

В десятом классе наш математик послал от нашей школы Сергея Фомина, Бориса Шабата и меня на 1-ю математическую олимпиаду в Университет. В нашем классе был ещё сильный Лёва Клячко. Но его почему-то не послали. Из всех отзыв победителя получила я одна. Но Фомин и Шабат стали профессорами МГУ, Лёва Клячко – профессор физики, а я осталась «баба Юдя». Бывшие соученики, встречая моего мужа, часто спрашивали: «Твоя Канель, наверное, уже академик?». Ан нет. Баба Юдя.

Я думаю, что дело здесь в отсутствии у меня честолюбия и в большом чувстве ответственности за семью и детей. Они для меня были важнее всего.

И училась я хорошо не ради славы, а из удовольствия узнавать новое. Это доставляет мне удовольствие и, как у Пастернака, «...и сейчас, почти у гроба...».

Правда, историю партии, диамат и т. п. я не любила и учила ради поддержания реноме отличницы и ради стипендии. Я просто знала, как надо отвечать на тот или иной вопрос, как учёный попугай. А когда меня просили рассказать студенты, я стеснялась выступать в роли попки.

Учиться эти три года было наслаждение. Уроки математики превращались в соревнование, кто быстрее решит задачу или докажет теорему, и со скромным видом об этом доложит. Задачи наш математик выискивал из разных задачников очень заковыристые. Звали его Георгий Ефремович Мухин. Подписывался он – ГЕМ. Эта кличка к нему так пристала, что родители, приходя в школу, спрашивали, где можно найти Гема.

Жил он в школе. Вход в его комнату был прямо из школьного коридора. Чтобы школьники не могли запереть его в комнате, на двери была целая система щеколд, которые можно было повернуть, только предварительно открыв дверь. Был он очень строгий, и мы его боялись. Но через много лет мне пришлось с ним встретиться, и он меня удивил.

Летом 1952 года Илья кончал семилетку. В это время было постановление о какой-то очередной реорганизации школы, при которой через три года, т. е. к выпуску Ильи из десятилетки, выпуск из школ будет двойным. Поэтому возник вопрос о том, не лучше ли поступить в техникум, он окончит его с отличием. Это даёт право поступления в институт.

Мы были на даче, а я легла ненадолго в больницу. А когда вышла, оказалось, что Илья с отцом перерешили. Решили кончать в один год восьмой и девятый классы. Но оказалось, что для этого нужно разрешение районного отдела образования. Мне кто-то сказал, что там работает Гем. А так как время шло, уже зимние каникулы, а разрешения всё нет, мы с Ильёй пошли к нему домой. Жил он на Домниковке. Позвонили. Дверь открыл сам Гем. Внимательно посмотрел и говорит: «Канель? Пожалуйста, заходите в мою келью». Занимал он одну комнату, которая была перегорожена книжными шкафами на спальню и остальную часть. Он, очевидно, оставался одиноким. Кроме разговора по делу, по которому он обещал постараться помочь, долго вспоминали всех наших учеников. Он всех помнил, обо всех говорил с теплотой, огорчался, что Лёва Козлов погиб на Северном флоте, Зозовский умер от голода, будучи в армии в блокадном Ленинграде; Валя Сандомирский погиб, не знаю где. Про каждого: «Ах, как жаль, как жаль, такой прекрасный юноша». И судьбами других живо интересовался. Было видно, что школа и мы и были его настоящей жизнью.

В восьмом классе мы проходили западную классику: Шиллер «Разбойники», Гете «Фауст», Шекспир «Гамлет». Учительница наша, Шершнева (имя забыла) просто читала эти произведения вслух. Но как читала! Все слушали, затаив дыхание. Другие педагоги, если у них было «окно», тоже приходили послушать. Были ли потом какие-то обсуждения, не помню. Вероятно, что-то было, но важнее было её чтение.

В девятом классе в программе была уже русская классика: Тургенев «Отцы и дети», Некрасов «Кому на Руси жить хорошо», Гончаров «Обломов», Грибоедов «Горе от ума», Достоевский «Преступление и наказание». И педагог был совсем другой, с другими методами преподавания. На уроках шли бурные обсуждения. Это тоже было очень интересно. Всё это надо было прочитать дома. Однажды задан был Достоевский. На уроке преподаватель Левыкин понял, что многие понятия не имеют, о чем этот роман. Начал по журналу выкликать всех по алфавиту с вопросом: «Вы прочли?». Оказалось, что никто из всего класса не читал. Мою фамилию он демонстративно пропустил. Зачем? Мне проще было ответить, что я читала её полгода тому назад.

В десятом классе был опять новый литератор, Горский. Проходили мы Блока, Брюсова, Демьяна Бедного, кажется, «Мать» Горького. Не помню что ещё. Читая большой сборник Д. Бедного, запомнила одно дореволюционное стихотворение:

«С тревогой жуткою

Привык встречать я день,

Под гнетом страшного кошмара.

Я знаю, утро принесет мне бюллетень

О тех, над кем свершилась кара...»

Это было время начавшихся массовых процессов. Первым, кажется, был процесс «Промпартии». Во вредительстве обвиняли инженеров, во главе с Рамзиным. Потом пошли троцкисты, правые, левые и пр. Я помню, когда ночью должны были расстрелять Радека, Пятакова, Бухарина, я почти не спала. Впрочем, Радека помню точно, а его компанию, может быть, и путаю. Может быть, их расстреляли в другой раз. Но стихи эти очень отражали тогдашние чувства.

Но массовые репрессии, под которые попадали уже рядовые люди, жившие где-то рядом с тобой, ещё не начались. И я не помню, чтобы у нас были разговоры о политике. Но мы активно реагировали на разные события жизни: эпопея «Челюскина»; полёт через Северный полюс в Америку Чкалова, Белякова, Байдукова; полёты в стратосферу; пуски разных заводов и электростанций и т. п.

Надо отдать должное Советской власти – агитировать за себя она умела. Вся печать и радио только этим и занималась.

Между прочим, я слышала по радио самое первое сообщение: «Всем! Всем! Всем! Сегодня в Карском море затонул ледокольный пароход "Челюскин". Пытаясь сойти с судна, погиб завхоз Могилевич».

Недавно в передаче об этом событии было сказано, что пароход этот строили где-то в Швеции или Дании, и строительная фирма протестовала против его такого использования, т. к. он не был предназначен для плавания во льдах, и такой поход может дискредитировать фирму. Но Советской власти нужен был североморской путь на Дальний Восток.

Тогда было принято делать подарки съездам партии. К какому-то из них подарком был подъём в стратосферу на стратостате. Лётчики (не помню, как их тогда называли, и сколько их было) поднялись на высоту 22 км... и погибли. Один из них был Усыскин. Такое же дело было с космонавтом Комаровым, который летел в космос на недоработанном аппарате ради подарка съезду и погиб.

Наша школьная программа состояла из уймы разных предметов. Некоторые из них длились все три года, другие начинались и заканчивались в разные сроки. Так, были: физика – три года; химия неорганическая и органическая – последовательно три года; география, физическая и экономическая, астрономия, геология с кристаллографией, черчение, история и политические предметы, физкультура, труд, немецкий язык. О литературе и математике уже писала. Кроме этих двух, я любила физику, астрономию, кристаллографию. Остальные – не очень.

Был ещё предмет (как назывался, не помню), в который входил дарвинизм, законы Менделя, учение Павлова об условных рефлексах и т. п.

Между прочим, с Урала я привезла небольшую коллекцию минералов. В том числе, кусок «горного льна», т. е. асбеста. Наша печка в детской, о которой я писала, была огорожена асбестом. Это было толстое полотно, которым обили стены около печки. А сам минерал с одного бока имел вид голубого непрозрачного стекла. Но перпендикулярная сторона была шершавой и матовой. Зацепив ногтем за край этой стороны, можно было отслоить нитки с блестящей стороны.

Попав в 57 школе в 8-а, я оказалась в одном классе с Дусей Новиковым. Очень скоро мы стали друзьями настолько, что в девятом классе, 11 января, на вечере в зимние каникулы, было решено, что мы в своё время поженимся. А было мне 16 лет, а ему 16 исполнялось только через шесть месяцев.

Дуся жил почти рядом со школой, в Сретенском переулке, который соединял улицу Мархлевского и Лубянку. Его семья – мама, Софья Захаровна, сестра (по маме) Мира, отчим Захар Моисеевич. Отчим его усыновил, и вообще он был почти отцом. Конечно, родная дочь была ему дороже, тем более что она младшая, на пять лет моложе Дуси, и красавица. Но когда пришла пора Дусе поступать в институт, Захар Моисеевич с работы каким-то служащим перешёл на завод в горячий цех, чтобы Дуся считался сыном рабочего. Мне кажется, у него не было даже среднего образования, но он был способным человеком. На пианино подбирал любую мелодию, никогда не учившись музыке.

С ними жили ещё две двоюродные сестры Софьи Захаровны. Они жили тогда на первом этаже, в двух полутёмных комнатах. Эти родственницы, Рива и Соня, порядком осточертели Захару Моисеевичу. Однажды, когда Софья Захаровна с детьми уехала отдыхать (дач они не снимали, а ездили туда, где жизнь была дешевле), он обменял эти комнаты на одну комнату на пятом этаже дома, выходящего в тот же двор. Там жил мастер по ремонту матрацев. Лифт тогда не работал, и таскать их на пятый этаж трудно. Уехав из старой квартиры, вся семья выписалась, а в новую квартиру прописали, по заявлению Захара Моисеевича только 4-х человек.

Так он избавился от сестёр Шулькович. Ради этого и был затеян обмен. Выписать же их просто, без их согласия, было нельзя.

Родной отец Дуси умер рано. Дуся его не только не помнит, но не знаю, успел ли он родиться при жизни отца. Фамилия его была Ласкин. Кем он был и от чего умер – полной ясности нет. Его старший брат, Дусин дядя, Иосиф, был у нас на свадьбе. Его сестра, зубной врач, жила в Москве и умерла, когда Дусе было лет 10-12. У неё было двое детей: дочь Ядя, которая жива и сейчас, и сын Дуся, который погиб в Персии, куда зачем-то задвинули наши войска в начале войны.

У Софьи Захаровны была родная сестра Татьяна Захаровна Березина (по мужу). Муж работал в ГПУ, кажется, при Дзержинском. Но когда я их знала, он уже давно умер. Татьяна Захаровна была военврач-стоматолог и служила в Пролетарской дивизии. У нее была дочь Ольга и сын Володя, Дусины двоюродные сестра и брат. Одно лето обе сестры с семьями жили вместе на даче и так переругались из-за детей, что долго не разговаривали. Жили они в одном из переулков Лубянской улицы, кажется, в Варсонофьемском.

Мы, действительно, поженились, но только на пятом курсе – 12 октября 1939 года. Сейчас кажется – глупым было столько тянуть. Не в 16 лет, конечно, но в 19-20 можно было вполне. Сейчас молодёжь умнее, живёт в своё удовольствие, не регистрируя брака. Правда, хорошо быть такими умными, имея под рукой набор любых контрацептических средств. Не заводить же детей, не имея никакой жизненной базы в виде специальности.

Кроме Тургеневской читальни, часто бывали в читальне Политехнического музея. В самом музее очень много раз. Музей большой и, действительно, прекрасный.

Часто бывали в ЦДТ (Центральный детский театр) в Мамоновском переулке, руководителем которого была Наталья Сац.

Помню, как во время дискуссии о проектирующемся запрете абортов она выступила против и очень скоро была арестована. Но это уже было позже. После реабилитации, через много лет, она создала Детский музыкальный театр.

Вероятно, она была арестована не сразу, т. к. реабилитирована была уже после смерти Сталина. Хорошо помню, что эта дискуссия была, когда я была на первом курсе. Помню аргументацию Натальи Сац: допустим, женщина изнасилована и забеременела, как она будет относиться к ребенку насильника. Могут быть и другие случаи, когда ребёнок очень нежелателен.

Когда я была в десятом классе, от подпольного аборта погибла наша бывшая ученица. Она вышла замуж в восьмом классе и к десятому уже имела двоих детей.

А совсем на днях, когда умер драматург Розов, среди прочего было сказано, что он при разъездах по стране встретил Наталью Сац, и она ему сказала: «Когда я выйду отсюда, я создам театр, и буду ставить Ваши вещи».

В эти годы появились первые публикации Константина Симонова: «Пять страниц» и ещё какая-то поэма, кажется, об Александре Невском. Мы сразу его заметили. В эти годы вышла и «Как закалялась сталь» Островского, что, в сочетании с судьбой самого автора, было событием.

Кинокартин тогда выходило мало, 9-10 в год. Каждая становилась событием. Помню, ещё в период семилетки, нас всех из лагеря повезли смотреть первую звуковую картину «Путевка в жизнь», о жизни беспризорников. Потом была вторая звуковая картина «Груша (кажется) Кондакова», о работнице фабрики фарфоровой посуды, где очень обыгрывались возможности звука в звучании фарфора.

Из немых картин помню только «Багдадский вор» с Мэри Пикфорд и Дугласом Фербенксом и «Медвежью свадьбу» по сценарию Луначарского. Черно-белые немые картины были почти все иностранные. Но были и наши, с красавицей Верой Холодной, которая, как оказалось потом, жила в соседнем с нами доме № 12.

Событиями становились и выходившие книги. Очень популярны были книги Перельмана «Занимательная арифметика», «Занимательная физика», «Занимательная астрономия» и др. Мне особенно нравилась «Межпланетные путешествия». Очень красивый финал этой книги я знаю наизусть и сегодня: «Земля – колыбель человечества, но нельзя всю жизнь жить в колыбели. Гений Ньютона открыл человечеству закон действия могучей силы, привязывающей его к Земле. Но тот же гений провозгласил другой закон природы, опираясь на который человек свергнет иго тяжести и вырвется из земного плена на простор вселенной, в необъятный мир миров».

Большое впечатление произвело мужество народовольца Кибальчича, осуждённого на казнь. За пять дней до казни он подал проект реактивного двигателя, принцип которого лежит в ракетных двигателях и сегодня.

Между прочим, к нам во второй лагерь на велосипеде из своей Калуги приезжал Циолковский. Это был уже 1931 год. Он был уже пожилым человеком. Во всяком случае, нам казался стариком. Ему было 74 года.

Дина Блискавицкая попала в 8-б, но наша дружба продолжалась. Из моего класса ближе всех была Сара Столова-Штейн. Жила она с мамой в нашем переулке, в маленькой комнате. В квартире жил ещё её дядя, с дочерью и внучкой. О её отце никогда никаких разговоров не было. Кем он был и куда делся, не было известно. Мама её до революции кончила Высшие женские курсы.

В нашей компании была Нина Эстрин. Красивая девочка. У неё рано умерла мама. Отец, зубной врач, жил в г. Боброве Воронежской области. Нина в Москве жила в семье своей тёти, где её очень любили. Когда она узнала, что отец решил жениться, она очень плакала.

В нашей компании из ребят были Дуся Новиков, Эдик Зозовский, Лёва Клячко, Лёша Гельман.

Хотя класс наш был действительно сильным, но слабые были и у нас. Ко мне была прикреплена Нина Шенаева. Я все три года тянула её по всем предметам.

В 1940 году, когда я была комсомольским секретарём нашей организации в НИИ Продмаше, мы с ней встретились в райкоме комсомола. Она сразу после школы пошла работать на фабрику, скоро тоже стала секретарём заводской или цеховой ячейки и пользовалась большим уважением. Я думаю, заслуженно. Училась она плохо, но человеком была честным и хорошим. Видно, таким и осталась.

Хотя в восьмой класс шли ребята, которые хотели учиться, на уроках некоторых преподавателей бывал бедлам. Так было на уроках крупного мужчины с окладистой бородой Бахтиенко. Он преподавал то экономическую географию, то неорганическую химию, то минералогию. Тихо у него бывало, только когда он рассказывал, как, учась в Европе, ходил из Франции в Италию пить пиво, и другие байки. Он, кажется, не очень переживал. Но нашу немку Лёшка Гельман с товарищами буквально изводили. Я однажды встретила её в нашей поликлинике. Она показала, какие у неё на руках под кожей гнойные лепешки. Ей сказали, что это – на нервной почве. Я не могла понять, что за радость – издеваться над человеком. Но активно против не выступала. Была бы я хоть троечница, я могла бы себе это позволить. А так – нет.

Но была одна девочка, Таня, которая усиленно занималась немецким. Она уже в восьмом классе решила, что выберет специальность, которая позволит ей ездить за границу. И действительно, скоро после окончания школы и ещё какого-то учебного заведения, уехала в Германию.

Дуся два года, девятый и десятый класс, был бессменным секретарём учкома. А я была сверхотличницей. Так что нас знала вся школа, как старших и на виду. А мы младших знали мало. Спустя много лет, при встречах, нас, особенно Дусю, узнавали многие незнакомые люди. Так получилось с доктором Штульманом, который оказался консультантом-невропатологом в нашей поликлинике. Потом с ним завязалось более близкое знакомство.

Последние четыре школьных класса были годами первых пятилеток. Строились заводы и фабрики, и все хотели быть инженерами. В пионерской литературе славилось такое стихотворение:

«Принц Гамлет родился в Дании

И в первое время нормально рос.

Но принцу стал причинять страдания

Один принципиальный вопрос.

Он сомневался, куда ему ринуться,

Он сомневался, быть иль не быть.

 

Нынешний юноша – он не таков.

Он рассуждает другим манером:

Быть, обязательно быть инженером!

– А врачом? – Нипочем!

– Педагогом? – Ступай с богом!

– В артисты? – Катись ты!

 

Потом у инженера болит зуб.

Он ищет свиданья с врачом.

Ему отвечают: «С врачом нипочем,

Выбейте зуб кирпичом».

 

Из медицинских и педагогических институтов приходили уговаривать поступать к ним. Кое-кто шёл туда по призванию или по желанию, но большинство потому, что там не было конкурса.

Поэтому я очень без доверия относилась к врачам моего возраста. Из нашего класса врачами стали многие. В том числе, Нина Эстрин. Но она действительно хотела. Дина Блискавицкая окончила литературный факультет педагогического института. Но работать педагогом не могла из-за горла. Пришлось работать в школьной библиотеке. Сара Столова окончила Станкин. Но она защищала диплом 26 июня. А 22-го – началась война. Она, кажется, по какой-то причине брала академический отпуск, и кончила на год позже нас. Дуся поступил в Бауманский, а я в Институт тонкой химической технологии.

Когда мы поступали, в 1935 году, не было ни пятого пункта, ни блата, ни взяток. Понятие «пятый пункт» ещё не бытовало. Но принимали в первую очередь детей рабочих. Дети служащих шли во вторую очередь. Результаты экзаменов имели большое значение, но при близких результатах мог быть принят первый, даже если у него результаты несколько ниже.

Папа тогда работал в «Союзсланце». Там же, по совместительству, работал профессор органической химии этого института. Папа думал, что он может помочь. Но его помощь совсем не потребовалась, да и вряд ли была возможна.

Лето перед поступлением мы жили на даче. Не помню, где и кто были нашими компаньонами. Сняли целый дом, в котором оставалась одна свободная комната, которую надо было сдать. Думали, какой-нибудь одиночке или паре, а пришла моя соученица Бетя Журавская с мамой, и уговорили мою маму сдать эту комнату им. И они поселились в ней, пять человек: Бетя, её младшие сестра и брат, их мама и приезжавший в субботу до понедельника отец. Отец был портным по женским пальто в каком-то спецателье, которое находилось на Кузнецком Мосту.

Было непонятно, зачем им так тесниться. Но потом всё стало понятно. Всё лето я служила Бете бесплатным репетитором. По правде говоря, платное репетиторство тогда не было в ходу. Во всяком случае, в нашей среде о нём слышно не было. Но мешала мне готовиться она ужасно. Но мало этого, на экзамены она ходила вместе со мной. Первым экзаменом была письменная математика. Бетя села рядом со мной. Рядом – значит, другой вариант задач. Свой я решила за 20 минут, но сдать работу Бетя меня не отпустила, чтобы я решила и её вариант. Пришлось решить и ей. А другие в это время сдавали работы, и я видела, что им отмечают время сдачи.

Бетя была дочкой рабочего, и могло случиться, что примут её, а не меня. Я это понимала, но неудобно было отказаться.

Физику устную (письменной не было) она сдавала по моим конспектам. Техникой шпаргалок она владела отлично.

Я не пользовалась ими ни разу в жизни. Во-первых, всегда плохо видела, и трудно было делать это незаметно, а во-вторых, надобности не было.

Но, в результате, поступили мы обе. На комиссии, куда вызывали каждого, было обращено внимание и на мой диплом победителя математической олимпиады.

1 сентября занятия начались не с учёбы, а с демонстрации, на которую вывели весь институт. Это была демонстрация протеста и осуждения одних из первых невозвращенцев: два профессора этого института по органической химии, Чичибабин и ещё один (фамилию не помню) остались где-то за границей.

Через какое-то время была ещё одна демонстрация по поводу убийства Кирова.

На первом курсе были известные преподаватели: математика – Ольга Николаевна Цубербиллер, получившая должность и звание «профессор» до революции. Учились по её учебнику, кажется, аналитической геометрии. Неорганическая химия – профессор Реформатский. У него тоже был учебник. Но чтобы получить пятерку, нужен был более серьёзный учебник, кажется, Некрасова. Его лекции бывали на первых часах в понедельник. Аудитория почему-то бывала очень холодной. И он часто начинал лекции с приговорок: «Ничего, ничего, шесть человек – печка». А на потоке было человек 120 или больше. Так что, для следующего потока мы её нагревали.

Физика – профессор Млодзеевский. Он все лекции сопровождал очень эффектными опытами. На лекции о поверхностном натяжении в жидкостях показал так называемое «ртутное сердце». В стеклянную банку с кислотой (или щёлочью) наливалось немного ртути, шарики которой соединялись в одну лепёшку. Лектор держал в руке металлический прутик, которым слегка касался поверхности ртутной лепёшки, и не менял положение стержня. На поверхности ртути имеется поверхностное натяжение. В агрессивной среде на поверхности ртути образуется статическое электричество, которое действует против сил поверхностного натяжения и ослабляет его. Размер лепёшки увеличивается. В этом положении конец металлического стержня касается ртути, снимая электрический заряд. Тогда лепёшка сжимается, и заряд образуется снова. «Сердце» расширяется и опять касается стержня. Так создаётся «сердцебиение» ртути.

Всё это было очень интересно. В том числе, и химия, её законы и задачи. Но учить, какого цвета то или иное вещество, его цвет, температура плавления, кипения или возгонки, чем оно пахнет и т. д. – было ужасно.

В зимнюю сессию трудно досталась мне математика. Свою пятерку я получила, но преподаватель, который вёл у нас семинары и принимал экзамены, расписал, кому когда приходить. Мне было назначено в 15 часов. Пришла я пораньше, а вызвали меня в 21 или в 22 часа, точно не помню. Дома уже волновались, и Дуся приехал в институт, узнать, там ли я. Я ещё больше часа при нём сидела в ожидании. Оказалось, что я последняя. Так назначил экзаменатор, чтобы последний недолго их задерживал. Когда подошла летняя сессия, я взбунтовалась быть опять последней. «Ну, тогда будете первой». Опять из тех же соображений. Я с радостью согласилась.

Надо сказать, что я на экзаменах очень собиралась и соображала лучше, чем в обычные дни. Очень волновалась до экзамена, но как только получала билет, становилась спокойной и сосредоточенной.

В этот экзамен были задачи на интегрирование. У меня было длинное сложное выражение. Но я сразу увидела, что оно делится на две части, из которых вторая была производной от первой. Дальше всё было просто.

Дуся часто бывал у меня в институте на вечерах и просто заходил за мной, когда расписание наших вузов позволяло. Он видел, что около меня толкутся несколько ребят. Один из них был Митя Стасиневич. Он был очень умный и способный парень, и у нас с ним шло соревнование в математике. Он был высокий и видный, но, вероятно, в детстве перенёс какую-то болезнь, возможно, ДЦП (детский церебральный паралич), и хромал на одну ногу. Она у него не гнулась. Но не мешала вскакивать на ходу в трамвай. Но, что ещё хуже, он очень плохо говорил. Вероятно, какие-то мышцы речевого аппарата остались парализованными.

Он этого не понимал. В беседе, когда знаешь тему и ожидаемые слова, понимать его было легко. Но он охотно брался делать доклады по химии. Тут уж, я думаю, что и другие ничего не понимали. Но все сидели тихо и слушали. Это хорошо характеризует нашу группу – её деликатность.

Между прочим, меня выбрали старостой. Я отмечала по журналу отсутствующих. Сначала появился один постоянно отсутствующий. Потом – второй такой. Через какое-то время, стало известно (но без большой огласки), что они арестованы.

Исчез и старший брат соученика Бори, тоже студент, не знаю, какого вуза, Гриша Дубинчик. Они жили рядом, в доме № 12. Гриша так и сгинул. Младший из братьев, Шурик Дубинчик, окончил студию Грекова и стал художником.

Так, постепенно, то там, то тут, стали исчезать знакомые или знакомые знакомых.

На вечере, посвященном годовщине Октябрьской Революции, я получила от ребят моей группы букет хризантем. Когда ехала домой на трамвае, меня спрашивали, сколько стоит такой букет, и я с гордостью отвечала, что не знаю – это подарок.

Дусе не нравилось моё окружение, и он капал мне на мозги, чтобы я переводилась в МВТУ им. Баумана. В начале второго курса я для этого созрела. Конечно, сыграло роль и моё равнодушие к химии.

За две сессии у меня были все пятерки, но, т. к. программы несколько отличались, мне пришлось досдавать теоретическую механику и начертательную геометрию. Но до этого надо было ещё этот переход организовать по административной линии. Такие переходы из института в институт допускались, но не приветствовались.

Замдекана, с которым я имела дело, и который мне разрешил этот переход, скоро был арестован.

На первом курсе стипендию я не получала, т. к. по папиной справке о заработке считалось, что мы – недостаточно нуждающиеся. Но в МВТУ со второго семестра второго курса стала получать. То ли понятие о бедности изменилось, то ли институт был более богатым. С третьего курса я стала давать уроки математики девочке из нашего дома, которая тоже училась у Гема. Это были мои первые заработки. Сколько – не помню. Но они шли в общий семейный бюджет.

Когда, во время диплома, мне было некогда этим заниматься, мою ученицу взял на себя Боря. Он был в десятом классе. Когда он первый раз получил деньги, сказал: «Это мой первый хлеб от книги».

На втором курсе начался сопромат (сопротивление материалов). О нём говорили: «Сдал сопромат – можешь жениться». Некоторые ходили его сдавать по пять-шесть раз. Читал его очень симпатичный молодой лектор – Андрей Сергеевич Орлин. Он защитил докторскую не то в конце нашего второго курса, не то в начале третьего.

Его лекции были на первых двух уроках в понедельник. Я всегда с трудом вставала утром, а после воскресенья – особенно, и почти всегда опаздывала. Входить во время лекции было неудобно. Приходилось слушать её, стоя за дверью. Во время перемены входила, садилась на своё обычное место и дальше уже слушала сидя.

Первый экзамен по сопромату был в зимнюю сессию второго курса. После билета мне были заданы дополнительные вопросы такого типа: почему упругая линия балки под постоянным изгибающим моментом по одной формуле – дуга окружности, а по другой – парабола. Я ответила, что точно не знаю, но думаю, что потому, что при выводе упрощенной формулы отбросили вторую производную. Получила свою пятерку.

Мне очень понравились первые лекции по диамату (диалектическому материализму). Читал профессор Сарабьянов. Но, возможно, путаю с зав. кафедрой черчения, цыганом по национальности. Профессор владел аудиторией, красиво шутил и острил.

Но однажды мне довелось слушать ту же лекцию второй раз. Были те же шутки и остроты, те же шуточные замечания сидящим в задних рядах. Оказалось, это не экспромты, а домашние заготовки. Отношение к нему сразу изменилось.

Я и здесь, в ПМА (пищевые машины и автоматы), была старостой группы. Но здесь была ещё одна неприятная обязанность: получать на всю группу стипендию и раздавать её.

Первые два курса не было деления на специальности. Факультет назывался ОТ – общетехнологическим. На третьем курсе произошло деление по специальностям. Общие лекции остались для ХМ (Холодильных машин), ТО (текстильного оборудования) и ПМА (пищевые машины и автоматы). Мы с Дусей выбрали ПМА, вероятно, под влиянием моего двоюродного брата Дуси, который сам его кончал.

Среди общих лекций были металлообрабатывающие станки. Лекции читал Гладилин так: входил в аудиторию, окна которой были плотно завешаны, тушил свет, и на экране проецировалась схема очередного станка. Начиналось пояснение этой схемы и правил его наладки. В стенгазете лектора обругали, якобы для сдачи экзамена достаточно изучить конспекты дедушки, который слушал курс 50 лет назад. А я ждала этих лекций, как захватывающего театрального представления.

Особенное наслаждение мне доставляли практические работы в мастерской станков. Надо было настроить токарный станок на обточку конуса заданных размеров, или зуборезный станок с делительной головкой на нарезку прямо- или косозубых шестерен с заданным числом зубьев. Я одна и получила пять.

Я думаю, что правильно поступила, отказавшись от специальности математика. Мне трудно иметь дело с отвлеченными понятиями, которые нельзя себе представить, вроде мнимых чисел и многомерных пространств.

Дуся был в месткоме зав. культурным сектором: походы в музеи, организация вечеров, получение и распространение театральных билетов. Это нам облегчало получение билетов, и мы часто ходили в театры.

Тогда, кажется, ещё существовал 2-й МХАТ. Мне запомнилась и понравилась постановка «Сверчка на печи». Но потом писали, что Ленин оценил её, как мещанское искажение Диккенса. Его скоро закрыли. Был он на Театральной площади, слева от Большого, если смотреть на фасад Большого.

А были там прекрасные актёры – Берсенев, Геоцинтова, Серафима Бирман и другие. Двух первых я видела потом в «Норе» в ТРАМе (театр рабочей молодежи), ставшем потом «Ленкомом». В помещении бывшего 2-го МХАТ потом был Детский театр. Но он был менее популярен, чем театр в Мамоновском переулке. Бывали в Еврейском театре. Но и в «Тевье-молочнике» и во «Фрейлахс» вместо Михоэлса играл Зускин. А Михоэлса я так живым и не видела. Надо было бывать там чаще. Не могу этого себе простить. Кажется, эти посещения были уже после войны. «Фрейлахс» точно было поставлено в 1945 г. В Москву приезжал какой-то знаменитый английский режиссер, постановщик Шекспира. Он говорил, что «Король Лир» Михоэлса лучшая шекспировская постановка в мире.

В 1948 году Михоэлс был награждён Государственной премией СССР, и в том же году его убили. Его сбила в Минске грузовая машина. Но никто не сомневался, что это запланированное убийство.

Посмотрели мы с Дусей в Малом «Любовь Яровую» с Пашенной в главной роли. Спустя несколько лет я видела ту же вещь в Художественном театре с Еланской в главной роли. Мне всё казалось, что она играет не так. Это власть первого впечатления. Если бы порядок просмотра был другой, возможно «не такой» казалась бы мне Пашенная.

Были дважды в театре Мейерхольда «Лес» Островского и «Дама с камелиями» А. Дюма. «Лес» совсем не помню. Кажется, кто-то из героев был в зелёном парике. А в «Даме с камелиями» играла жена Мейерхольда Зинаида Райх. Это была крупная цветущая женщина, и как-то не верилось, что она умирает от чахотки. Зинаида Райх скоро была убита в своей квартире. Тогда ходили такие слухи: она вечером почувствовала, что в квартире кто-то есть. Звонила в милицию. Не помню, приходил ли кто из милиции. Но оказалось потом, что ей накануне привезли из чистки или магазина большой ковёр. Он был скатан рулоном, а внутри скрывался бандит. Я эти слухи помню, но не уверена, что это не пустые байки.

Недавно (15-10-2005) по ТВ в передаче «Мой серебряный шар» Вульф рассказывал о Зинаиде Райх. Он приводил письмо Райх к Сталину, примерно такого содержания: «Вы не понимаете, что Всеволод Эмильевич гений. И Вы преследуете гения. Приходите к нам и Вы поймёте, что он гений». Это было тогда, когда театр Мейерхольда уже был закрыт, а сам он был в опале. В той же передаче Вульф показывал письмо Мейерхольда к Молотову из тюрьмы, где он описывает, как его ужасно избивают, и просит только об одном, чтобы его перестали бить. Оба письма были обнаружены в архивах в период массовых реабилитаций. Там же было сказано, что письмо Зинаиды Райх сыграло зловещую роль в судьбе Мейерхольда.

Почти все дни мы с Дусей проводили вместе. Вместе и занимались. Но я действительно занималась, а Дуся – не знаю, что делал. Мечтательно смотрел на меня? На втором курсе нахватал хвостов и чуть не вылетел из института. Но обошлось, всё пересдал.

В эти года на комсомольских собраниях проходили обсуждения тех, чьи родители были арестованы. Многие заявляли об отказе от них. Часто это было под настоянием тех же родителей, которые заботились о судьбах детей. Но не все шли на это. Была такая рыжая некрасивая девочка. Я её не знала. Но она, видно, жила в Уланском переулке, и я её часто встречала и много лет спустя. На этом собрании я тоже не была. Но в институте стало известно, как она на настоятельные советы отказаться от отца отвечала, что никогда этого не сделает, что не верит в его виновность, и что всё хорошее, что в ней есть, это от отца.

В это время у нас уже был телефон. И весь дом ходил уже к нам, т. к. в 22-й квартире, у Кабаковых, было трудно пробраться между увеличившимся населением. Часто нам звонили: «Позовите такую-то из такой-то квартиры», и я ходила, звала. Занималась я за большим письменным столом в столовой. Приходилось делать это под аккомпанемент разговоров.

Мать Бориного товарища Вити Мацова, хирург по специальности, приходила с записной книжкой и всю её обзванивала.

В конце третьего курса МВТУ передали из подчинения Наркомату образования в Наркомат оборонной промышленности. Может быть, он назывался иначе. Все чисто гражданские специальности перевели в соответствующие вузы – пищевиков, текстильщиков, холодильщиков, паровозников. Мы попали в институт химического машиностроения. Начальником факультета, деканом пригласили себе сами Александра Яковлевича Соколова. Занимались этим Дуся с Борисом Лесохиным. Когда его оформили в штат, он уже подбирал педагогов по специальным предметам.

Надо сказать, что они никуда не годились. Но по общим предметам были отличные специалисты. Так, специальные главы прикладной механики читал Артоболевский. Его брат (имена забыла), академик, был в этом институте зав. кафедрой. А наш преподаватель академиком не был, но учитель он был отличный. Он был зав. кафедрой в институте МЭИ. Он немного шепелявил, и к нам из МЭИ перешла байка о нём. Перед сессией, якобы, он объявил: «Ходят шлюхи, что моего предмета на экзамене не будет. Не верьте шлюхам!»

Летом, после второго курса, мы небольшой группой поехали отдыхать в город. Бобров Воронежской области. Группа состояла из меня с Борей, Сары Столовой и Гоши Страхова. Сара и Гоша познакомились на наших институтских сабантуях. Гоша учился с нами в МВТУ, а Сара бывала на них как моя подруга.

В Бобров заманила нас Нина Эстрин. Там жил её отец, и она проводила лето там. И мы не пожалели. Бобров – небольшой тихий город. Прекрасная река с зелёными, незагаженными цивилизацией, берегами. Лодочная станция. Базар с ценами, в разы ниже московских. Мы сняли дом, где хозяйка взялась готовить нам обед. Завтрак и ужин мы, кажется, готовили сами.

Первую половину дня проводили на реке. На лодках уезжали далеко, причаливали на берегу у леса, собирали грибы. Мне кажется, такого беззаботного, счастливого лета больше не было.

Однажды Боря с Гошей куда-то пошли и пропали. Я пошла их искать. И увидела такую картину: идут оба по рельсам железнодорожного моста, на котором нет пешеходного настила. А между шпалами и по бокам от железнодорожного полотна – провалы между элементами ферм. У меня сердце оборвалось.

Был и ещё один тревожный момент. По нашей улице бежит бешеная собака. Это первый и единственный раз я видела. Хвост опущен, язык высунут, изо рта капает пена. И вдруг ей наперерез бежит собака наших хозяев, и между ними какой-то тесный контакт. Я не видела, укусила ли бешеная собака нашу или нет, но пена на неё попала.

И я настояла, чтобы хозяева застрелили свою собаку. Надо сказать, что хозяева наши были две сестры и брат, все одинокие. Старшая сестра была нормальная, а младшие сестра и брат – глухонемые. Они были очень привязаны к собаке, и, убив её, плакали. Может быть, зря я приняла на душу грех, настояв на убийстве, но Боря часто возился с собакой, и я очень за него боялась. Воспоминание это тягостно и сегодня.

На базаре закупалась часть продуктов в общий котёл, а часть – в личное пользование каждого. Велась подробная бухгалтерия. Лет через двадцать мне попалась страничка из нашей бухгалтерской книги. Цены казались фантастически низкими.

После третьего курса мы большой колонией москвичей провели лето на Украине, в деревне Брусия. Она находилась близ Диканьки, в гоголевских местах: озеро, описанное в «Утопленнице»; церковь, где происходило действие «Вия» и прочее. Прямо у домов – река Ворксла, прозрачная и чистая, так как это выше Полтавы. На обоих берегах – лес.

Колония наша состояла из следующих людей: семья Дуси (он, Мира и их родители), я, Борис Лесохин с мамой, две девочки из их дома, Вера и Фира, приятельница Софьи Захаровны с сыном Жорой и дочкой Людой. Всего двенадцать человек.

Украина, действительно, благодатный край. Мягкий климат, плодородная почва, чистые реки.

Однажды молодёжь и мама Бориса Лесохина гуляли в лесу, вышли на опушку и оказались на сельском кладбище. Мы продолжали шутить и смеяться, но Вера Владимировна нас одёрнула. Тогда мы обратили внимание на надписи на могилах. Они отличались только фамилиями, именами и возрастом умерших. Дальше на всех могилах стояло: «Умер от голода в 1929 году». Точно дату не помню. Она, может быть, была 1928 или 1930 годы, но везде одна и та же. Надо было очень постараться, чтобы организовать такой голод в таком хлебородном крае!

Шел 1938 год. Положение было в деревне относительно приличное – можно было покупать молочные продукты, фрукты и овощи прямо в деревне. За мясными продуктами ребята ездили на велосипедах на базар в Диканьку. На обратном пути иногда шли пешком, загрузив велосипеды покупками. Репрессии 1937 года или ещё не дошли до деревни, или сведения о них до нас не доходили. Мы жили спокойно. Как символ этого спокойствия было гнездо аистов на крыше дома, где жили Жора и Люда. Эта пара прилетала туда ежегодно.

Продолжением лета была практика на машиностроительных заводах в Воронеже. Часть группы – на заводе им. Ленина, часть – на заводе «Коминтерн». Жильё снимали сами у местного населения, но оплачивал институт. Всего в группе было четыре девочки. Мы вместе и жили. А ребята – кто с кем хотел. Дуся жил с Борисом Лесохиным.

Свободного времени было много. Гуляли в большом парке Сельскохозяйственного института, ходили на концерты, где часто выступала Шульженко. Был неплохой драматический театр.

На заводе им. Ленина, где мы были, изготавливались тестомешалки, делительные машины для теста, какие-то дробилки. Тут мы увидели, какие разные требования предъявляются при изготовлении, отделке деталей, при их сборке к внешнему виду машин на экспорт и для внутренней поставки.

Обратно я летела на самолете. Кажется, он назывался «ИЛ-7». В нём было семь мест для пассажиров и один лётчик. На воздушных ямах самолёт проваливался так, что дух захватывало. Двое наших ребят еле шли по аэродрому в Москве – так их укачало. Легче всех перенесла полёт я. Летели всего два часа. Я привезла домой решето клубники. Где приземлялись, не помню. Кажется, где сейчас метро «Аэропорт». Как добирались домой по Москве, тоже не помню. Думаю, что тогда этой ветки метро ещё не было.

Следующее лето мы были на практике в Херсоне, на консервном заводе. Завод был большой и очень хороший, прекрасно оборудованный, и выпускал очень вкусную, высокого качества продукцию: компоты, варенье, халву, овощные консервы и т. п. Часть их, не выдержавшая испытание на длительное хранение, продавалась по низкой цене в заводской палатке. Когда вспоминаю вкус абрикосового компота – и сейчас слюни текут. А какая там была столовая! Мы обедали в столовой ИТР (инженерно-технических работников), но и в рабочей столовой все было прекрасно. Дёшево, много, разнообразно и очень вкусно. Можно было взять на обед одно блюдо, бульон с пирожками, и этого было достаточно: три больших, длинных, сантиметров 15, жареных пирожка с мясом и большая тарелка вкусного золотистого бульона. Некоторые салаты стояли на столах бесплатно.

В городе было дешёвое молодое вино. Некоторые мальчишки напивались. Однажды напилась и Галя Алексеевская. Не так уж много выпила, но рвало её ужасно. Пришлось мне бежать в аптеку, которая была уже закрыта. Мы, четыре девочки, опять жили вместе у одной хозяйки.

Ездили мы на завод на заводском автобусе. Однажды, на пути с завода домой, я была одна в салоне. Водитель задавил собаку. Он так переживал, так переживал!

На заводе мы, действительно, познакомились с разным оборудованием для консервирования: транспортёры, элеваторы, закаточные автоматы, загрузочные, наполнители, автоклавы, печи и т. п. Продукт до консервирования проходит тщательный отбор. У широкого транспортёра, лента которого представляет собой металлическое сетчатое полотно, стоят по обе стороны работницы, которые отбирают некачественный продукт. В производство идёт только полноценный товар. На этом же полотне он и промывается под несколькими густыми душами, после чего идёт на дальнейшую переработку.

Отдельная линия – образования банки из жести. Раскрой листа, сгибание и сварка долевого шва корпуса, изготовление крышек, прикатка дна к корпусу банки. Получившаяся банка идёт на разные наполнители, в зависимости от вида продукта. Потом – прикатывание крышки, и полная банка поступает в автоклавы, где происходит термообработка и стерилизация. Потом – приклеивание этикетки и маркировка. Весь процесс после отбраковки сырья – без прикосновения рук.

В эти годы, 1938-1940, прошли две войны: Польская кампания и карело-финская война. Как ни стараюсь, не могу вспомнить хронологию. В эти же годы, вероятно, до начала Польской кампании, были поездка Молотова в Германию и его встреча с Риббентропом в Москве. Это было поразительно, после всех разговоров о фашистской Германии.

Помню, как после Польской кампании появились заграничные тряпки, разные рассказы о жизни за бугром, о туалетной бумаге и прочем. Тогда у нас в туалетах висели на гвоздике аккуратно нарезанные газетки.

Между прочим, из таких обрывков я, однажды, когда мне было лет 12, вычитала, что 31 августа 1918 года было совершено покушение на Ленина. Это меня поразило ужасно. Все важные даты забыла, а эту помню отчётливо.

Раньше писали, что Ленин помиловал Фаню Каплан. А недавно, в передаче по ТВ было сказано, что её расстреляли. Подвергалось сомнению и то, что стреляла именно она. Но теперь сомневаются во всем, в том числе, в самоубийстве и Есенина, и Маяковского.

Также с детских лет помню, что по приказу Сталина был зарезан Фрунзе. Его заставили оперироваться, якобы по поводу язвы желудка. Эти сведения я услышала в разговорах папы с Исааком Ароновичем. Этот человек почти ежедневно бывал у нас. Жил он в большом доме, который занимал целый квартал, ограниченный Сретенским бульваром, улицей Мархлевского, Бобровым и Фроловым переулками. Этот дом до революции принадлежал страховому обществу «Россия». На что он жил сам, не знаю. Но у него были дети – сын и дочь. Сын был студентом, тоже часто бывал у нас, чтобы подкормиться. Отец ему не помогал

У Исаака Ароновича была еще дочь. Она была химиком и в составе группы получила какую-то премию.

И.А. рассказывал, что в этом доме жил очень известный окулист.

Через много лет я услышала об этом враче от Дусиной двоюродной сестры Яди. Её отец пришел к нему с жалобами на глаз. Врач сказал, что в глазу опухоль, которую надо немедленно удалить, пока она не затронула мозг. Отец согласился. Потом он много лет жил с одним глазом...

Не помню, в каком году, до 1940 или в 1940, т. е. были ли ещё Дуся и Боря дома, у нас появился родственник из второй семьи папиного отца. Ему было лет 30, так что он мог быть и братом, и племянником папы. Это, конечно, было известно, но я не знала. Он был из той части Польши, которая отошла СССР. Он был врач и приехал работать над диссертацией. Рассказывал, что когда он учился в институте, для студентов-евреев были выделены особые места. В знак протеста все лекции они все пять лет слушали стоя. Он рассказывал, что обратился к дворнику своего дома с вопросом: «Ну, теперь ваша власть. Хорошо тебе?» и получил ответ: «Ах, пане, бедному человеку всё ветер в очи».

Был на нём очень красивый свитер. Я обратила на это внимание. На это он сказал, что его связала жена. У нас тогда ручное вязание не было в ходу, появилось через несколько лет.

Зимой 1939-1940 года (если не ошибаюсь) прошла финская война. Зима была лютая, морозы за 40ºС. Но 12 октября 1939 года мы с Дусей поженились. И я не помню, что в эту зиму были такие холода. Знаю, но не помню. Вся процедура – регистрация в ЗАГСе Сокольнического района. Помещался он на втором этаже обычного жилого дома. Регистрация и свадеб, и разводов, и рождений, и смертей – в одной комнате. Отпраздновали у нас на Костянском – его и мои родители, Боря и Мира. А молодёжная компания – у Новиковых. Борю выселили в столовую.

Сразу после нашей свадьбы заболел Володя Березин, двоюродный брат Дуси. Были сильные боли в животе. Татьяна Захаровна пригласила своего сослуживца – врача той же Пролетарской дивизии. Он сказал, что это не хирургия, вероятно, отравление на свадьбе, И только когда вмешался Захар Моисеевич на следующий день или через 2 дня и вызвал скорую, его отвезли в больницу. Это был аппендицит. Время было упущено. Его не спасли.

Если в Польскую кампанию не слышно было о наших потерях, то в Финляндии гибло много, и уже потери были у соседей или у друзей соседей. Так погиб 9 февраля Борис Яхкинд. А 13-го кончилась война. Сейчас самое место рассказать об этой замечательной и замечательно несчастной семье.

Начну с того, что знаю из рассказа их мамы, Марии Ефимовны. Она родилась, кажется, в Пензе. Грамоте не училась, а поступила ученицей в шляпное ателье, но и там учиться не могла, т. к. у неё были частые кровотечения из носа, и она портила работу. Стала работать курьером, относила готовые заказы.

Однажды, вернувшись, она застала всех учениц в подвале. Все смотрели на дворника, который там повесился. Чтобы повиснуть, он в земляном полу выкопал яму – потолок был низок для его роста. Когда Мария Ефимовна подошла, он оборвался и упал на неё.

Она вышла замуж. Родила детей. После революции, в эпидемии сыпного тифа, трое её детей сгорели в тифозном бараке. Муж был на фронте. В каких частях, не знаю. Она с остальными детьми оказалась в Москве, в буквальном смысле, на улице. Здесь их нашёл вернувшийся отец. В день его возвращения умирает старший сын.

Остальных я уже знала. Старший из них, Митя, был много старше меня. Но я помню, как при игре в прятки, он прятался в пустые ящики из-под папирос, и просил ребят не садиться на ящик. Они, конечно, сели.

Он ехал из школы на трамвае. Контролёру показалось, что он без билета, и она столкнула его с площадки. Он попал под прицеп. Насмерть!

Следующая по старшинству – Фаня. Она была старше меня на два года. Однажды она возвращалась с велопробега. Уже почти у дома, на Садовой улице, её сбил грузовик. Была оторвана рука. Руку пришили, она действовала. Но при операции зажали какой-то нерв. Были сильные боли. Руку снова ломали, чтобы освободить нерв. Потом у неё бывали какие-то приступы с кратковременными подскоками температуры. Фаня имела обыкновение выражаться очень выспренно. Всегда казалось – врёт. Но я много раз убеждалась, что она говорила правду. Некоторые люди лгут, но им верят. А другие говорят правду, а им нет веры. В стихотворении в прозе Тургенева есть рассказ о том, как женщина потеряла сына и говорила об этом: «Я едва не лишилась рассудка». Тургенев пишет, что он подумал: «Да ты и не любила сына» А потом оказалось, что она действительно сошла с ума.

Следующий – Борис. Это мой ровесник. Он учился в МЭИ (московский энергетический институт), который находился почти рядом с МВТУ. Когда он был на четвертом курсе, заболел раком их отец. Жили они очень бедно, просто впроголодь. Борис взял академический отпуск и устроился работать на строившуюся Выставку сельского хозяйства, которая потом превратилась в ВДНХ (Выставку достижений народного хозяйства). Это для того, чтобы обеспечить питание отцу.

Отец умер. Борис вернулся в институт. Началась финская война. Мария Ефимовна радовалась, что Борис ещё учится, и его не призовут. А ему по комсомольской линии предложили идти добровольцем. Он не смог отказаться. И погиб. По дороге на фронт он звонил нам из Ленинграда и Петрозаводска, и я с радостью бегала за Марией Ефимовной в квартиру № 5, где они жили. Между прочим, эта война называлась войной Ленинградского округа. Борис погиб 9 февраля, а война закончилась вскоре. Я всю жизнь считала, что 13 февраля. Но недавно (3 марта 2005 г) в передаче по ТВ было сказано, что бои шли весь февраль. Посмотрела в энциклопедии. Оказывается, мир был подписан 12 марта 1940 г.

Оставался младший брат Изя. Он спутался со шпаной и воришками. Но когда погиб Борис, Изя как переродился. Спасая его во время Отечественной войны, они эвакуировались. Там Мария Ефимовна попала в госпиталь с дистрофией. Изя ежедневно приходил и упрашивал его пропустить: «Я только погляжу на маму». Сам он учился в ФЗУ. Однажды все ребята уже вышли из цеха. Изя сказал ребятам подождать его, пока он вернется почистить станок. Его халат попал в циркулярную пилу, его всего переломало, и он умер в том же госпитале.

А сколько раз Мария Ефимовна ломала руки, ноги. Один раз, зимой, оторвался со стены кусок барельефа, и отбил у неё на ноге два пальца. Их ампутировали.

При всех этих несчастьях, Мария Ефимовна и Фаня оставались доброжелательными, готовыми помогать, чем можно.

Уже после войны Фаня ехала из какой-то командировки. В купе все говорили о том, кто их встретит. А молодой парень с перевязанной рукой сказал, что его ни встречать некому, ни жить негде. А едет он на приём в институт Склифосовского. Фаня позвала его к себе. Он жил у них долго, порядка трех-четырех месяцев. Ввязался в какой-то криминал и попал под суд. На суде судья говорил: «Советские люди приютили Вас, делили с Вами последний кусок хлеба, а Вы?». Последний кусок – это буквально. Они, как всегда, жили голодая.

У Бориса была невеста, Лиля. Через несколько месяцев после гибели Бориса она вышла за его товарища. Свадьбу справляли у Марии Ефимовны. Каково ей было!

Жили они с соседями Барановыми, жуткими антисемитами. Немало крови испортили семье Марии Ефимовны. Но когда сама Бараниха тяжело заболела, ухаживали за ней не дочь, не муж, а Мария Ефимовна.

Эта неграмотная женщина – одна из самых уважаемых мною людей.

С упомянутой мной сельскохозяйственной выставкой связан наш семейный анекдот. Мы с Дусей обходили выставку. Заходим в павильон крупного рогатого скота, и я с ходу громко восклицаю: «Боже, какое вымя!» Стоящий рядом какой-то военный басом замечает: «Это бык». Я до сих пор удивляюсь. Сто раз видела быков, таких – никогда более.

Защита дипломов у меня и у Дуси была в один день – предпоследний день защит. И у меня, и у него были проекты закаточных автоматов, но разные. Комиссия объявила, что сегодня – день семейной защиты. Консультантом у нас был хороший инженер Косицын. После войны он был главным инженером в институте, где я работала.

После защиты ко мне подошёл преподаватель теоретической механики, которого я не знала, и сказал, что ему моя защита нравится больше всех.

Потом было распределение на работу. Я имела право первой выбирать из списка возможных вакансий. Нас с Дусей распределили на завод сепараторов, где-то в ближнем Подмосковье. Дусе было всё равно, т. к. ему уходить в армию, а я не помню, почему, по моей ли просьбе или по просьбе института, где директором был наш декан Александр Яковлевич Соколов, но моим первым местом работы был этот институт Продмаш. Этот институт много раз реорганизовывался, менял название. На пенсию я уходила уже из ВНИИ ЭКИ Продмаша, который занимал большое, специально построенное здание на Хорошевском шоссе и второе здание подчинённого ему завода.

В 1940 году институт находился в здании института звукозаписи, на улице, название которой забыла. Она была напротив новой части зоопарка, около площади Восстания. Там интересен был зал, где производились записи: вдоль одной стены стоял ряд колонн, которые наполовину были утоплены в эту стену и могли вращаться. Половина их цилиндрической поверхности по всей высоте была перфорированной, вторая – гладкой. Поворачивая эти колонны, можно было менять акустику зала.

Над фасадом здания, на крыше, стоял ряд скульптур, изображавших не то разных муз, не то учёных. Мне казалось, что они наклонены немного вперёд, и всегда казалось, что сейчас начнется «Гибель Помпеи».

Окно туалета было густо закрашено и всегда закрыто. Оно выходило на двух- или трёхэтажное здание и двор, где жил Ежов. С другого бока нашего здания, за забором, был особняк, где, после возвращения с Капри, жил Горький.

В 1940 году нам показывали первые опыты записи звука на магнитную ленту.

Не помню, после окончания института или в какие-то каникулы, была экскурсия в Ленинград, кажется, на две недели. Поселили нас в самом здании Индустриального института. Может быть, назывался он не так. Были во всех дворцах. В Русском музее не были, но в Эрмитаже – много раз. Но это такой музей, что если там жить, то и тогда не всё увидишь. Нам с Дусей путёвки были бесплатные – премия.

Кроме музеев, интересен и сам Ленинград. На Марсовом Поле запомнилась прекрасная эпитафия погибшим борцам революции: «Не жертвы – герои лежат под этой могилой. Не жалость, а восхищение рождает судьба ваша в сердцах благодарных потомков. Славно вы жили и умерли прекрасно». Говорили, что автор – Луначарский.

Я его при жизни один раз слышала по радио. Я была школьницей. Не помню, о чём была речь, но понятно было, что оратор он отличный.

Было лето 1940 года. Ещё в 1938 или 1939 году, ещё до смерти тети Евы, вышло постановление «партии и правительства» (так, вероятно, только в СССР обозначались государственные законы) о снижении призывного возраста с 19 до 18 лет. Я помню, что, навещая тётю в больнице, сказала ей, что через год братьям идти в армию. Видно, ей было так плохо, что она не реагировала на это. Сейчас (17 апреля. 2006) дочитывая «День М») Суворова, увидела, что раньше призывной возраст был 21 год. Его снизили до 19, а для некоторых категорий до 18.

Правда, тогда армия не была таким пугалом, как в наше время. Ни о каких дедовщинах, ни об эксплуатации солдат офицерами ничего слышно не было. Но война висела в воздухе.

Братья окончили десятилетку. Между прочим, Боря удивительно верно оценивал свои знания. Перед экзаменами не волновался, говорил: «Я знаю на четверку», так «4» и получал. Я же, если экзамены бывали утром, уходила натощак – ничего не могла есть от волнения.

Учился Боря хорошо. Его любили и ученики, и учителя. Он готовился к армии. Перед призывом он уже обходил пешком все Садовое Кольцо.

От допризывников в вузы заявления даже не принимали. Папа спросил у Бори: «Как ты смотришь, если я смогу освободить тебя от армии?». Папа надеялся, что в этом поможет Лачаев. Но Боря ответил, что все идут, и он пойдёт.

Ещё до окончания школы, Боря постоянно ходил на Кропоткинскую наблюдать, как строится Дворец Советов. Там издавалась многотиражка «Д.С.», он её покупал. А мне рассказывал, как там из проката собираются огромные балки. Для этой стройки была разработана особая марка стали «ДС». Ещё до Дворца Советов, на Садовом Кольце, на углу Ананьевского переулка, строился большой жилой дом. Потом первый этаж занимал длинный радиомагазин. Боря и там околачивался. Однажды вижу у него один ботинок разорванный. Спрашиваю, что это. Боря говорит, что на этой стройке ему на ногу наступил грузовик. Ботинок лопнул, слава богу, нога цела.

Вообще, Боря умел попадать в рисковые ситуации. Он был ещё лет 8-9, во дворе меняли асфальт, и старые куски вывозили со двора. Прибегает мальчик с вестью: «Вашего Борю убили». Оказалось, он сел на подводу с кусками асфальта прокатиться. А телега была – самосвал. В подворотне телега на камнях наклонилась, кузов опрокинулся, и куски асфальта свалились на упавшего Борю. Боря живой, но весь в кровавых подтёках.

Ещё раньше, ему было не больше четырёх лет, исчез с улицы. Оказалось, ходил с большими ребятами на Красную Площадь.

7 июня 1940 года Боре исполнилось 18 лет, и чуть ли не в этом же месяце его призвали. Я не помню, что ему подарили в этот раз, но в какой-то из прошлых была история, которая запомнилась в двух аспектах.

Я искала ему для подарка хорошую книгу. Тогда такого острого дефицита с записями в многомесячные очереди и ежемесячным отмечанием, как в послевоенное время, ещё не было. Но купить было непросто. В магазине педагогической книги, что на углу проезда Художественного театра и улицы Пушкина, я увидела «Домби и сын» Диккенса. Я этого автора любила и решила купить. Оказалось, что мне не хватает копеек 40 денег. Я попросила продавщицу отложить книгу на один час, пока я сбегаю домой за деньгами. От магазина до нашего Костянского переулка, по моим теперешним понятиям, далеко. Но тогда – бегом туда и обратно для меня было близко. Продавщица заявила, что у них книг не откладывают. Я стала её упрашивать – у брата день рождения, это подарок. Какой-то мужчина пожалел меня и предложил эту мелочь. Я сперва отказывалась: «Как я Вам верну?», но не устояла и взяла. На книге сделала дарственную надпись: «Дорогому Боре в день ...летия, в счёт будущих заслуг». Папа прочитал и спросил: «А разве сейчас он не заслуживает?» Мне стало ужасно стыдно. Действительно! Наука – думать о том, что значат твои слова, и не говорить ничего ради «красного словца».

Через много лет я опять искала какую-то книгу. Дело было около «Лавки писателей» на Кузнецком. Рядом был длинный книжный магазин. По обе стороны от входа в него стояли две будки телефона-автомата. Я зашла в одну из них позвонить домой, а во второй звонила какая-то женщина. Вижу, к той женщине подошли две девочки, и о чем-то её просят, а она отказывается. Я приоткрыла дверь будки и спросила девочек, что им нужно. Они рассказали, что обегали всю Москву в поисках учебника. Они учатся в техникуме. И вот нашли его здесь, но у них не хватает двух рублей. Просят дать им эти два рубля и в залог предлагают паспорт. Я дала им эти деньги и сказала, что паспорт их мне не нужен, а вот вам мой номер телефона, когда будете в этом районе, позвоните, я скажу вам мой адрес. Это близко отсюда. Два рубля тогда были небольшие деньги – батон хлеба стоил, кажется, 1р 30к. Жили мы уже на Малой Лубянке.

Недели две звонка не было. Но в один вечер звонок раздался. Я сказала девочкам, что мне приятно, что они держат слово, но деньги приносить не надо. Я рассказала, что у меня была такая же ситуация, и будем считать, что мой долг тому гражданину я отдала вам, а вы, при случае, отдадите его кому-то ещё.

Факты эти, конечно, мелочные, копеечные. Но всё же, каждый поступок человека может иметь отголосок и спустя время.

Сейчас, когда пишешь, думается глубже, и, мне кажется, что тогда эти девочки подошли сперва к той женщине, а не ко мне, потому, что она была типично русская, а я – довольно типичная еврейка. Мне было приятно дать им урок интернационализма.

Наступил день призыва Бори на сборный пункт. Мы с Дусей ещё должны были идти в институт, а папа – на работу. Провожать его в шесть утра пошла одна мама. Мы ещё не вышли из своих комнат. Вдруг я слышу, как папа рыдает в голос. Он был умный человек, оценивал обстановку в мире и понимал, что провожает сына, фактически, на фронт.

Борю направили во Львов, а Мишу – куда-то на Дальний Восток. Родня жалела Мишу: далеко. А я понимала, что, чем ближе к Германии, тем опаснее. Мы получили от него пару писем. В одном он, помнится, писал, что был в гостях у какой-то еврейской семьи. Потом Борю перевели в Киев, в школу санинструкторов. Было это в приказном порядке или по желанию – не знаю. Из Киева он регулярно писал и прислал свои фотографии в военной форме.

Я забыла сказать, что в один из дней рождения папа подарил Боре свои карманные часы, очень известной швейцарской фирмы «Омега». Часы тогда были далеко не у всех взрослых, а тем более, не у всех школьников. Уходя в армию, Боря их оставил папе. Всё он берёг для жизни после демобилизации.

После защиты дипломов Дусю тоже скоро призвали. Это был конец июля или начало августа. Провожали всех институтских: и наших, и бауманцев, и МЭИ-шных, вместе – это один районный военкомат. Проводы были вечером на вокзале, кажется, на Ленинградском. Провожали родители, жёны, друзья. Народу – полный перрон. Многие плакали. Я не плакала, я вообще не умею плакать от боли и горя, разве только от умиления над книгой, в театре или кино. Но красные огоньки на последнем вагоне уходящего поезда, мне долго виделись наяву.

Первое письмо было из Ржева. Это был полк дальнобойной артиллерии резерва главного командования. Эти пушки по диаметру ствола и дальнобойности были самым мощным из имеющегося оружия. Всё, что будет дальше об армии – это по рассказам и письмам Дуси.

Дуся попал в первую батарею, о чём я уже писала. Назначили его вычислителем. Он должен был выдвигаться вперёд батареи настолько, чтобы видеть попадание снарядов, и с помощью таблиц, карандаша и линейки, вычислять корректировку огня.

Командиром у них был полуграмотный парень. Ребята над ним подшучивали и даже издевались. Скоро его заменили, и дали человека интеллигентного и одарённого. Это был Старосельский. Имя не помню. Его отец до революции был губернатором Тифлиса. Я, спустя годы, читала о нём в «Новом мире». Что, точно не помню, но что-то положительное и неординарное. Мать в те же годы сотрудничала с Лениным за границей.

Военным министром в те годы был Тимошенко. Он требовал выбирать для обучения солдат наиболее трудные условия. Согласно этому приказу, в самую мерзкую осеннюю погоду или в самые лютые морозы Дусе приходилось часами, лёжа на земле, чертить свои графики корректировки огня.

Примерно недели за две до 7 Ноября, весь полк был привезён в Москву для подготовки к военному параду. Разместили их в каком-то из московских парков в палатках. Мы (т. е., я, Софья Захаровна и кто ещё, не помню) ездили туда каким-то наземным транспортом от метро «Кировская». Такие встречи, конечно, были праздником, но не сказать, что очень весёлым. Военная жизнь давалась Дусе тяжело, особенно эти палатки. Уже на дворе глубокая осень, холодно и сыро. А в палатке – вонь от нестиранных портянок и теснота.

Дуся рассказывал, что им предлагали в добровольном порядке поступать в разные военные училища, чтобы быть кадровым военным. На моё предположение, что, может быть, стоит – это сразу в нормальные условия жизни, Дуся сказал: «Ну уж, нет! Отслужу два года, но вырвусь из этого ада».

7 Ноября Дуся позвонил, что их полк стоит на улице Горького, около диетического магазина (не помню, был тогда уже этот магазин) или кафе «Север». Это между проездом Художественного театра и Охотным рядом.

Мы все пошли туда. Дуся часто отходил от орудия и стоял с нами. Но скоро войска двинулись, и больше мы не виделись до майских праздников 1941 года.

В тот год получалось не два дня на Первое мая, а три или четыре. Это был, действительно, праздник. Дуся с великим трудом снял комнату в благоустроенном доме. В квартире больше никто не жил. Я приехала накануне. На следующее утро мы сняли номер в гостинице для Новиковых. Софья Захаровна привезла домашней еды, погода прекрасная, по-летнему тепло. В гости приходили знакомые – Гоша Страхов, Юра Кульжинский.

Дуся рассказывал о жизни в армии. Рассказывал, как они забавлялись. У Гоши Страхова был очень высокий женский голос. Когда готовились к выкрикиванию «Ура!» на параде, они, договорившись заранее, по команде «Ура!» все молчали. Раздавался один Гошин голос.

Старосельский был очень музыкальный, и, вероятно, учился музыке, и под его руководством в батарее был создан хор. Однажды, когда они, возвращаясь с учений, пели, проезжавший мимо командир полка вышел из машины и объявил им благодарность – «Хорошо поёте!»

Когда ребята, общаясь со Старосельским во внеслужебное время, делились планами на будущую жизнь, он говорил: «Ребята, не о том мечтаете. Война на носу. Мечтайте вернуться живыми».

Когда я была в эвакуации в Саратове зимой 1941-1942 года, было первое «важное сообщение» не о том, что «наши войска, отходя на новые рубежи, оставили город N», а о первой победе. Был отбит город Ельня. В этом бою погиб почти весь этот полк. Уже после войны, собираясь, ребята делились сведениями. Погиб и Старосельский. Об этой победе был большой подвал в газете. Автора не помню. Но в этот подвал было включено стихотворение Маршака о тех, кто вызвал огонь на себя – Аронсон с Орловым.

Но первая батарея почти вся сразу после начала войны была расформирована: многих послали военпредами на заводы, выпускавшие военное оборудование или его детали; часть – в другие войска, не на передовую. Дусю послали командиром зенитной батареи в Ярославль.

Но пока, как поёт Кобзон: «Был май сорок первого года. Все ещё живы, все ещё живы». Последнее время он перестал исполнять эту песню, а зря.

Кажется, 1 сентября кончился мой отпуск после окончания вуза, и я пошла на работу.

В первый день, ещё до начала рабочего дня, я застала двух инженеров, возмущавшихся своими окладами. Не помню, какие суммы они называли. Мой первый оклад был 500 руб. Один из этих двоих говорил, что лучше работать сапожником или дамским портным. А в другой стороне комнаты женщина добивалась по телефону в справочной номера телефона «конторы по половым вопросам». Оказалось, она – завхоз, а где-то на паркете было несмываемое пятно.

Потом пришёл директор А.Я. Соколов, который распорядился придать меня отделу Нилова. Забыла, как его звали. Человек он был симпатичный, и мы скоро нашли взаимопонимание. Он почти сразу привлёк меня к подработке, которую делал – дать заключение о проекте какой-то машины. Надо было написать «к халтуре». Тогда это так называлось. Но на самом деле эти работы часто делались более добросовестно, чем те, что в рабочее время. Это был элемент «проклятого капитализма», т. е. личная заинтересованность в хорошей оценке твоего труда, чтобы дали ещё.

Потом, уже в рабочее время, мне дали определить причины аварии на дрожжевом заводе. Там разорвалось кольцо, стягивающее все элементы и корпус дрожжевого сепаратора. А был он, точно не помню, но диаметром сантиметров 70-80. Конические тарелки из тонкой жести, быстро вращаясь, летали по всему цеху. Не помню, пострадал ли кто-нибудь из персонала. Но это очень опасно.

Написала полный отчет и сдала работу. Вдруг Соколов меня вызывает: «Читайте, что Вы написали». Я читаю и не вижу никакого криминала. Наконец, он сам ткнул мне пальцем. Везде, вместо «барабан» было написано «баран».

В это время, до начала моей трудовой деятельности или сразу после начала, вышло постановление о том, что за прогул или за опоздание на 20 минут и более работника отдавать под суд. На работу я ездила по Садовому Кольцу, от приёмного покоя института Склифосовского до остановки «Площадь Восстания». Это что-нибудь около 1/5 или 1/4 всего Садового Кольца.

В один день на троллейбусной линии произошла авария. Когда я подошла, на остановке скопилась куча народа. Правда, по той же линии шли автобусы. Но влезть в них не было никакой возможности, их с бою брали мужики. Я побежала. И бежала без остановки до самой работы. Но всё равно опоздала. Правда, в этот раз никаких наказаний не было.

В нашем отделе работала инженер Мария Ивановна. Фамилию не помню точно. Она была женой министра (может быть, зам. министра) среднего машиностроения. Но все знали, что среднее – это военное. Один раз она пришла на работу без юбки. Сняв пальто, заметила, что в спешке не надела. Пришлось одолжить у кого-то из копировщиц халат и в нём работать.

В это же время в деревне судили и арестовывали за сбор колосков, оставшихся на полях после уборочных машин. Как же! Надо же было кому-то рыть каналы.

Потом говорилось, что война была неожиданной. Не знаю, как в других городах, но в Москве явно шла подготовка к войне: сносились разные деревянные постройки, с чердаков убиралось всё горючее и завозился песок. В магазинах ещё не сильно, но повысился спрос на продукты длительного хранения.

4 или 5 июня мама уехала в Киев к Боре. 7-го ему исполнялось 19 лет. В этот день они сняты вдвоем. Мама потом говорила, что начальство Бори удивлялось её рассказам об этих подготовках. У них ничего не чувствовалось.

Примерно в мае меня вызвали в отдел кадров нашего министерства по вопросу о переводе меня на какую-то другую работу.

Я волновалась, не хотелось уезжать из Москвы. Писала об этом Дусе. Но вызов был на 21 июня. Тогда суббота была рабочим днём. Дело кончилось направлением на завод, где-то близко от Москвы. Кажется, механический завод в Малаховке. Вечером я ему об этом телеграфировала.

А утром, после речи Молотова, я опять пришла на этот телеграф на Сретенском бульваре. Хотелось хоть какой-то, хоть эфемерной, связи с Дусей. Я подала телеграфный бланк с такими словами: «Выше голову, родной». Телеграфистка меня узнала и говорит: «Вы вчера подавали другую телеграмму». Я сказала, что, да, другую – другое время, другие слова.

Мирное время кончилось.

22 июня 1941 г.

Воскресенье. Я уже проснулась. Родители тоже из спальни не выходили. Я лёжа читаю рассказы Джека Лондона. Радио в столовой не выключено, но приглушено. Очередной рассказ «Трус Нигер» о войне. Слышу объявление: «Через два часа (время, может быть, было другое) будет чрезвычайно важное сообщение».

Сразу понятно – война! За эти два часа объявление периодически повторяется.

Поднимаю папу. Наконец выступает Молотов. Без объявления войны Германия бомбила города – идёт перечисление, но я помню только Киев. Немецкие войска прошли на советскую территорию.

Первая мысль, даже не мысль, а ощущение – жизнь кончена. А самых дорогих нет рядом. Я уже писала, что отправилась на телеграф – писала Дусе.

Но самая острая острота кратковременна. Тупится из любой стали нож, притупляется горе, острая радость очень скоро превращается в обыденность. Пока человек не умер – он живёт.

Начали завешивать окна для затемнения, наклеивали бумажные кресты на стёкла окон. Они, якобы, спасут от разлетания осколков. Заметные здания, которые могут служить ориентирами для вражеских лётчиков, маскируются, всё перекрашивается. Особенно маскируется Кремль, Красная Площадь, центр. Но я сама их не видела. Ещё до войны, проезжая с работы через Москворецкий мост и дальше, мимо Библиотеки им. Ленина (дом Пашковой) слева, Манеж справа, а дальше – Кремль, всегда думала, даже Дусе писала об этом: «Неужели эта красота будет разрушена!»

Очень скоро у папы в главке объявили об эвакуации в Саратов. Я начала хлопотать о возможности уехать с ним. В отделе кадров министерства мне дали направление на машиностроительный завод «Универсаль» этого министерства в Саратове. 4 июля мы уже уехали из Москвы. Тревоги при нас были, но бомбёжек, кажется, ещё не было. Уже после войны я читала книгу Марка Галая «Первый бой мы выиграли». Мне кажется, он был 20 июля.

Не знаю, в первый ли бой, но до нас в Саратов доходили слухи, что пострадало здание ЦК партии на Ногинском бульваре, театр Вахтангова и др.

От начала войны и до отъезда, т. е. за 12 дней, от Бори не было ни одного письма. Мы уже беспокоились – он был в Киеве санинструктором, т. е должен был оказывать под огнём помощь раненым. Вместе с нами беспокоилась и Мария Ефимовна. Нет, не притворялась, а искренне волновалась. Это чувствуется.

Багаж был большой, т. к. ехали пароходом по Москве-Волге. Пропуск гласил, что дан гр. Канель для проезда с семьёй из 4 чел. на пароходе «Рылеев», отправляющемся 4 июля в 17 часов от главной пристани Нижние Котлы. Я чувствовала себя главной силой семьи в физическом отношении, обязанной заботиться о стариках-родителях, хотя им было по 51-му году. По теперешним понятиям – молодые люди.

Почему пропуск был на четверых – понятия не имею. Может быть, папа мечтал, что приедет Боря или Дуся. А может, количество багажа допускалось по норме на человека.

Багаж собирала и паковала тоже я. Везли очень много. Всё необходимое для жизни: всю одежду, постель, бельё постельное и носильное, обувь, часть посуды, кажется, и часть или все отрезы «на чёрный день». Особенно ценными оказались в годы эвакуации 3 пары мужских валенок и галоши. 2 пары валенок были светлые, войлочные, подшитые. Ремонтом обуви всему дому занимался сапожник, живший в подвале нашего дома. Одна пара была чёрная, фетровая, новая. Зачем они у нас оказались, непонятно. Возможно, я путаю, и они были приобретены уже в Саратове. Но уже много лет после войны, я их сушила и убирала на антресоли. Отношение к ним, как к большой ценности, осталось.

При посадке я проскочила из первых и места заняла хорошие. Но пока вошли родители, эти места заняли другие люди. Я пыталась протестовать, чем поставила папу в неловкое положение. Оказалось, что эти люди – его начальство, которое вовсе не относилось к нему, как к немощному старику.

Поселили нас в посёлке крекингзавода им. Кирова. Посёлок назывался Соцгород. Нас просто вселяли в квартиры местных жителей, которые работали на самом заводе или как-то были с ним связаны.

Нас вселили в квартиру, которую занимал директор ФЗУ (фабрично-заводское училище, это меньше, чем техникум), его жена и их внук четырёх лет. Их зять был лётчиком, и дочь уехала к нему.

Дома были пятиэтажные, без лифта, но с большими квартирами, кирпичные. Не помню, были ли там ванные комнаты, т. к. горячей воды не было. О такой роскоши в то время не было и понятия. Туалет с канализацией был. Не помню даже, был ли газ. Кажется, готовили на электроплитках.

Помню, что стирала я на кухне в корыте. Отапливались дома паровым отоплением. Зимой батареи обогревались острым паром, который использовался на заводе. К нему по очереди подключались дома. Дотронуться до батарей было просто опасно. Это подключение часто продолжалось до тех пор, пока жильцы не начинали вопить по телефону: «До каких пор вы будете нас жарить?»

Папа иногда не выдерживал, выбегал на мороз, на улицу. И заработал себе воспаление лёгких. Но поправился.

Четырёхлетний наш сосед был очень славный ребёнок. Говорил он плохо. «Ишистам зюбы» значило, что его папа даёт фашистам в зубы. Но всех моих родных он узнавал на любых фотографиях, даже среди снимка школьного класса, или рабочего коллектива папы, или пионерского отряда. У них с нами были одинаковые маслёнки. Когда он видел масленку у нас на столе, сразу бежал проверять, стоит ли она у них в шкафу. Дед с бабкой были примерно возраста моих родителей и тоже люди приличные. Но жена всегда удивлялась, что всё делаю после работы я, а не мама. Хотя это было не очень справедливо. Мама по многу часов выстаивала в очереди за продуктами, которые давали без карточек, сверх них. Чаще всего это был хороший хлеб с начинкой из моркови, картошки, лука. Назывались они кухами. Один раз она потеряла сознание. Вообще она ужасно похудела. Потеряла ~20 килограммов.

По приезде я пошла с направлением на механический завод. На руках у меня была просьба главка отпустить меня на крекингзавод. Т. к. на том заводе жилья для меня не было, меня отпустили. Меня направили конструктором в отдел главного механика с окладом 650 рублей.

Привожу выписку из расчётной книжки за 1 месяц. Удивляет, что там нет графы «Заём», а есть «Лотерея»:

аванс – 256 руб.

подоходный налог – 21,50 руб.

культ. сбор – 19,05 руб.

лотерея – 52 руб.

дополнит. подоходный налог – 65 руб.

фонд обороны – 23,32 руб.

к выдаче – 213,42 руб.

В первый день зам. главного механика Виктор Яковлевич Дель пояснял мне схему крекинг-процесса. В это время к нему подошли и отдали извещение о гибели на фронте его старшего брата. Через короткое время началось выселение. Но факт гибели брата не помешал выслать его и его семью вместе со всеми немцами Поволжья. Мне кажется, он и языка немецкого не знал больше школьного курса, и жена, кажется, русская. Впрочем, не знаю. Но когда он пришёл прощаться, все мы чувствовали себя очень неловко. Я получила от него в подарок тетрадку с надписью: «Умнице Новиковой».

Выселение проходило очень спешно. Кажется, за 48 часов. Но не уверена. Оставались открытые дома, мычали недоенные коровы, в подвалах заготовки на зиму. Весь организованный немецкий быт с их чистотой. Сомневаюсь, что дома захватывались стихийно. Вероятно, распределялись начальством. Но пока суть да дело, пограбили всё, вероятно, порядком. Но это мои догадки. Я сама ничего такого не видела и даже разговоров не помню. Республика немцев со столицей в городе Энгельс была на другом берегу Волги.

Много немцев работало и жило, естественно, и в Саратове и его пригородах. Высылали не семьями, а мужчин в одно место, женщин – в другое. Картина тяжёлая.

Сейчас довольно часто слышны немецкие фамилии, когда речь идёт о хорошем колхозе или о мэре города. Это те высланные немцы или их потомки. Они и там сохранили свои лучшие черты. Хотя многие, думаю, большинство, уехали в Германию.

Главный механик Левченко жил в нашем же доме. Его жена, Серафима Николаевна, и я сразу были зачислены в команду самообороны. Моя роль была – телефонистка на командном пункте. Её роли не помню. А в общем, она была в отделе охраны труда. Мы обязаны были по тревоге являться на командный пункт. Кроме того, мы должны были периодически дежурить ночью в конторе. Для этого у нас были спальные принадлежности, которые стелили на стол. Первое время мы удивлялись, кто по ночам так топает по коридору. Оказалось, это крысы. Спать стало страшно.

Тревоги обычно не объявлялись. Сперва начинали стрелять зенитки. Я спала раздетая – при нашем отоплении иначе нельзя. Но при первом выстреле я вскакивала и успевала одеться и выбежать минуты за две, не более.

Мы с Серафимой Николаевной бежали всю дорогу. До здания конторы метров 700-800. Сперва асфальтовая дорожка через лесное насаждение, в конце которой была проходная завода. Но нам дальше, вдоль глухого заводского забора до конторы, и там на второй этаж. Когда бежишь, рядом падают осколки от зенитных снарядов с характерным звуком громкого плевка на асфальт. Начальник цеха водоснабжения бегал с тазом на голове.

Мой телефон был связан с наблюдательными вышками. Мне сообщали о летящих самолётах, где, в каком направлении. Но это было не так страшно. Гораздо страшнее были сообщения о сигнальных ракетах, которые окружали весь район. Одна из таких ракет была пущена с крыши заводской ТЭЦ (теплоэнергетический центр). Когда мне требовалось туда пройти, нужен был спецпропуск, хотя по заводу я ходила свободно – пропуск был. Это значит, что пускал эти ракеты кто-то, кто днём с тобой здоровается.

А район наш имел большое военное значение. Наш завод поставлял бензин и другие продукты крекинга нефти. Почти рядом, две-три остановки трамвая, завод «Шарикоподшипник», очень скоро ставший единственным, оставшимся на неоккупированной территории. Ещё пара остановок – завод «Комбайн», на котором собирались самолёты. Перед заводом – испытательный полигон. Слева от нашего завода – мост через Волгу. Зимой 1941-1942 года по нему день и ночь шли войска на Сталинград.

Кроме того, около завода были вырыты большие котлованы. Когда началась война, решили создать в земле ёмкость для запаса нефти, на случай перерыва в снабжении ею завода. Но не успели. Нефть поставлялась по Волге из Баку нефтеналивными баржами, как и раньше. В этих котлованах легко было прятаться кому угодно. До войны я скептически относилась к разговорам о шпионах и диверсантах. Но после моей работы на этом телефоне в штабе самообороны, отношение изменилось. Особенно удивительными были рассказы Дуси, после его демобилизации. О них потом.

В обязанности дежурных входило отвечать на телефонные звонки.

Надо сказать, что Соцгород был хороший бардак. Все со всеми перероднились, мужья с чужими жёнами и наоборот. Наш директор Майоров был тоже хороший кот. После работы он направлялся в посёлок. А на звонок жены следовало отвечать: «Он в цехах». У Майорова было повреждено крыло одной ноздри и кличка его было «Ломоносов».

Как только мы приехали на место, я послала письма с нашим адресом Боре и Дусе. Скоро стали получать письма и от них. В первом письме Боря писал, что никто у них в школе не верил, что началась война. Их вызвали на аэродром помогать раненым. Но и там они считали, что это случайные жертвы учебной стрельбы. Только после выступления Молотова поверили в то, во что так не хотелось верить. Он писал, чтобы мы оплачивали квартиру, чтобы её не потерять. Он всё заботился о жизни, когда вернётся. Потом он писал, что они стоят где-то у реки. У них пока спокойно.

Только что перечитала все Борины письма от 06.6.1941 до 10.9.1941. Они все сохранились. Прочла, что не где-то у реки, а охраняли мост через Днепр, и при одном налёте было убито 4 человека. После 10.09.1941 писем от него не было. Потом пошли только ответы на мои и папины запросы о его судьбе. Всё «сведений нет», «сведений нет». Я первая получила ответ на адрес завода, что он пропал без вести. Накануне у папы в трамвае украли те часы, которые Боря боялся сломать в армии и оставил папе. Лет через 25 была ещё одна пропажа часов и горе после этого. Так у меня пропажа часов стала дурной приметой.

Последние извещения уточняли место, где это произошло – в сентябре месяце в районе Борисполь-Барышевка. Но я помню другое извещение, где указывался только район Барышевки. Я до сих пор считала, что дата в извещении была 26 августа. Откуда она у меня взялась, не знаю. Но его письмо от 10.09.1941 подтверждает сентябрь.

Тогда ходили слухи, что в боях за Киев было взято в плен огромное количество наших солдат. Этой участи для него я боялась больше всего. «Пропал без вести» – это ещё не похоронка. Тень надежды оставалась, но именно тень.

До войны папа пытался приобщить нас с Борей к еврейской грамоте и еврейской культуре. Купил нам азбуку, толстый альманах еврейской литературы на русском языке дореволюционного издания. Назывался, кажется, «Восход». Грамоте учиться мы отказались: «Зачем? Национальные различия стираются». Дураки.

Но альманах я прочитала. Там были проза и стихи еврейских классиков. Кое-что в переводе, кое-что в оригинале. Ничего не помню, кроме одной баллады.

В местечке умирает раввин. Прихожане ходят с подписным листом по домам, и каждый еврей пишет, сколько из своей жизни он жертвует раву: день, неделю, две недели... Одна девушка пишет: «Всю оставшуюся жизнь». Она умирает, а раввин живёт. Живёт и мучается, он заживает чужую жизнь. Вот девушка выходит замуж. Вот рожает детей. Женит их, растит внуков. И, наконец, умирает. И он с радостью умирает тоже.

После этих извещений я поняла чувства старого раввина. Не то, что я заживаю его жизнь, но когда ем, обязательно думается: «А он, может, голодает». Одеваешься в мороз – что мёрзнет. Каждая положительная эмоция как будто за его счёт.

Через много лет, когда умирал Никулин, в газете появилась заметка о том, что девочка обратилась к ребятам, любившим этого клоуна, жертвовать ему часть своей жизни. Меня это поразило. Я думаю, что она не могла это придумать. Думаю, она слышала о таких делах в семье. Не знаю, существует ли такое в христианских приходах. Возможно, она слышала об этом в еврейской семье.

Папа ещё до войны часто говорил нам с Борей: «О чём вы можете судить, когда не видели другой жизни». Он рассказывал, как на Урале у него был старый портной, который говорил, что вот уже третью жену «донашивает». У него был сын лет 12-ти, который, слушая их воспоминания, возмущался: «Ну как можно жить без карточек? Я приду в магазин, куплю всё масло, а другим ничего не оставлю!» «Вот и вы вроде этого мальчика», – заключал папа.

А война шла, и шла совсем не так, как нам обещали и как мы ожидали. Где это «ни пяди своей земли...», не пяди, а тысячи километров да по всему фронту. Не потому ли, что мы сами нарушили первую часть этого лозунга: «Чужой земли не хотим!»

Читая Суворова, становится понятным и стремительное движение немцев. Не к той войне готовились. Танки, пригодные для гонок по автострадам, разрушенные укрепления на старой границе и их отсутствие на новой, разминированные минные поля для возможности наступления наших войск, отсутствие квалифицированных военных – на 80 % выбиты или сидят в лагерях и т. п.

Начали приходить письма от Дуси. Он, как я уже писала, попал зенитчиком в Ярославль. Сразу ли командиром батареи или был назначен после – не знаю. В эту же батарею попал Серёжка Кощеев. Он учился с нами в МВТУ, но на факультете грузоподъёмных машин.

Письма от Дуси сперва приходили регулярно. Но вдруг месяца три писем не было. Я приходила домой, ложилась и лежала, не разговаривая. Только неотложные бытовые обязанности кое-как выполняла, да бег по тревоге на свой пост. Потом пришло письмо – конверт Дусин, его почерк, а в конверте чужие письма за все три месяца.

Я поняла, что это девочки в военной цензуре устраивают себе сериалы (такого понятия тогда не было) из чужой переписки. Когда я два раза ездила к Дусе в Ярославль, думала, найду этих мерзавок. Но было не до них.

В письмах он писал в основном только о бытовых делах, о том, были ли налёты, и другие сведения, о которых можно было прочитать в газетах.

О его жизни я узнавала только при встречах и после войны. А встречи были два раза в Ярославле, я приезжала, и два раза в Москве – он приезжал.

Так что, я пока опишу нашу жизнь в Саратове, а потом то, что узнала из его рассказов.

Страшная война имела свои запоминающиеся счастливые моменты. Каждое важное сообщение по радио собирало у уличных громкоговорителей толпу народа – толпу единого народа, где каждый чувствовал себя членом большой семьи. А если сообщения были об успехах, счастье было общим. О первой победе под Ельней я писала. Но 12 декабря 1941 года было объявлено, что 6 декабря началось и развивается контрнаступление наших войск под Москвой. Подробностей я не помню, но это был настоящий праздник.

Первые годы войны праздников почти не было. Но и горе было общим. На крекинге мы прожили один год и два или три месяца. За это время фронт так приблизился, что началась подготовка к обороне Сталинграда. В это время вспомнилось то, чему мы очень удивлялись перед самой войной. Был такой мальчик Йоська Эпштейн. Его старшие сестры и их мужья не то работали, не то имели какое-то другое отношение к Госбезопасности (или ГПУ – не помню, как тогда называлась эта контора). Некоторых из них послали в Сталинград изучать оборону Царицына времен Гражданской войны.

Йоська в детстве бывал в нашем дворе и принимал участие в наших играх. Была у него «заячья губа». Они с Дусей были в армии часть времени вместе. После войны ходили слухи, что Эпштейн был большим начальником в китайской армии.

Я уже писала, что мимо нашего дома день и ночь сплошным потоком шли войска под Сталинград. Мы носили им воду и кое-что поесть. Они мылись у нас в бане. Вероятно, по ночам. Один раз я, придя из бани, обнаружила у себя на чёрном бюстгальтере серую мошку. Показала маме, она испугалась. Это была бельевая вошь. Я таких никогда не видела, только в пионерских лагерях головных вшей. Но они чёрные. Надо сказать, что за время войны не было массовых эпидемий тифа, несмотря на то, что мыло было дефицитом. На всех дорогах, железных и водных, были санпропускники, где люди мылись, а их одежда за это время прожаривалась. Без справки из такого заведения не продадут и не прокомпостируют билет на пересадках.

И у нас перед зданием конторы тоже стали рыть окопы. Я и Серафима Николаевна в наших отделах были одни без маленьких детей. У Серафимы Николаевны дочь была уже в 9-м классе. Вот нам и приходилось отдуваться за всех на таких мероприятиях. Мы начали протестовать. На это одна женщина из моего ОГМ сказала: «Юдифь Давидовна, когда у Вас будут дети, а мать Вы будете сумасшедшая, Вы меня поймёте». После я часто вспоминала её слова. Даже уже бабушкой, видя в метро прилично одетую женщину с плакатом: «Сыну нужна дорогостоящая операция. Помогите!» всегда думала, на 80 % – врёт. А вдруг правда? А если я попаду в такую ситуацию, а денег взять негде – пойдёшь просить.

Я всегда знала, если бы мои дети голодали по-настоящему, я, не задумываясь, украла бы хлеб. Вообще, «не суди» не потому, что «не судимым будешь», а потому, что судить имеешь право, только побывав в шкуре осуждаемого.

А копать окопы в рост человека ужасно трудно. Надо воткнуть лопату в землю, отвалить её и выбросить на такую высоту. Сперва высота не велика, но к концу – в рост человека.

Папин главк тоже вывели на какие-то земляные работы. Один его сослуживец, Филлер, живший в нашем же доме, ничего не делал, только ходил и пошучивал. Был он папиного возраста и выглядел прекрасно. Я очень злилась, что папа работает, а он – нет. Папа сказал, что он больной человек. Я не поверила. А он действительно, скоро по возвращении в Москву умер.

Жена у него была потолще, чем я сейчас. Она часто говорила: «Спина (голова, грудь) болит, не знаю, почему!». А он отвечал: «Не знаешь – смотри в паспорт». Это выражение у меня от него.

Весной 1942 года желающим роздали участки земли под картошку. Я начала копать и бросила. Этот труд оказался не для меня, хотя другой физической работы я не боялась.

Скоро в Саратов приехала Лия с дедушкой, а потом тётя Циля с сёстрами Любой и Аней. Лия поселилась в деревне Князевка, что на спуске к Волге и близко от крекинга, а где Циля с сёстрами – не помню. Аня устроилась работать на завод «Шарикоподшипник» в отдел снабжения. От неё зависело, получит ли тот или иной снабженец завода подшипники. Машиностроительные и ремонтные заводы в них остро нуждались. Я уже писала, что этот «Шарик» очень скоро остался единственным. Аня могла озолотиться от явных и скрытых взяток, которые ей предлагали. Она не брала ничего. И они трое голодали. Работала ли Люба – не помню. Но Аня скоро, ещё до нашего отъезда из Саратова, заболела и умерла. Диагноз был – туберкулёз брюшины. За время работы она заслужила уважение сослуживцев. Они ходили в больницу, приносили еду.

Я уже писала, что после убийства Кирова и ареста обоих родителей, Дину Блискавинскую выселили из Москвы, и она с сестрой и мужем переехала в Саратов. Я её нашла, и несколько раз была у неё. Лёшка был в армии. На фронте или нет – не знаю. У неё была уже дочка, которой было года полтора. Условия жизни были ужасные. Квартира без всяких удобств, отопление дровами и все связанные с этим заботы.

Вообще, надо сказать, что наша семья, по сравнению со многими, жила прилично. Это благодаря тому, что через главк его служащие получали в больших количествах мыло, папиросы и другое для обмена непосредственно на продукты или для продажи. Не голодали в буквальном смысле, но всё же голодали. Все очень исхудали.

В столовой завода нас кормили соевыми котлетами, соевым рассольником, соевой кашей. Я носила эти блюда домой. Сверху на рассольнике застывал соевый жир. Это такая гадость! Но старались есть. Подстёгивало сознание, что это калории, что надо. С тех пор соя для меня – нечто неприятное. Но на дом приносили по сносной цене молочные продукты. Такую ряженку, как там, я никогда больше не ела. Её наливали, как молоко, литрами. Консистенция была, как не очень густая сметана. А вкус! Язык проглотишь!

Да и жили в тепле и с удобствами. В конторе довольно часто продавалось кое-что съедобное. Главным образом кухи, о которых я писала. Но доставались они, в основном разному начальству. Иногда доставалось и служащим конторы. Заводские рабочие не получали.

Я как-то на открытом партийном собрании сказала, что стыдно вам, коммунистам, нести полные сумки. Живёте с мужьями, у всех броня, и тут не ограничиваете себя. А на заводе женщины, у которых мужья на фронте, а на руках дети, не получают ничего. Меня подняли на смех.

Через несколько месяцев моей работы у нас появился новый главный инженер. Может быть, его должность была другой. Он был из Уфы, с такого же крекинга. Он приехал один, устроился и ещё через какое-то время поехал за семьёй. Только он уехал, бомбили наш район.

До этого дня (дату не помню) Саратов бомбили, но не наш район. В этот день мы с Серафимой Николаевной бежали под особенно сильным зенитным огнём. Нас нагнал начальник одного цеха Ванцкевич, молодой, симпатичный мужчина. Около заводской проходной он обратился к нам: «Девочки, переждите в проходной, вам что, жизнь надоела!» Но мы побежали дальше. Скоро воздушную тревогу отменили. Все пошли на свои рабочие места. Но кто-то, глядя в окно, сказал: «Что-то случилось!». Действительно, около здравпункта – народ и машина Майорова.

Потом оказалось, что во время тревоги в одном из аппаратов перелилась нефть. Но у всех аппаратов устроены такие приёмники, которые не позволяют нефти разлиться на территории. Это и огнеопасно, и нефть пропадает. Такой приёмник был и у этого аппарата. Сделан он из кирпичной кладки. Ванцкевич (это было в его цеху) сел на край этой кладки, чтобы закрыть расположенный внизу вентиль и прекратить поступление нефти в аппарат. Кирпичная кладка обвалилась, и он так, на корточках, сел в нефть. А нефть была – 60ºС. Жена Ванцкевича, очень опытная медсестра, в эту смену не работала в здравпункте. А другая оказала первую помощь, но не ту, что надо. Бедный Ванцкевич промучился в больнице около двух месяцев и умер.

Говорили, что Майоров ни разу его за это время не навестил. Между тем, когда болел ребёнок сотрудника главка, он принимал горячее участие. Это был ребёнок не очень уж молодой пары. Ему было три года. Он болел корью. Во время тревоги все выходили в подъезды. Вышли и они. Их подъезд был сквозной. Сквозняк. Результат – воспаление лёгких. При кори оно и так часто бывает. Майоров доставал лекарство. Но ребёнок умер. Судить Майорова не берусь, но выглядело это некрасиво.

Не помню точно, в эту или в другую тревогу, но вскоре бомба угодила в «Шарикоподшипник». Вероятно, в другую, т. к. та была утром, а огонь над «Шариком» я увидела в окно ночью, ещё до того, как выбежала из дома.

Я пошла к нашим телеграфисткам, узнала у них адрес нового главного, и через них же послала телеграмму. А параллельно отправила открытку. Открытка дошла, телеграмма – нет. Открытка пришла в день, когда они уже собирались уезжать. Подумали и решили – семье остаться. Текст был такой: «У нас началось веселье. Мы пока не пострадали, в отличие от нашего соседа». При штампе с адресом почтового отделения понять, о чём идёт речь, было можно. Главному это было ясно. Но я имею в виду разведчиков. Да и тайны никакой нет. Лётчики и сами видели.

По возвращении главный меня благодарил.

В механическом цехе нашего завода выполнялось несколько военных заказов: луки для кавалерийских сёдел и доски к ним же. Лука – это изогнутая трубка с расплющенными концами для крепления. Я проектировала штампы для этих лап; какие-то детали самолётов для завода «Комбайн», о них я ничего не знаю; станковые миномёты и сварные станины к ним. Для измерения диаметра ствола миномёта нужны были калибры. Их я ездила заказывать на завод фрезерных станков. Этот завод входил в объединение «Комбайн». Находился недалеко от нас. Всего несколько остановок трамвая. Между прочим, одна из остановок имела название: переезд «Печальный». Там когда-то столкнулись трамвай и автобус. Было много жертв.

Потом я поехала их получать. Эти калибры представляют собой два отдельных цилиндра из стали. Один от другого отличается диаметром. Один – 80 плюс допуск, другой – 80 минус допуск. Цилиндры сплошные, каждый длиной ~110 мм, да плюс рукоятка. Вес каждого 6,5 кг + рукоятка. Всего около пуда. Их пришлось тащить на завод.

Начальством инструментального цеха, где выполнялся наш заказ, оказались бауманцами. Они меня узнали, хотя я их нет. Они были на два курса старше меня.

Принимал военные заказы военпред Чернов. Молодой еврей, выпускник Лесного института. Но было известно, что в этом институте был факультет автоматики. Мы с ним дружили. Глубокой осенью его отправили под Сталинград. Очень хотелось, чтобы он выжил.

В феврале 1942 года блестяще закончилась Сталинградская операция. 6-я армия фашистских войск капитулировала, была взята в плен вместе с командующим Паулюсом. В войне наступил перелом, и папин главк стал собираться домой, в Москву. Семьи решили перевезти в Уфу.

Не помню, когда точно, но пока мы ещё были в Саратове, Сталин в своём выступлении сказал: «Ещё полгодика, ещё годик и война кончится. Победа будет за нами!» Может быть, он действительно так думал, но если и нет, хорошо, что так сказал. Ужасно было бы знать, что война продлится почти четыре года.

Как-то читала рассказ Дж. Лондона, где европеец решил перейти африканскую пустыню, которую ещё не проходил ни один белый. Проводником пошёл туземец. Бодрый шаг постепенно замедлялся, стало трудно двигаться, и, наконец, путешественник заявил: «Я больше не могу. Пошли обратно!». На что проводник ответил, что они прошли больше половины пути и до оазиса ближе, чем обратно. Пошли снова, чуть не ползком. Каждый раз проводник говорил, что остался один день пути. Наконец, белый лёг и сказал: «Зачем ты меня столько раз обманывал? Только зря мучил. Я всё равно умру». Тогда проводник приподнял его и показал на оазис: «Теперь ты его видишь. Теперь ты дойдёшь. А если бы я не обманывал, ты бы не дошёл!»

Так и мы.

Между прочим, был ещё очень важный момент в войне. Это парад 7 ноября 1941 года на Красной Площади. Он, действительно, сыграл очень важную роль в поддержании духа людей. Недавно была передача о Будённом. Это ему Сталин поручил проведение парада.

На заводе была хорошая библиотека, и я прочитала почти всего Золя.

Снова начались хлопоты, чтобы меня отпустили с завода. В этом деле решающей была поддержка Главного. Мне дали направление в конструкторское бюро Нефтемашстроения. Оно там уже было, и состояло главным образом из такого же бюро, эвакуированного из Ростова-на-Дону.

Снова надо упаковывать барахло. Здесь мне помогли двое мужчин из отдела. Работники главка уехали в Москву раньше, чем их семьи – в Уфу. Но перерыв был небольшой, и организовано всё было хорошо.

Папу снабдили по возможности теми продуктами, которые можно было довезти неиспорченными. Было ещё жарко, а поезда ходили тогда медленно. Семьи в Уфу решили перевозить речным транспортом – на нефтеналивной барже.

Кругом говорили, что это риск, т. к. немцы охотятся за этими баржами и топят их. Но нас никто не бомбил, и плаванье было отличным. Во всяком случае, до Ульяновска, пока я была с ними.

Ещё тепло. Приблизительно конец сентября. Волга, берега в красках ранней осени. От Саратова до Ульяновска плыли недели две, может, чуть меньше. В Ульяновске мы с мамой расстались. Она со всеми семьями поплыли дальше по Каме и Белой до Уфы. А я в Ульяновске взяла билет на пароход дальше, до Ярославля.

В каюте со мной ехала женщина, тоже до Ярославля. В каюте холодно. Кругом всё серое – и Волга, и небо, и берега уже серые. А за окном – сетка моросящего дождя. Мы кутаемся в шерстяные платки и ведём дорожные беседы. Она рассказывает, что едет второй раз навестить сына в госпиталь. Не помню, призвали его сразу на войну или, как Борю, еще до войны после школы. Она рассказывает, что когда провожала его, не плакала. А мать товарища сына очень сильно плакала. А дальше пересказывала рассказ сына.

Они трое отступали вместе с полком. Дело было под Ленинградом. Но шли они отдельно от массы. Среди этих троих был и его товарищ, мать которого на проводах так плакала. Он был ранен, и двое его несли. Это было трудно. Товарищ часто терял сознание, а когда приходил в себя, просил его оставить, т. к. иначе погибнут все трое. Когда он был в сознании, они не могли так поступить. А когда он снова терял сознание, такое желание возникало. Так продолжалось несколько раз. Когда они совсем выбились из сил, они его оставили. Он говорил: «Как я посмотрю в глаза его маме?» В газетах печатались более жуткие случаи. Но рассказ человека, даже косвенно причастного к трагедии, действует сильнее.

В Ярославле меня встречал не Дуся, а Серёжа Кощеев. Дуся был занят приёмом новой американской пушки.

Поселили меня в комнате, которую уступила на время моего приезда работница того цеха, на крышах которого стояла Дусина батарея. Комната была в общей квартире дома со всеми удобствами.

Перед отъездом из Саратова я оставила Серафиме Николаевне Дусин адрес, и меня уже ждало письмо от неё. Оказывается, начальство завода (то, которое не очень было задействовано в производстве) с семьями эвакуировали на Урал. Ехать должны были пароходом по Волге и Каме. Все погрузились на пароход с багажом и запасом продуктов: бочонки топлёного масла, мёда, ящики круп и сахара, бочки квашеной капусты, солёных огурцов и т. д. Пароход стоял у пристани пять дней в карантине. Сыпного тифа, действительно, не было, но в Саратове и по Средней Волге были случаи холеры. Купаться, стирать, брать воду из Волги было запрещено. На пятый день прилетели немецкие бомбардировщики и потопили этот корабль прямо у пристани. Многие погибли, сбитые их же ящиками и кадушками. Погиб и муж той начальницы соседнего отдела, которая особенно весело смеялась надо мной на том партийном собрании.

По крекингу прошли аресты. Левченко вызывали спрашивать о ком-то из арестованных. Он сказал, что может сказать только хорошее. Его тоже арестовали. Об их дальнейшей судьбе я ничего не знаю. А хотелось бы. Человек он был хороший.

Вечером пришёл Дуся. Началось первое военное свидание. До войны их полк приезжал на парад, и мы виделись. Я об этом писала. А в войну оно было первым. Ушёл он без разрешения, в самоволку. Был конец октября. Вдруг ночью разразилась совсем не типичная для этого времени жуткая гроза.

Серёжка Кощеев назавтра рассказывал, что молния угодила в один из аэростатов заграждения. Они были связаны друг с другом. В них был водород. Огонь перекинулся с одного на другой, и сгорела вся цепь. Один из них упал на территорию завода. Завод этот, СК – синтетического каучука, который изготавливается полимеризацией спирта. Так что огонь очень опасен.

Звонят из штаба: «Новикова!». Сергей отвечает: «Он тушит пожар». В общем-то верно, но не тот пожар. Обошлось.

Потом Дуся рассказывал о своих делах. Перескажу их, как запомнила.

К нему в батарею солдаты просятся. Снабжение армии было хорошим, но и воровство не хуже. Он собрал батарею и спросил: «Есть среди вас кто-то, не повар, но умеющий изготовить щи и кашу? Но кто не будет обкрадывать своих товарищей?». Один крестьянский парень, пожилой, лет сорока, сказал: «Я попробую». Кроме того, Дуся, который дома к хозяйству отношения не имел, здесь оказался хозяином. У его батареи был огород, где они собирали овощи. Так что у него все были сыты. Об этом он не говорил, но и человеческое отношение к солдатам тоже имело значение, думаю.

Потом в полк прислали освобождённых уголовников. Они же не политические, а «социально близкие», им можно доверить оружие для охраны Родины. Все от них отказывались, а Дуся сказал: «Давайте мне!» и не пожалел. Он был за ними, как за каменной стеной. Но во время подъёма этой американской пушки на колонну, а это высота 6-7-этажного дома (точно не знаю), тросы запутались. Надо было кому-то лезть распутывать, будучи привязанным на канате, который, возможно, где-то был закреплён вторым концом, но опускали и поднимали его солдаты. Дуся спросил, кто добровольно полезет. Никто не вызвался. Тогда он распорядился привязать себя и сделал это. Он, такой не богатырь!

Потом, не в этот приезд, он ругал эту пушку. Ей нужны были тепличные условия работы. Пыли боялась, чуть что – отказ. То ли дело – русские. Безотказные.

Рассказывал, как один боец дарит ему ручку с таким пояснением: «Иду по тротуару, вижу, окно открыто – я вошёл. Осмотрелся – всё бесполезное, нам не нужное. Висит пиджак, а в кармане – ручка. Думаю, Вам пригодитс» Однажды, находясь на заводе резиновых изделий, украл целый рулон батиста. Докатил его до проходной, вслух ругая начальство, что одному приказали тащить такую тяжесть, и просит охрану: «Посторожите, я схожу за подмогой». Привёл ещё солдата, вдвоём выкатили с завода. Всем были носовые платки и материал для протирания пушек.

Дуся с Серёжкой Кощеевым составили описание этой пушки, правила обращения с ней и ухода за ней. Отдали начальнику, а тот уже от своего имени – более высокому начальнику. Жаловаться не пойдёшь, непосредственное начальство – владыка над тобой. Позже, приблизительно около апреля 1943 года, их перевели охранять мост через Волгу. Дуся купил сети, и у ребят была свежая рыба.

На праздники 7-8 ноября 1941 года, ещё до его назначения командиром, был приказ усилить наблюдение за небом, и предупреждение, что прилетят наши с указанием времени их прилёта. Тогда зенитчики ни по звуку, ни по силуэту ещё не научились распознавать фашистов. Наши прилетели раньше указанного времени, и зенитчики аэродрома обстреляли их. Но т. к. стрелять как следует они тоже ещё не научились, то никого не подстрелили. Один лётчик, приземлившись, с наганом в руке бежал разобраться с «радушными» хозяевами. Дуся говорил, что он так научился по звуку распознавать «свой – чужой», что от наших даже не просыпался, а от их ещё издалека слышал и вскакивал.

Он рассказал ещё такую историю. Когда система воздушной обороны в Ярославле ещё не была полностью развёрнута, под высоким берегом Волги образовалась «мёртвая», непростреливаемая зона. Немецкие лётчики, пользуясь ею, пролетали прямо над Волгой. Пушку переставили, но образовалась новая «мёртвая» зона. Уже на следующий день немцы воспользовались ею. Значит, были у них осведомители. Только когда поставили дополнительную пушку, этот путь стал закрыт для них.

Мы с Дусей были в гостях у начальника цеха, на крышах которого стояла Дусина батарея. Он жил в том же доме, где я. Квартира хорошая. Жили там он, его жена, сын лет 7, жена товарища, который был на фронте, и их сын, примерно такого же возраста. Два друга женились на двух подругах. Когда один ушёл на фронт, оставшийся одинаково опекал обе семьи. Всё было общее. Ванна была заполнена заквашенной капустой. Где мылись – не знаю.

Четвёртого октября я уехала из Ярославля. Дуся провожал меня. Его знакомый начальник порта посадил меня в каюту 2-го класса. С собой везла продукты, которые мне надавали бойцы батареи.

Но роскошествовала я только до Горького. Там пароход стал на зимнюю стоянку. Пассажиров пересадили на другой пароход. Я попала в двухместную каюту одна. Но опять ненадолго. Скоро ко мне вселился матрос. Он говорил, что он защитник Севастополя. На этом основании он считал, что ему всё позволено. Мне пришлось из каюты выйти на палубу, в проход между правой и левой её сторонами. А уже почти зима, очень холодно. Так прошёл мой 25-й день рождения. Но боцман меня пожалел и пригласил в свою каюту. Команда парохода в плавании обычно живёт с семьями. Каюта 12-14 м². Но сейчас семей уже не было. Я спала на стульях. В общей кухне можно было сварить поесть. Картошка у меня была, а кастрюлю он мне дал. Но через несколько дней он сказал, что мне придётся уйти от него. В команде пошли всякие сплетни. Так хорошему человеку не дают быть хорошим. Так, с такими происшествиями, я доехала до Ульяновска.

Там попёрлась далеко, всё в гору, посмотреть дом, где родился Ленин. Дом был закрыт, внутрь попасть нельзя. Внешне обычный деревянный двухэтажный дом.

Из Ульяновска – поездом до Уфы.

Мама была уже там. Приютила нас семья Костерина, бывшего папиного сослуживца по Чусовским городкам. Потом он работал, кажется, в Стерлитамаке, часто ездил в командировки в Москву, и всегда жил у нас. Да и другие бывшие сотрудники, приезжая в Москву, жили у нас. В гостиницах всегда не было мест, да и дорого. Но Костерин чаще других. Если другие ограничивались «спасибо», то он всегда приносил что-то вкусное. Был рыжий и весёлый. Нам отделили занавеской половину комнаты, которую они занимали в общей, густонаселённой квартире. Семья Костерина состояла из его мамы и дочери. Матери 80 лет, ни одного седого волоса, и ни одного потерянного зуба. Дочь – студентка Нефтяного института. Сын тоже был на фронте. Но от него письма приходили. Отопление от печки. У нас дров не было. Мама ходила в баню. Но на это надо было потратить день, такие были очереди. А я мылась остатками тепла в помещении и тёплой воды в колонке после Костериных. Заканчивала всегда в холодной комнате и холодной водой.

Сразу пошла работать. Уже 23 октября 1942 г. – приказ о зачислении на должность инженера-конструктора в «Нефтемашзаводпроект». Познакомилась со всеми в отделе.

Непременным элементом быта были походы по воскресеньям на вещевой базар для продажи, кто что мог. Там сотрудники встречались и играли роль подначивающих. Т. е. подходили, приценялись, хвалили товар, т. е. способствовали привлечению покупателей.

У меня в Москве на антресоли хранился целый мешок рваных чулок. Папа отдал их в мастерскую, где им приделали новые подошвы, и прислал их с кем-то нам. Этот «товар» шёл особенно хорошо, и поддержал нас на некоторое время. А продуктовый базар в Уфе – это нечто особенное. Всё – возами. Овощи, картошка, разных сортов мёд, золотой лук, связанный в длинные косы, мясо всякое. Всё это было не очень доступно, но всё-таки иногда покупали. То, что здесь покупатель уносил с рынка, в Ярославле продавцы в таком количестве приносили на рынок. Я побывала там на рынке и видела.

Часть работников отдела справляла Новый 1943 год. Я сперва написала «отопление центральное», но вспомнила, что мама испекла нам песочное печенье в топке печи, которая была в коридоре и обогревала комнату, и у нас забот об этом не было.

И на завод им. Кирова в Саратов, и в Уфу Дуся присылал мне вызовы от своего начальства с просьбой освободить меня от работы для переезда к месту службы мужа. И к одному, и к другому были приложены приглашения на работу от заводов в этих местах. Но ни там, ни тут меня не отпустили. Во время новогоднего застолья я пожаловалась на это. Начальник отдела, он был с нами, пообещал зато дать мне командировку в Ярославль. И действительно, дал. Уже примерно в феврале я поехала. Мама не хотела меня отпускать. Я очень возмущалась. Но глядя из сегодня, думаю, что я на её месте сопротивлялась бы сильнее.

И из Саратова, и из Уфы мы старались посылать папе в Москву продуктовые посылочки. Много не пошлёшь с оказией, т. к. у всех семей отцы были в Москве, и все что-то давали. Папе там приходилось очень круто. Он плохо приспособлен для бытовых дел. В квартире холод. Газ, кажется, был отключён. Во всяком случае, когда мы приехали, примерно, в конце мая – газа не было. Электричество часто горит в полнакала. Папа и Фаня Яхкинд, которая его опекала и, вероятно, делила с ним то, что удавалось приготовить, пытаются сварить ту крупу, которую удалось послать.

Сейчас удивляюсь: между нашими свиданиями прошло не больше четырёх с половиной месяцев. А кажется, что прошёл год. Даже не потому, что скучала по Дусе. Работа, новые знакомые, воскресные базары, бытовые заботы. Время было очень заполнено немонотонной обыденностью.

Оделась я тепло. Пальто зимнее, в котором ходила до этого лет пять, другого не было. Кофты, рейтузы, тёплые носки и те подшитые мужские валенки, о которых писала. Когда в них ходишь, нога трётся о валенок и вырабатывает тепло трения. Носки, правда, горят. Шерстяной платок. То, что не на себе, упаковано в плетёную из лозы корзинку. Там же гостинцы для Дуси. Кое-что поесть для себя в сумке. К корзинке привязала два листа ватмана. На пути было пять (если не ошибаюсь) пересадок: Рузаевка, Ульяновск, Казань, Горький, Иваново. Порядок не помню. Но компостировать надо было только в Рузаевке. Я просидела там пять (это помню точно) суток и не могла прокомпостировать билет. Пошла к военному коменданту вокзала. Говорю: «Мне дали командировку, чтобы повидать мужа, мне скоро уже возвращаться обратно, а я туда не доехала». Он написал мне направление в воинскую кассу. Но она должна была открыться только утром. Я заняла там очередь. Воинская касса находилась в какой-то пристройке, где было тепло. Но нанесённый на ногах снег образовал на полу грязную кашу. Я постелила свои два листа ватмана, корзинку под голову и прекрасно выспалась до утра.

Утром с билетом уехала. Не помню, на этом перегоне или на другом, мне удалось занять место в общем вагоне, но около тамбура. Все стены в этом конце вагона были покрыты наледью. Я 24 часа не вставала с места. Встанешь – будешь стоять всю дорогу. Полно стоячих пассажиров. 24 часа не ходила в туалет. Правда, и не пила ничего и часть предыдущего дня.

Не помню, почему мне удалось миновать санпропускники. У меня была справка из бани? Не помню.

В Горьком, чтобы попасть на другой вокзал, надо было ночью перейти на другой берег Волги. Мы объединились с военной женщиной. Мои валенки, подмоченные в вокзальной слякоти, на морозе застывали. Становилось ужасно скользко. А надо было спускаться с одного берега и карабкаться на другой. Не помню, который из них крутой. Сапоги моей спутницы тоже скользили. Но, помогая друг другу, кое-как добрались.

В Иваново в палатках продавались в неограниченном количестве бинты разной ширины без упаковки. Я накупила большую сумку – обменный фонд.

Наконец, Ярославль! Приехали ночью. Комендантский час. На вокзале много народу. Девочка лет 12 подходит ко мне и просит кружку. Куб с водой стоит, но пить не из чего. Думаю, правильно, что нет общего сосуда. Потом мы познакомились. Мать её русская, отец – цыган. Девочка выглядит цыганкой. Мать рассказывает, что её старшая дочь – артистка театра «Ромэн» в Москве. Фамилия Вишневская. До утра проговорили. Утром доехала до завода «СК», из проходной позвонила Дусе.

Он вышел, и мы вместе пошли на квартиру, которую уступила нам моя бывшая сокурсница по Институту тонкой химической технологии. В квартире было 4ºС. Когда мы приходили, включали плитку – становилось 6ºС. Но Дуся приносил с завода немного чистого спирта. Мы разводили и выпивали. От первого глотка по телу разливалось тепло. Дни прошли быстро. Надо было возвращаться. Обратный путь совсем не помню.

Т. к. о Ярославле больше речи не будет, перескажу Дусин рассказ, который услышала только после его демобилизации.

Он с двумя бойцами несли полученное на базе довольствие, на всю батарею на какой-то срок. Какой именно – день, неделя, две недели – не помню. Шли они через станцию Ярославль-Товарная. Там стояли поезда с дистрофиками из Ленинграда. Они из окон протягивали руки и просили еду. Дуся не решился дать им по двум причинам: во-первых, это еда на всю батарею; во-вторых, таким дистрофикам опасно давать не постепенно, выводить из голода должен врач. Потом он всю жизнь жалел, что ничего не дал.

Так у Приставкина, в романе «Ночевала тучка золотая», выселяемые чеченцы просили воду из вагонов.

Это воспоминание Дуси пересекалось с рассказом Леонида Марковича Ганелина (отец моей невестки Светы) о том, как он по приказу срочно перебазировал свой дивизион «катюш» на новые позиции через поле, заваленное после боя трупами советских бойцов, среди которых были ещё живые раненые. А он ничем не мог им помочь.

Уже много после войны, имея в виду работу в институте, Дуся говорил: «Вопросы морали приходится решать по нескольку раз в день!»

Вернувшись домой в Уфу, застала подготовку к реэвакуации. Составлялись списки. Все семьи работников главка москвичей входили безоговорочно. Но в Москву рвались и некоторые местные жители, и многие ростовчане. Начальник одного отдела просился в Москву, потому что у него в эвакуации родилась дочка с вывернутыми ножками, а в Москве была возможность их исправить. Его включили.

Снова заботы об упаковке барахла и о запасе продуктов. Все запасы собирались из тех, что получали по карточкам, и из тех, что приобретали на рынке. Так мы везли бидон топлёного масла, литров пять. Багаж шёл малой скоростью, но продукты все – с собой в вагоне.

Переезд состоялся только уже весной, думаю, в конце мая. Было тепло. Я боялась, что незастывшее топленое масло может пролиться. Но ничего, довезли.

В Москве у многих пытались отобрать продукты, как превышающие количество для личного потребления. Но всё обошлось.

Ещё до папиного возвращения в нашей квартире поместилось жилуправление. Многое у нас украли, но меньше, чем можно было ожидать. Украли очень красивый кофейный сервиз. Мы даже знали, кто. Но даже не заикались об этом. Украли две прекрасные табуретки. Боря всё «чинил» табуретки, и от них оставались палки. Маме надоело, и она заказала плотнику новые. Он сделал их на совесть. Размером побольше, берёзовые. Они были белые и тяжёлые. Вообще, после потери Бори, всё остальное – мелочи.

Наше бюро поселили в здании школы, двор которой граничил с Даниловским кладбищем. А здание было напротив крематория. В обеденный перерыв мы ходили гулять на кладбище.

Чем мы были заняты в отделе, совсем не помню. Но помню работу другого отдела, где начальником был ростовчанин, отец девочки с косолапием. Они жили в здании школы. Жена его работала зав. столовой. Девочке заковывали ножки в гипс, постепенно их поворачивая. Когда я в 1946 году ушла из «Нефтемашзаводпроекта», она ходила ещё в гипсе, но уже почти правильными ногами.

Этот начальник пригласил меня помочь разобраться с чертежами двигателя РЭДА, которые пришли из Америки. А этим двигателем собирались восстанавливать Майкопские нефтяные промыслы. Там была особо ценная нефть – без серы и с большим количеством лёгких фракций. РЭДА – аббревиатура от «Русский электродвигатель Арутюнова». Это типичный случай того, как русские изобретения уплывают за границу и там реализуются.

Мотор погружался в скважину по мере её углубления, вместе с трубой, находясь в ней. Он приводил во вращение только бурильный инструмент, вроде фрезерной головки. Он был устроен очень интересно – вращение головке передавала ртуть, налитая в ее ребристую чашу. Сама ртуть приводилась во вращение вращающимся электромагнитным полем. Это поле создавалось каким-то устройством, ток к которому тянулся через трубу сверху. Это легче, чем вращать рабочий инструмент стержнем длиной в километр и более. Подробности я, может, перепутала, но смысл ртути был в том, что она заменяла очень длинный жёсткий приводной элемент. В процессе работы меня часто вызывали догадаться, для чего тот или иной элемент, другим кажущийся не нужным.

Нам от работы дали участки земли под огороды. Это было не помню, по какой железной дороге, и в 3-х или более километрах от станции. Я, приехав туда и зная себя, что копать не могу, договорилась с кем-то в деревне, что мне вскопают. Когда я в условленный день приехала, конечно, ничего не было вскопано. А я привезла на себе в двух сумках и в рюкзаке 26, да, 26 кг картошки для посадки. Сейчас, когда пишу это, мне самой не верится. Но это число, 26, во мне сидит прочно. И с этим грузом я тащилась опять эти 3 км. Я видела, что сесть в поезд не удастся. Я влезла с обратной стороны вагона на ступеньки и, держась за ручки, проехала одну или две остановки, пока мне не открыли дверь, и я не вошла в тамбур. Как пристроила те сумки, что были в руках – не помню. Но всё привезла домой.

Мне самой сейчас это кажется невероятным, но всё это было. Самое удивительное в этом, как мама отпустила меня с таким грузом.

Летом, кажется 1943 года, по улицам Садового Кольца провели колонны военнопленных. Это было после победы под Сталинградом. Тогда в плен было захвачено, как написано в энциклопедии, 91 тысяча немцев. Как их доставили в Москву – по железной дороге или своим ходом – не знаю. С обеих сторон на тротуарах стояли советские граждане и смотрели на них. Вид был жалкий: многие босиком, другие в опорках. Мало кто в военной форме. Цвет этой движущейся реки был грязно-белый, как будто они шли в нижнем белье. Ширина «реки» была в половину мостовой этой широкой улицы. Я стояла на углу Ананьевского переулка и Садовой. Ни головы, ни хвоста этого шествия видно не было. Не знаю как в других местах, но около меня никто не кричал ругательств, ничего в них не бросали. Помню свои ощущения: смесь торжества (хотели в Москву – вот вам Москва!), злобы и жалости. Но доминировала жалость. Думаю, большинство испытывало такие же чувства. А ведь еще шла война. Почти у всех зрителей кто-то из близких воевал или уже погиб.

Между прочим, когда я в мирное время по работе встречалась с немцами из ГДР, то чувствовала неприязнь. Эти респектабельные мужчины или их отцы убивали моего брата.

А тут, видно, путь от глаз к эмоциям был короче, чем от памяти к ним же. После конца этого шествия улицы тщательно мыли. В июле Дуся приехал в отпуск на несколько дней. В один из этих дней, пока я была на работе, он решил сходить в ЦПКО на выставку трофейного вооружения. Комендантский патруль замёл его за не по уставу надетую пилотку. За это преступление он должен был присутствовать на строевых занятиях несколько часов, да именно тогда, когда я была свободна.

В это свидание я решила иметь ребёнка. Война еще не кончилась, но самый тяжёлый период отступлений прошёл. Уверенности, что Дуся вернётся, не было. Пусть хоть ребёнок останется. На работе у меня долго не замечали, что я беременна. У меня была юбка, вся в складках. Я постепенно складки распускала. Я сама тоже поправлялась.

Вдруг приходит телеграмма из Уфы – меня вызывают туда в командировку. Это мой бывший начальник выполнил своё обещание прислать мне вызов, чтобы я опять могла побывать в Ярославле. А Дуси там уже нет, и поездка эта в моём положении совсем ни к чему.

Я всё объяснила главному инженеру, но он упёрся: вызывают персонально Вас, Вы и поезжайте. Пришлось ехать. Я купила метров 100 резинки для продержки, порезала их на куски по 1,5 метра, продавала их там и на это жила. Всё бы ничего, но там я заболела. Температура 39º, лежу в номере гостиницы. Со мной в номере – немецкая коммунистка. Она включает радио на полную катушку. Голова у меня лопается. Но сделать потише она не желает. Мне казалось, что она не очень радовалась нашим успехам на фронтах.

Я поправилась, и пора было возвращаться в Москву. Билет получила сразу, но сесть в вагон с билетом тоже непросто. Вагоны берут с боем. Спасибо военным, которые подали мне руку и втащили в вагон.

Благополучно вернулась домой. Но дома мне показалось, что я не смогу сохранить ребёнка до родов. На работу я ездила так: автобус по Садовому кольцу от Ананьевского переулка до метро Красные Ворота. На метро до Библиотеки им. Ленина. Дальше на трамвае № 26 до Крематория. Когда наступила зима, короткий участок от остановки автобуса до метро представлял собой обледенелую покатую горбушку. Это ещё при затемнении. Потом – в набитом трамвае. Но страшнее всего было на обратном пути. Сесть в этот 26-й было подвигом. Рядом с остановкой была какая-то военная академия. Их занятия кончались тогда же, когда наш рабочий день. Эти военные атаковали трамвай, и противостоять им сил не было.

Наши девочки брали полено из дров, которыми отапливался паровой котел нашего здания, заворачивали его в одеяло и шли, как с ребёнком, с передней площадки. Мне это было ни к чему, У меня был свой груз, который надо было охранять в трамвайной давке.

Но общее настроение было уже приличное. Начались салюты в честь побед на том или ином фронте. У нас в отделе была женщина Ася (фамилию забыла), которая жила в одной квартире с Левитаном. Она часто по утрам предупреждала: «Сегодня будет важное сообщение».

Между прочим, я сама слышала по радио, как Левитан, видно, в подпитии, матерился прямо в эфир. Его быстро отключили, а потом уволили. По слухам, Сталин сказал: «Уволили самого лучшего диктора». Во всяком случае, его очень быстро восстановили.

В ноябре или декабре 1943 года Дуся с частью своей батареи переезжал на фронт. Мне кажется, что после этого он был на станции Дно, недалеко от Ленинграда. Точнее, это большой железнодорожный узел в Псковской области. Они провели у нас несколько дней. Как разместились – не помню. Спали на полу. Это не проблема, но кормить их было нечем. Они привезли свой сухой паёк, но варить было не на чем. Газа нет, а электричество горит вполнакала. Несколько часов на плитке без закипания парился их сухой концентрат «пшённая каша». Но т. к. это не пшено, а уже обработанная термически еда, есть было можно. Как мы сами жили в этих условиях – не помню.

Новиковы уже тоже вернулись в Москву. Когда и мы, и они ещё жили в эвакуации, я предложила в письмах разделить аттестат, который Дуся выслал мне (сумму не помню), между мной и его мамой. Дело было не в деньгах. Но он значил, что ты – семья фронтовика. А это давало некоторые льготы. Он так и сделал. Но когда я была в положении, он в этот приезд сказал Софье Захаровне, что переведёт весь аттестат на меня. Софья Захаровна сказала, что это правильно, и что они всё равно отдавали мне эти деньги. Это была неправда. Этот поступок, в ряду многих других, были причиной моей нелюбви к ней.

Один из гостивших бойцов погиб потом на станции Дно. Дуся считал себя виноватым в его гибели. Рассказ об этом случае я услышала от Дуси уже после демобилизации, но приведу его сейчас.

При развёртывании батареи на её территории была поставлена радиоантенна. А такое её расположение запрещалось. Во время одного налёта зенитный снаряд попал в эту антенну. Дуся говорил, что если хотеть в неё попасть – это со многих попыток не удалось бы. А тут попал и взорвался. Осколком был ранен боец. Ещё и их санитар неправильно оказал первую помощь.

Боец умер. В фотоальбоме есть его фотография. Возможно, там есть и его фамилия.

Раз уж зашла речь о станции Дно, расскажу о других случаях, о которых узнала тоже только после демобилизации.

На этот железнодорожный узел прибывали эшелоны с военной техникой, которая дальше на фронт шла своим ходом. Фронт был рядом. Налёты на этот узел шли один за другим. И Дусиной батарее удавалось защитить и станцию, и воинские эшелоны. У Дуси в батарее был один малолетний боец. Был он из тех мальчишек, что рвались на фронт. Его зачислили в батарею. Но попробовав боевую жизнь, он запросился обратно домой. Отпустить его Дуся своей властью не имел права. Он сбежал. Сначала сбежал на фронт, потом – с фронта. После его побега Дусю сняли с командования батареей и отозвали в штаб полка. В эту ночь как следует разбомбили станцию. Дусю сразу вернули на его пост.

Дуся рассказывал, что однажды немецкие танки прорвались на станцию, и батарея стреляла по ним прямой наводкой. Не знаю, подбили ли они танки или те повернули обратно, но в этот раз никто из его бойцов не погиб.

У нас в отделе был мужчина, жена которого была врач. Она была в армии и приезжала в отпуск. Он очень горевал, что ей пришлось забеременеть, чтобы поскорее демобилизоваться. Я его спросила, что он так горюет – не любит детей? Он ответил: «Что Вы, Юдифь Давыдовна! Дети – цветы жизни, но я люблю их на чужом подоконнике». Это расхожее выражение я впервые услышала от него.

До демобилизации Дуси больше встреч с ним не было. За это время мне довелось полежать недели две в роддоме, в палате беременных, куда меня отправила врач из женской консультации по причине низкого гемоглобина. За это время Дуся должен был быть в Москве проездом. Я просилась выписать меня, но не выписали. А Дуся не приехал. За это время мама один раз привезла передачу. Что в ней было – не помню. Но врач говорила: «Мешок моркови – напёрсток крови. Ешьте масло, сахар, мясо». И до, и после госпитализации у меня очень отекали ноги. Врач давала мне бюллетень.

За это время я убирала квартиру, топила печку, ходила по очередям – отёки спадали. У меня тогда были туфли с перепонкой. Когда выходила на работу, сидела за чертёжной доской – к обеду эта перепонка уже не застёгивалась. Отёки были от сидячей работы.

В это время папа работал на заводе «Нефтегаз». А дома у нас опять была печка. Но не такая, как в детстве – настоящая плита, а круглая чугунная «буржуйка». Топили её нефтяным коксом, который папа приносил с завода. Опять через две комнаты были протянуты трубы в дымоход на кухне. Бывало, уберусь, мамина кровать застеливалась вместо покрывала белой скатертью. Такие скатерти вышивали монашки. Именно после уборки вдруг прекращалась тяга в дымоходе, и по квартире начинал летать чёрный снег – копоть от этого кокса. Всё на белое наглаженное покрывало.

Подошло время декретного отпуска. Благополучно пережита зима со скользкими тротуарами, затемнением, набитым транспортом.

21 апреля 1944 года. Прекрасная солнечная погода. Я с мамой иду сдавать в прачечную белье. Я в тех же туфлях с перепонкой и на высоком каблуке. Каблук попал в выбоину в крышке люка на тротуаре. Я с ходу падаю. Не совсем, а на одно колено. Тут я почувствовала, что что-то во мне оборвалось. До вечера всё было нормально, а ночью пошли воды. Пошли пешком в роддом. Он помещался в Грохольском переулке. Уже комендантский час, но патрули видели, куда идем, и не останавливали. Так родился наш старший сын. Детей по двое носила кормить матерям сестра азиатской внешности. На каждой руке – по ребёнку, головками наружу. Я всё время боялась, что она ударит головкой по косяку двери.

Началась новая жизнь с совершенно другими заботами и ценностями. В свидетельстве о рождении в графе «отец» хотели поставить прочерк. Я сказала, что такого свидетельства мне не нужно. Я дождалась, когда пришло от Дуси заверенное в штабе свидетельство, что он признаёт ребёнка своим.

Потом начались беспокойства с желудком. Цвет стула был от светло-зеленого до темно-зеленого. Сколько денег переплатили Фляксу, педиатру-щёголю, пока мне это не надоело. Посоветовалась с доктором Малкиным, который жил в соседнем доме № 12. Он подсказал обратиться к доктору Агопову, услугами которого они пользовались сами для своих детей. Агопов жил где-то в районе Самотеки. Он был уже старик. За ним надо было приехать на машине, и на машине отвезти обратно. Я брала такси.

Он внимательно осмотрел ребёнка и сказал: «Ребёнок развивается нормально. Не обращайте внимания на стул. Начнёте прикармливать, всё пройдет». Когда я первый раз дала кашу, всё действительно прошло.

В детской кухне давали для грудных детей молоко, кефир и что-то ещё. Но молоко было порошковое, не такое, как сейчас. В 200-граммовой бутылочке на 1/3 оседал коричневый порошок. Я боялась кормить ребёнка таким молоком. Моя двоюродная сестра Ира стала привозить мне хорошее настоящее молоко. Они жили в Сокольниках, и брали его у одной молочницы. Ира ездила на работу на электричке. Я встречала её на вокзале, забирала бидончик с молоком, а ей отдавала пустой. Как часто это было – не помню. Зимой реже, а летом – не реже, чем раз в два дня. Холодильников тогда не было, как, впрочем, и стиральных машин, и памперсов, и консервированного детского питания.

Потом я познакомилась с Соней Лейбовской из дома № 12. У неё был сын Марик, чуть моложе моего. Мы стали ходить на детскую кухню по очереди и гулять с колясками тоже по очереди.

Надо сказать, что дома у меня был бардак. Не хватало ни времени, ни сил. Но главное, я старалась гулять с ребенком по многу часов.

Однажды был ужасный случай. Мне надо было узнать, когда принимает наш детский врач. Детская поликлиника была в доме на углу Сретенки и Даева переулка. Я оставила коляску и открыла три двери тамбура, чтобы спросить об этом дежурного, даже не заходя внутрь. Когда я вышла – коляски нет. Куда её могли увезти из трёх возможных сторон? Хорошо, что коляска катала уже четвёртого ребёнка и сильно скрипела. Я бросилась на звук. Хорошо одетый мужчина, слегка в подпитии, везёт коляску. Я говорю: «Что Вы делаете?» – «А Вы не оставляйте». Тут сразу собирается толпа. Я подхватила свою коляску и уехала. Только тут я испугалась по-настоящему. Всё произошло так быстро, что раньше страха ещё не было.

В этой поликлинике я встретилась со своей соученицей по Институту тонкой химической технологии Светой Петровской. Тогда, когда мы были на первом курсе, она жила на Малой Лубянке. А в поликлинике, это был 1945 год, она была с сыном, который был старше Ильи примерно на год. Она была очень нервная. Всё время дёргалась, что медленно двигается очередь, что кого-то приняли без очереди. Я спросила, что она такая нервная. Она ответила, что будешь нервной после того, что пришлось пережить. И рассказывает такую историю.

Когда сын был еще грудной, к ней явилась девушка из семьи, где она была в эвакуации, где-то в Сибири. Говорит, что завербовалась на какую-ту работу. Вся бригада на вокзале, а она пришла проведать Свету. Света отправила её погулять с сыном во двор. Приходит муж: «Где сын?» Она ответила, что гуляет с Надей во дворе. Муж говорит, что во дворе их нет. Стали искать. Нет нигде. Но крёстной мальчика (удивительно, что тогда его крестили) была секретарь следователя по особо важным делам Шейнина. Подключился его аппарат. Нашли ребёнка в Ленинграде. Нашли и саму Надю. Её судили. Она, оказывается, ехала безо всяких документов на право въезда в Москву и Питер. Её несколько раз ссаживали. А ехала она к отцу в Ленинград. Кто-то ей сказал: «Будь у тебя ребёнок, тебя бы не ссадили». Вот она и взяла напрокат ребёнка. Доехав до Ленинграда, оставила его на вокзале. Продолжалось это не дни, а месяцы. Получила Света ребёнка в жутком состоянии. А не будь таких связей, может быть, и вообще не нашла бы его.

Я ходила гулять с коляской во двор «Меховщика». Там хороший зелёный двор. Когда Илюшка спал, я читала. Но такое удовольствие продолжалось недолго. Новиковы уже тоже приехали. Мира поступила в школу рабочей молодёжи, пользуясь фиктивной справкой о её работе на часовом заводе. Справку ей приносил Захар Моисеевич, который там уже работал.

Мне приходилось с ней заниматься математикой. В этом дворе я познакомилась с Шурой Московской. Очень славная женщина. И она, и муж её окончили Станкин. У них был сын Павлик, почти точный ровесник Илюши. У него было выпадение прямой кишки. Несколько врачей говорили, что года в три надо будет делать операцию. Но они позвали какого-то старого врача. Тот подтвердил, что возможно, придётся делать, но пока подложите на стульчик фанерку с меньшим отверстием, чтобы ягодицы поддерживались. Они сделали, и очень скоро, быстрее, чем за полгода, всё прошло. А ведь так просто! Что значит опыт.

Через много лет, как-то в разговоре с Косицыным, главным инженером НИИ Продмаша, где я работала, я рассказала об Агопове. Он сказал, что знает его. У его старшей сестры болели дети. Его вызвали. А у Агопова ещё до революции были дни недели, когда он лечил бесплатно. Жена Агопова злилась, но он не отступал.

Случай, о котором Косицын рассказывал, был тоже до революции. Агопов посмотрел обоих детей. Это, кажется, была скарлатина. Он сказал, что поздно его вызвали – мальчика уже не спасём, а девочку будем спасать.

Я забыла сказать, что первой заботой было выбрать имя. Я хотела – Боря. Но папа не согласился – может быть, Боря еще вернётся, а по живому давать не полагается. Я согласилась. Тетя Енточка предложила в память маминого отца, которого звали Мордко-Эль, назвать Ильёй. Эль – это и есть Илья. Я согласилась. Имя незатасканное и хорошо сочетается с отчеством «Давидович». Не то, что моё имя – Юдифь Давидовна, на «Ф» и «Д». Мой первый начальник Нилов говорил, что так называют паровозы «ФД» – «Феликс Дзержинский».

Всю войну ходила такая шутка: «Когда же будет победа?» – «Левитан объявит!». Наконец, Левитан объявил. Сейчас долго думала, так и не смогла восстановить в памяти цепь событий, связанных с этой датой, 9 Мая. Илюшке только исполнился год

Он родился 22 апреля. Мне всё кажется, что я поехала с дачи на гуляние по поводу победы. Оставила Илюшку на маму. Но мне кажется, что моя первая дача была, когда Илье было уже два года. Да и 9 Мая вряд ли мы могли бы уже быть на даче. Или гуляния были не 9 Мая, а позже. Только хорошо помню, что Дуси дома ещё не было. А Борю уже и ждать было напрасно. Действительно, «праздник со слезами на глазах».

Только недавно из передач по ТВ узнала, что парад и праздник были 26-го июня. Тогда всё становится понятным.

На работе меня перевели на надомную работу. Работа дурацкая – надо было составить описи чертежей в разных проектах. Но тяжёлые папки по нескольку штук надо было тащить домой, и из дома на работу всё тем же путём. Мне это надоело, и я просила меня уволить. Не увольняли. А вместо карточки «служащего», тоже не больно щедрой, дали карточку «иждивенца». А это уже совсем почти ничего. Очевидно, мою карточку отдали иждивенцу какого-то начальника. Я сказала, что если меня не отпустят, я подам в суд. Меня уволили. Но это было уже только в августе 1946 года. Дуся уже был дома.

Но до его демобилизации была очередная трёпка нервов: его хотели оставить в кадрах. И он, и я этого активно не хотели. Я пошла к Косицыну, просила его послать Дусе вызов на работу. Он это сделал.

Приказ о демобилизации был, но надо было ещё доехать до дома. Дуся ехал на крыше вагона.

Дату приезда забыла, но по документам, которые у меня (думаю, что оба диплома Дуси и его трудовая книжка у Бори), с 1 декабря 1945 года он уже был зачислен механиком цеха № 8 завода им. С.М. Кирова (это часовой завод в районе Крестьянской заставы) с окладом 800 р. В день его приезда у нас что-то делал рабочий. Мы за столом бурно обсуждали его поездку и другие темы. Дуся сказал, что на него было подана докладная на награждение каким-то орденом, но в связи с разными переездами, она затерялась. Я выразила сожаление. Тогда рабочий с возмущением вмешался: «Как не стыдно! Пришёл с руками и ногами, радоваться надо, а не жалеть об орденах!» Действительно так – стыдно было. Хотя сожаление это было мимолётным замечанием. Когда меня за что-то жалеют, я всегда говорю, что не многим женщинам моего поколения досталось такое счастье – дождаться с фронта мужа.

Но счастье осозналось не сразу. Казалось – кончится война, приедет муж – будет рай. А рая не было. Жизнь была трудная. Дуся не очень приспособлен к бытовым заботам. Папа тоже. Мама вообще не любила очень надрываться. Все заботы – отопление, очереди (в этом мама принимала участие), домашние дела – всё было на мне. Начались ссоры. Так случилось и 22 апреля 1946 года. Илюшке исполнилось 2 года. А на очередное Дусино: «А моя мама...» я ответила «Ну и катись к своей маме». Тогда Илья как закричит: «Это мой папа!» Дуся был с ним чуть больше полугода – и такая реакция! Я этот выкрик помню всю жизнь. Так же, как страдальческий взгляд Максима, когда мы приехали после возврата Илюшкиной семьи из летней поездки в день, когда Максим узнал, что Илья уходит из семьи.

В один из первых дней после приезда Дуси мы втроём были у Новиковых. За столом пили за возвращение с фронта. Захар Моисеевич даёт попить вино и Илье. А ему было не больше полутора лет. Я активно протестую. Но со мной не считаются. Как это, отец приехал! Немножко можно. Доводить до скандала я не могла ради Дуси. Через несколько дней повторяется то же самое у нас дома. Но на столе стоит коньяк. Илья просто задохнулся. После этого приобщение Ильи к выпивке прекратилось.

Дуся привёз с фронта пианино. Это выдавали с трофейных складов. У меня где-то и сейчас есть документ об этом. Всю войну он не ел сахар. Копил его, отдавал мне при встречах.

У Ильи часто болели уши. Как насморк, так уши. Примерно, в 1946 или 1947 году Мире надо было сдать экзамен в школе рабочей молодёжи на аттестат или вступительный в институт. Софья Захаровна попросила меня пойти туда, где происходили эти экзамены по математике, и попробовать передать Мире решение задач. «А я за это запишу Илью к ЛОРу в поликлинике Семашко». Это «за это» я ей долго помнила. Мне кажется, что я об этом уже писала. Удивляюсь, как можно писать какую-нибудь «Войну и мир» и помнить всё обо всех героях. Я поехала, решила, но передать не удалось.

Дусе доставалась работа не просто. Он приходил расстроенным, говорил: «Не знаю этого производства. Чувствую, что рабочие надо мной смеются за моей спиной». А его цех выпускал особо точные и надёжные часы для каких-то лётных механизмов. Их испытывали в разных температурных режимах, после многодневной тряски и пр. Но очень скоро, когда рабочие приходили жаловаться, что что-то не ладится, он, не выходя из кабинета, понимал, в чём дело, и давал правильные указания. Однажды при переналадке зуборезного станка ничего не получалось. Дуся велел пересчитать зубья на сменных шестернях, не веря маркировке на них. И действительно, настоящее число зубьев не соответствовало маркировке.

Я почти год не работала. А в ноябре 1947 года устроилась переводчицей с немецкого в НИИ Продмаш, где я работала до войны, с условием работы на дому. Переводить мне приходилось трофейные патенты. Иногда они были частично обгорелыми. Если эти патенты относились к знакомому оборудованию, то это было ничего. Но если к совершенно незнакомому – то было очень трудно.

Я проработала там 10 месяцев. Илюшке было три с половиной года, устроила его в детский сад, а сама пошла уже конструктором в проектно-конструкторское бюро Главпищемаша к Косицыну.

На самом деле, я устроила его в сад раньше, года в три. Но он первое время часто болел, и я никак не могла уходить из дома. Первые дни он очень плакал. Я уходила из садика с болью в сердце. Но скоро привык, и после очередной болезни или карантина в саду скучал: «Когда же мы пойдём в сад?» Сад был хороший. Директором была одинокая женщина, которая жила работой. Ей даже с трудом удавалось дать какой-то подарок к празднику.

Когда Илье было уже тридцать лет, и он был с бородой, они встретились. Она обратилась к Илье: «Вы Илья Новиков?» Илья её не узнал. «А я Ольга Харитоновна, заведующая Вашим детским садом».

Садик почти граничил с нашим двором. Но вход был с Даева переулка. Он выезжал летом на дачи. Илюшка два раза с ними ездил.

Моей первой работой был расчёт бисквитного штампа. Это целая линия. Тестовое полотно поступает на ленту транспортёра, над которой расположен штамп, выбивающий из теста заготовки печений. Оставшееся дырчатое полотно теста поднимается и отводится в сторону, а заготовки проходят печь, где выпекаются, и идут дальше, на упаковку. Скорость транспортёра определяется производительностью всех машин. Но т. к. выпекание требует определённой температуры и определённого времени, скорость, допускаемая всеми элементами, требовала бы большой длины печи. Чтобы её сократить в три раза, заготовки специальным устройством передаются с узкой ленты, равной ширине штампа и прокаточной машины, перекладываются на широкую ленту транспортёра печи. Эта лента движется в три раза медленнее. Потом с этой широкой ленты готовые печенья перекладываются на узкую ленту, подающую их на упаковочные автоматы.

Расчёт чисто кинематический, и не составлял для меня никакой трудности. Но в отделе был штатный расчётчик, который, как я поняла, сделать это не мог.

Наше КБ помещалось тогда в Китай-городе и занимало очень тесное помещение. Почти ни у кого не было подсобного стола, кроме горизонтального кульмана. Все нужные мне для расчёта чертежи стояли на полу около меня, свёрнутые рулонами. Приходилось их то разворачивать и класть на доску, то опять сворачивать. А так как не сразу среди стоящих рулонов найдёшь нужный чертёж, расчёт превращался в физическую работу.

Совсем не помню, как обустраивался быт: когда дали газ, когда заработало центральное отопление. Но зиму 1944-1945 года я купала Илью в комнате, где стояла «буржуйка».

У меня на работе была сдельщина. Но фиктивно. Нормировщик Майоров выводил, сколько считал нужным. Как получал Дуся – не помню. Но однажды, вероятно, под Новый Год, его цех перевыполнил план и получил большие премиальные. Отдел это дело отметил, Дуся с трудом добрался домой, и дома его рвало. Так что, было и такое в нашей жизни. Это очень неприятно. Как жёны терпят такое, имея мужа выпивоху? Между прочим, идя с работы ещё до празднования, Дуся сразу положил эти деньги в сберкассу. А чуть ли не на следующий день объявили какую-то денежную реформу, по которой пропадали полностью или частично те деньги, которые были на руках, а те, что в сберкассе – не пропадали.

Летом 1946 года мы жили на даче. Наши хозяева разводили белых мышей для медицинского института. Эти мыши их хорошо кормили. Институт выдавал на них хлеб и крупы. Излишки, сверх своих потребностей, хозяева меняли на другие продукты. Некоторые шустрые мышки сбегали и бегали по всему дому.

Я всё никак не могу вспомнить, было это в 1945 или в 1946 году. Но т. к. Илюшка в это лето забивал гвозди в пол террасы, думаю, что это был 1946 год. Не в год же и 3 месяца мог он это делать. Так, с детства он был способен что-то делать руками. Не в Дусю пошёл, а в меня.

На чердаке этой дачи были свалены журналы «Огонёк» за много лет. Я брала их наугад и читала, когда Илюшка спал. В них я впервые столкнулась с чудесными иносказаниями Кривина.

С питанием было не голодно, но за всё лето мясо было раза два. Постные супы, каши, оладьи, макароны, молочные изделия, простокваша, кефир, яйца, кисели. У забора рос большой высокий куст. Над ним тучами летали воробьи, т. к. он был забит маленькими гроздьями темно-лиловых ягод. Хозяева называли куст «японской вишней», говорили, что она съедобная, хотя сами не ели. Мне разрешали рвать, сколько угодно. Я сперва проверила на себе, а потом варила из неё большие кастрюли очень вкусного киселя.

После этой дачи я, пополнев, приобрела нормальный вид. До этого, кормя грудью и недоедая, я очень исхудала, даже по сравнению с послеэвакуационной. Я пошла заказать платье в ателье, так приёмщица воскликнула: «Бывают же такие худые женщины!» Я весила тогда 54 килограмма. А мой последующий вес достигал иногда 86 кило, т. е. на 2 пуда больше. Но стабильный был 80±3 кг.

Все перечисленные продукты ещё надо было получить по карточкам, кроме молочных, которые я ставила сама из молока, покупаемого у частников; я ещё работала и таскала папки чертежей. Проблема была не только с продуктами, но и с промтоварами. Я сама сшила себе босоножки из старого портфеля и подметок старых туфель, и кошелёк из кожи старой сумки. У меня был цанговый зажим, куда я вставляла иглу от швейной машинки. Проткнув иглу с вдёрнутой ниткой, я другой иголкой с другой ниткой продевала вторую нитку через образовавшуюся петлю. Цангу с машинной иглой вытаскивала и повторяла операцию рядом. Но проткнуть иглу с ниткой через кожу и подмётку было очень трудно, приходилось налегать грудью. Спустя некоторое время я нащупала у себя в груди затвердение. Пошла к хирургу. Он спросил, не нажимала ли я грудью, и отругал меня за это.

Продовольственные карточки прикреплялись к магазину. Разные магазины снабжались по-разному.

У нас в подвале жил один музыкант с женой товарища. Они были артистами и ездили на гастроли. Они поручали нам свои карточки, чтобы мы их отоваривали, а за это прикрепляли и свои, и наши карточки к своему закрытому распределителю. Часто часть продуктов за уже прошедший месяц задерживали с отовариванием, а за новый месяц начинали отоваривать другие продукты. Я ехала отвозить работу и взяла с собой все карточки на два месяца на 6 человек (Дуси ещё не было), чтобы на обратном пути заехать в магазин и отоварить их. И в метро потеряла (или украли) самодельный кошелёк со всеми карточками. Папа купил на рынке карточки, чтобы отдать соседям, а нам пришлось очень туго. Правда, хлебные карточки остались. Они были отдельными от продуктовых. Это было настоящей трагедией.

Недавно по ТВ прошла замечательная серия «Курсанты» по книге Петра Тодоровского «Вспоминай – не вспоминай». Продюсер – молодой Тодоровский. Там во время войны у женщины украли на базаре сумку с продовольственными карточками. Вся дальнейшая трагедия была следствием этой потери. Думаю, что многим зрителям это было не очень понятно. А мне было очень понятно.

Ещё одна история, связанная с карточками. Не помню год, но Дуся уже был. Я зашла получить по карточкам сахарный песок. Молодая продавщица вырезала талоны, взвесила покупку, взяла у меня чек об уплате и поставила покупку на прилавок. Вдруг её забирает посторонняя женщина. На мой вопрос: "Что это значит?" отвечает: "Контрольное взвешивание". Другая продавщица глазами показывает, чтобы я ушла из магазина. Я вышла. Но контролёрша меня догнала, вернула в магазин и записала мои имя и адрес. В покупке был какой-то недовес. Через некоторое время приходит открытка – вызов в суд. А мы как раз переезжаем на дачу. Я в суд не пошла. Через некоторое время – повторное приглашение с припиской: «В случае неявки будете доставлены приводом». Пришлось поехать и оставить Илюшку на маму. Пару раз ездила – суд откладывался из-за чьей-то неявки.

Наконец, суд. Наше дело разбирается не первым. Судят 14-ти или 15-тилетнего мальчика. В зале его старшая сестра. Они живут вдвоём, родителей нет. Потеряли хлебные карточки за месяц. В этом случае выдают не нормальные карточки на следующий месяц, а пятидневки. В этих пятидневках талон на один день на хлеб не привязан к дате. Можно хоть все талоны на пятидневку (а может быть, на все пятидневки) отоварить сразу. Так они и сделали, наелись, а потом голодали.

Во дворе у них в подвале дома было картофелехранилище. По их словам, все сумками таскали картошку. А когда этот мальчик понёс свою, его поймали. За это его и судят. Надо было видеть этого мальчика: худой и очень, очень бледный. Был у него и государственный защитник.

Когда суд объявил: два (число не помню, но не месяцы, а годы) года исправительно-трудовых работ в колонии общего режима, зал весь охнул. Зато мою продавщицу присудили к какому-то небольшому сроку условно: молодая, неопытная и т. д. Думаю, что два раза суд отменялся, пока она искала подход к судье. Уже успела, вероятно, подработать на хлебном месте.

В 1947 или 1948 году, когда я уже работала, мы жили на даче в Малаховке. Утром я бежала на поезд, чтобы не опоздать на работу. На дороге, около глухого высокого забора дачи, нашла связку ключей. Говорили, что в даче за этим забором содержали пленного фельдмаршала Паулюса. Я на листочке бумаги написала, что найдены ключи, адрес нашей дачи и время прихода: после восьми часов вечера. Пришпилить записку мне было нечем. Я, еле дотянувшись, насадила её на ветку рядом стоявшего дерева. Вечером за ключами пришел комендант этой дачи и очень меня благодарил: «Вы не знаете, как Вы меня спасли».

Удивительно, как он увидел мою записку среди листвы, и что никто не сорвал её раньше.

Постепенно быт налаживался. Заработали и газ, и центральное отопление. Стали поступать импортные товары. Появились коммерческие магазины – государственные, но цены в них были раз в 10 выше, чем по карточкам. Я записалась на новую мебель, ходила отмечаться. Но может быть, это было позже. Не могу восстановить хронологию событий. Но это точно было после приезда Дуси. У меня этот факт, как точка отсчёта времени, как до и после рождения Христа.

Так вот, до приезда Дуси у нас снимал койку муж маминой троюродной сестры. До войны он долгое время был директором большого сталепрокатного (а может, сталелитейного) завода в Днепропетровске. Его фамилия Варшавский. Его завод входил в систему Наркомата тяжёлой промышленности. Наркомом был Орджоникидзе. Варшавский его очень хвалил, просто был в него влюблён. Рассказывал, что послал Орджоникидзе жалобу на то, что над ним 10 начальников, начиная с отдела кадров, и кончая пожарниками, и получил ответ: «Не валяй дурака». Варшавского перевели в Москву в аппарат министерства, семья осталась в Днепропетровске, куда вернулась после освобождения города от немцев. Вот он у нас и жил в столовой на диване. Возможно, он жил ещё и после Дусиного возвращения несколько лет. Я помню, как в период «борьбы с космополитизмом» он вернулся в ужасе из поездки по Уралу: всех опытных директоров заводов поснимали, а руководили безграмотные выдвиженцы. И заводы непрерывного процесса производства имели запаса сырья на 2-3 дня. Все были под угрозой остановки. Знаю, что Орджоникидзе покончил с собой в 1937 году.

Первые годы после войны в кино появилось много трофейных лент. Были сентиментальные мелодрамы с каким-то необыкновенным певцом. Не знаю, были ли трофейными следующие картины: «Тарзан» и «Индийская гробница». Их смотрели все. Действительно, великолепные картины. Но на меня наибольшее впечатление произвели две картины. Одна американская, «Ярость». Двое братьев решили организовать в одном городе бензоколонку с мелким ремонтом автомобилей. Они ехали туда через маленький городок, где только что до них кто-то сбил насмерть девочку. Свидетелям показалось, что это они сбили. Их остановили, собралась толпа, которая быстро яростно закипела. Одному из братьев удалось скрыться, а другого принялись линчевать. Но и он как-то избежал смерти. Полиция арестовала зачинщиков и считала жертву убитой. Был суд. На суде выступали подсудимые. Каждый из них сам по себе, не являясь единицей толпы, был совсем не злой и не агрессивный человек. Прекрасно показано, как толпа становится не суммой отдельных нормальных людей, а новым злобным организмом.

Зачинщикам грозит смертная казнь за убийство. Сестра человека, которого хотели линчевать, убеждает его сказать, что он жив, и избавить их от смерти. Он с трудом, но соглашается.

Я ужасно боюсь толпы, даже самой миролюбивой. Однажды я ехала с работы, и в метро «Проспект Мира» уже поднялась по эскалатору. Вдруг на улице разразилась ужасная гроза. Люди с улицы бросились в вестибюль метро укрыться от ливня. Толпа в вестибюле с каждой секундой уплотнялась. Я энергично протиснулась через толпу и выскочила на улицу под ливень.

Вторая картина немецкая. Названия не помню. В разбитый немецкий город вернулся с фронта врач. Он не ощущает радости, что выжил, что его ждёт любимая женщина. У него нет никаких эмоций, никаких желаний. Он ходит по разбитому городу, среди разрушенных зданий, в темноте не освещаемых ночью улиц, с одним желанием, с одной целью: найти того офицера, который оставил его раненого на дороге, забрав его оружие. Оставил умирать. Он ищет его всюду. В одну из ночей он натыкается на женщину, которая кричит: «Помогите, у меня умирает дочь!» Он пошёл с ней в дом. У девочки был дифтерит. Она задыхалась. Врач дал матери фонарь, которым они освещали дом, заставил ее светить, пока сам кухонным ножом делал трахеотомию. Он спас жизнь девочки и этим спас себя.

В эти годы мы подружились с Соней – Софьей Марковной Лейбовской (девичья фамилия Брион).

У неё тоже вернулся муж. Соня была с ним в армии, но когда забеременела, демобилизовалась. Знала, что у Абраши в армии была ППЖ (походно-полевая жена), но она видела, что и после демобилизации их связь не прекратилась. Я ей энергично советовала выгнать его. Что ты, молодая, цветущая, не найдёшь себе другого? А мама говорила: «Не торопись, не бросайся. Всё утрясётся». Она была права. После Абраша был преданным мужем. Соня очень болела. У неё началась астма. Она лет 30 или более жила на гормонах. Как он за ней ухаживал! Дальше – по рассказу Сони.

У неё есть старшая сестра Ида. Она закончила медицинский институт, не знаю, в каком городе, но в самом начале войны. Она с новеньким дипломом поехала к родителям в город Рудня. Это где-то в Смоленской области. Когда она приехала, не то там уже были немцы, не то скоро вошли. Она как врач, со звездой Давида на спине, но имела право ходить по городу в комендантский час. Однажды ночью её обогнала группа немецких офицеров. Поравнявшись с ней, они ей сказали: «Уходите из города. Сегодня будут уничтожать евреев». Она, не заходя домой, ушла из города. В какой-то деревне зашла в крайнюю избу. Там жила одна старуха. Ида ей рассказала всю правду. Старуха сказала, что пусть остаётся, она объявит, что Ида её внучка из Сибири. И добавила: «Если кто будет вякать, я сожгу всю деревню». Так Ида прожила там до прихода наших, которые её посадили: как могла еврейка столько времени прожить при немцах! Сидела она, правда, не долго, но достаточно, чтобы за это время и Соню, и Абрашу уволили из органов, где они работали.

Дуся очень ответственно относился к своей обязанности материального содержания семьи. Он решил получить степень кандидата технических наук. Для этого поступить в аспирантуру. Но это на три года предполагало снижение дохода. Стипендия аспиранта не велика. Но решились. Дуся сдал экзамены, и 1 декабря 1947 года был зачислен в аспирантуру Института пищевой промышленности.

Кроме сдачи кандидатского минимума и работы над диссертацией, он вёл педагогическую работу. Тема диссертации: «Исследование процесса прессования сахара-рафинада». Диссертация была отличная. Защищался он 30 мая 1951 года. Дуся выбрал себе оппонентом зав. лабораторией сахара-рафинада, сопроматчика Волохвянского. Дусе говорили, что он антисемит. А он на защите выступил с прекрасным отзывом, подчеркнул изюминку работы и сказал, что работа выполнена на уровне, выше требуемого для кандидатского звания. Между прочим, Дуся выступал на защите в костюме Захара Моисеевича.

К моменту защиты он уже три месяца работал старшим преподавателем, и был зачислен в штат. Но директору института пришло распоряжение начальника Главного Управления химико-технологических вузов Рещикова уволить Дусю. На обращение Дуси с просьбой отозвать это распоряжение, поступило письмо, в котором причиной увольнения служило опоздание со сдачей диссертации на три месяца.

К Дусе подошёл один из преподавателей института, академик Украинской Академии Наук, учёный теплотехник с мировым именем, и сказал, что он краснеет за то, что делается. По Дусиной диссертации защитилось несколько человек, выбрав для прессования что-то другое. Так, мой сотрудник прямо говорил, что он делает работу по работе Дуси. Не помню, что уж он там прессовал, но сам об этом говорил. Так и приглашал нас на банкет.

Не помню, началось ли уже «дело врачей» или оно началось несколько позже, но государственный антисемитизм, махровый и повсеместный, процветал. Устроиться на работу было непросто. Но существовал такой институт НИИ Древмаш. На Почтовой улице, рядом с заводом Калинина нашего министерства. Директор Герасимов подбирал евреев, хороших инженеров, уволенных из разных институтов и КБ. Взял и Дусю.

Дуся рассказывал, что в числе прочих Герасимов принял Юдина, которого тоже откуда-то уволили. Этот Юдин проектировал эскалаторы метро, и вообще был хороший и широко известный инженер. Герасимова вызвали в райком партии и велели его уволить. У тебя и так целая синагога. Он спросил, в приказе, мол, так и писать? А если нет, скажите, за что я должен его уволить. Так он не уволил, и ничего ему за это не было. Дуся говорил, что этот Герасимов мог быть либо директором, и хорошим, либо дворником. Его дочка училась в пятом классе, и её задачки он приносил решать Дусе.

К сожалению, у меня нет Дусиной трудовой книжки. Не знаю точно дату его зачисления в институт, но думаю, что процесс поиска работы совпал с началом «дела врачей». Я в это время встретила у нас в поликлинике Иру Севрюгину. Это была наша первая встреча с ней после окончания семилетки. Она рассказала, что всю войну была врачом на фронте и там вышла замуж за интенданта, у которого где-то в Белоруссии погибла вся семья. При наступлении наших войск они с мужем провели одну ночь в доме, где была уничтожена его семья, и где на полу и стенах была кровь его детей. Она сказала, что в эту ночь она заболела гипертонией.

Я ей рассказала, что Дуся кончил аспирантуру, защитился, что был зачислен старшим преподавателем в институт, но пришёл приказ о его увольнении. Ира стала громко возмущаться антисемитизмом: «У меня муж еврей. Он у нас в семье первый человек. А эта "верная дочь русского народа", я её знаю. Я работала в той больнице. Да она и мизинца Вовси не стоит. Вовси – великий врач!..» И дальше в том же духе. Гул, который до этого был от голосов ожидающих очереди пациентов, стих, и Ира уже в тишине продолжала ругать её и возмущаться обвинениями Вовси. Под определением: «Великая дочь русского народа» в печати шла речь о медсестре, которая подняла кампанию об «убийцах в белых халатах». Больше мы с Ирой не встречались. А жаль! Очень жаль! И жили-то в одном районе.

Ещё несколько раньше стали ходить упорные слухи о том, что всех евреев будут выселять в товарных вагонах куда-то в дикие, необжитые места. Говорили, что когда Сталину сказали, что зимой в таких условиях ещё в дороге умрут многие, он ответил, что необязательно все должны доехать.

Мы решили продать пианино, которое Дуся привёз после войны. Я об этом писала. Но не одни мы так решили, и цены на инструменты резко упали. Всё равно продали.

Я на работе поделилась моими опасениями с одним человеком. Фамилия его Еврейсон, имя не помню. Был у нас плановиком. Он сказал: «Юдифь Давидовна, не волнуйтесь. Кто начинает войну с евреями, долго не проживёт». Как в воду смотрел.

У Дуси на работе начали разработку лесопильной рамы. Какой-то изобретатель предложил пилы, которыми распиливают бревно на доски, приводить от кривошипного механизма. Какой был привод до этого – не помню, и что за выгоду давало это предложение – не помню. Но парень этот оказался пробивным. Из какой-то глубинки приехал в Москву и добился, что ВНИИ Древмашу поручили проектирование. Он много раз бывал у нас дома. Сделали проект. Вдруг в газете, не помню, в «Правде» или в «Известиях», появился фельетон, где институт обвинялся чуть ли не в краже этого великого изобретения. Секретарь парторганизации (человек замечательный, но о нём позже) и Дуся пошли в редакцию этой газеты с ответом на глупые обвинения. Сам этот парень и не подумал защитить людей, которые с ним нянчились. В редакции подошли к нужной двери и увидели: «Начальник отдела фельетонов Нариньяни». Они переглянулись, повернулись и ушли. В то время, чуть не ежедневно, в газете целые подвалы занимали фельетоны Нариньяни. Это такой махровый антисемит, что пробы ставить негде.

Вернусь несколько обратно.

Время шло. Постепенно обарахлялись. Купили два платяных шкафа, диван, кресло-кровать, книжный шкаф, стулья. Стулья были из репарационных поставок Германии. За 40 с лишним лет эксплуатации они ни разу не скрипнули, и не провалилось мягкое сиденье. Очень понятно, почему побеждённая в войне страна, в которой умеют так работать, скоро стала жить лучше России. Купили нашу деревянную кровать. Уж это приобретение было некой комбинацией спального места с органом. От малейшего движения скрипела, что было очень неприятно. За эти года рос Илюшка. Он говорить начал очень рано. Имел удовольствие доставлять взрослым всякие мелкие неприятности. Переворачивал все ёмкости с сыпучим материалом: зубной порошок, соль, сахар. Или приходит из кухни с заявлением: «А чайник кипятится на потушенном газе!» Однажды мы с Дусей поехали проведать его на даче с детским садом. Это был не родительский день, и мы увидели его через изгороди и позвали. Дали ему шоколадку, длинную узкую плитку. Мы ли ему подсказали или он сам догадался угостить товарища, который был рядом, но он разломил плитку на две очень разные части. Мы молча наблюдали, как он протягивал то одну, ту другую руку с кусками шоколада. В конце концов, отдал больший кусок. Мы промолчали и, вроде, были довольны, вот, мол, какой у нас сын. А зря. Воспитывать надо было человека, который не даст себя обижать другим, и уж подавно не будет обижать себя сам. Такой и вырос. Правда, друзей у него много. Но грузчик, который уже здесь, в Израиле, перевозил его с квартиры на квартиру много раз, сказал ему: «Люди делятся на две категории: одни – которые грабят, другие – которых грабят. Ты относишься ко второй».

Этот случай в детском саду был, когда уже родился Боря. Ему не было ещё и полугода, и он болел. Так что, ехали мы в скверном настроении.

Когда мы решили иметь второго ребёнка, время было ещё очень трудное. И в стране, и в семье. Дуся ещё не защитил диссертацию. Я работала, но заработок был не велик. 1 октября 1948 года я была зачислена конструктором с окладом 160 рублей. Это в справке, когда я была и. о. начальника лаборатории. Справка от 14 июня 1983 года. Такой оклад был тогда. А до 1950 года – гораздо меньше. Не помню, сколько. Но мы решили, что Илюшке лучше иметь в жизни родного человека, чем сейчас иметь лишнее яблоко.

Мне ещё запомнилась встреча с моим первым начальником на работе до войны Ниловым. Я гуляла около дома с Илюшкой в коляске, Нилов проходил мимо, и мы встретились. Я знала, что у него был сын сердечник. Нилов рассказал, что сын был летом у бабушки в деревне и там умер. Нилов говорил, что нельзя иметь одного ребёнка. «Не откладывайте, рожайте второго».

Мой декретный отпуск подходил к концу – он был, кажется, всего 35 дней. Я мечтала свой очередной отпуск не брать до родов, а сохранить его, присоединить к послеродовому. Но была вынуждена его взять до родов, т. к. у нас в зале, где работало человек 40-50, а из них человек 25 курящих, стоял такой дым, что дышать было нечем. А рядом с моим кульманом был кульман Прессмана, который курил ароматический табак. Это было что-то ужасное. Курильщики заявляли, что они не могут выходить курить из зала, т. к. оплата сдельная, а во время курения они думают. Тем не менее, после моего ухода в отпуск, на собрании постановили в зале не курить.

Эта беременность была для меня непростой. Когда я пошла в нашу ведомственную поликлинику установить беременность, старик гинеколог сказал, что у меня и беременность, и фиброма. Я спросила, что такое фиброма. Он объяснил, что это доброкачественная опухоль, и что единственное радикальное средство против нее – это беременность и кормление, тогда она может рассосаться. Моя задача – как можно дольше сохранить беременность, т. к при фиброме бывают выкидыши. Фамилия этого врача Израилов.

После я несколько лет хотела зайти в поликлинику, поблагодарить Израилова, т. к. после его консультации я не поддавалась на страшилки женской консультации. В один из последующих годов меня послали на курсы повышения специальности, тоже в Китай-городе. Я зашла в поликлинику и спросила, не принимает ли Израилов. И получила ответ: «Он два года, как умер». С благодарностями мы не торопимся.

Между прочим, когда Израилов установил факт беременности, примерно в это время был сбит американский самолёт-разведчик, и взят в плен лётчик Паулюс. Холодная война была в разгаре. Я сказала, что боюсь новой войны. На это Израилов ответил, что я успею своего ребёнка ещё женить до начала следующей войны.

Дома я всё это рассказала. Мама и Дуся начали гнать меня в женскую консультацию. Они поставлены следить за здоровьем и т. д. Пошла. Но нашим врачом была уже не та старушка, что в 1944 году, а баба-гренадёр, с такими лапами, что после обследования день сидеть было больно. Она начала меня пугать, что при родах может быть такое кровотечение, что придётся ампутировать матку, и другие страхи. Аборты тогда разрешались только по заключению абортной комиссии.

Она начала гонять меня по комиссиям. Я ещё до комиссии побывала сама у платного гинеколога. На комиссии меня спросили, хочу ли я рожать. Я ответила, что хочу, но не хочу оставить сиротой первого ребёнка. Решайте сами. И сказала, что была у такого-то врача. Они сказали, что это их консультант, и тут же ему позвонили. Он ответил, что считает возможным рожать. На работе я часто отпрашивалась, и наш директор спросил, не женские ли это дела. Я подтвердила. Тогда он сказал, что сведёт меня с одной женщиной, которая работает в Главхлебе в нашем же здании, брат которой – самый знаменитый гинеколог. Скоро я побывала у него на улице Горького, в доме рядом со зданием Моссовета. Он сказал, что аборт опаснее родов. Рожайте. Но я боялась остаться без наблюдения во время родов. В садике с Ильёй был мальчик, бабушка которого была гинекологом-акушером в большом роддоме. Мама этого мальчика свела нас. Мы договорились, что она будет присутствовать, даже если роды будут не в её дежурство. Так это и было.

Первые два месяца беременности мне с частью отдела пришлось работать на парфюмерной фабрике «Свобода». Там шёл ремонт. Туалет был закрыт. Мы ходили в общественный на ближайшей площади. Запахи масляной краски в букете с запахами отвратительной столовой вызывали постоянное чувство тошноты.

После родов при кормлении у меня на сосках образовалась экзема. Кожник в нашей поликлинике сказал, что такое сочетание кожи матери и слюны ребёнка. Перестанете кормить – всё пройдёт. Так и было.

Но ещё до этого у меня была грудница с высокой температурой. Обошлось без операции.

Перед тем, как выйти на работу, я наняла няню. Таких нянь, как моя Акулина, было не найти. Наняла девочку лет двадцати, которая сбежала из голодной деревни. Её старшая сестра уже работала у знакомых. Звали её Шура. Шура стала быстро осваивать культуру. Видела, что мы чистим зубы, и она начала делать это нашими щётками. За столом она бутерброд с маслом ела не как мы, один раз намазав поверхность маслом, а мазала маслом каждую поверхность, образовавшуюся после кусания. Я понимала, что она наголодалась, и никто ничего ей не говорил. Вообще, она оказалась способной и хорошей девушкой, и жила у нас несколько лет, пока не вышла замуж.

Но когда Боре было полгода, меня на работе один сотрудник угостил из коробочки монпансье. И мы с ним в один день заболели дизентерией. У меня была очень тяжёлая форма. Кровь прямо хлестала. Пришлось идти в больницу. Пока я была в больнице, мама и Дуся ко мне не приходили долго. Вообще-то посещений там не было – инфекционное отделение, но передачу принести можно. Оказалось, Шура сломала ногу. Как они справлялись, не знаю.

Забыла сказать, что когда выбирали имя второму сыну, это папа предложил – Боря. Уже надежды на то, что мой брат жив, не осталось.

Лето 1951 года мы провели в Москве. 30 мая была Дусина защита. Илюшка был на даче с садом. Лето 1952 года мы тоже были в Москве. А Илюшку взяла с собой Софья Захаровна, она с Мирой и Мишкой, который был на год старше Бори, поехала куда-то на Волгу. Там работал дядя Дода, брат Захара Моисеевича.

За это мы должны были кормить обедами Захара Моисеевича и Яшу (Мириного мужа). Тогда мы жили одним домом с моими родителями, так что это было в значительной степени за их счёт. Захар Моисеевич и Яша по очереди ездили к семье на Волгу в отпуск, таким образом обедал у нас один из них, но часто обедали и оба. Готовила эти обеды тоже, главным образом, мама. Так что, и тут «за это».

Между прочим, я вспомнила, что в 1939 году летом Софья Захаровна приглашала Борю в компании с Мирой и ее подругой Тамарой Самед снять дачу под Москвой. Мои родители отказались, т. к. было трудное материальное положение. Новиковы сняли дачу. Две девочки там поселились. После этого пригласили Борю, т. к. было страшно оставлять девочек одних. Боря поехал. А потом Новиковы потребовали с моих родителей долю стоимости дачи. О доле в питании не говорю, это само собой разумелось. Но плата за съём дачи, после отказа родителей! Заплатили, конечно!

Я думаю, это Софья Захаровна, а не Захар Моисеевич. Он был не такой жмот. Истины ради надо сказать, что когда, после смерти Захара Моисеевича, Софья Захаровна съехалась с Мирой, она отдала нам лишний холодильник и очень красивый старинный буфет. А могла бы продать.

Начиная с 1953 года, мы каждое лето снимали дачи. Для меня эти дачи были каторгой. Сам процесс съема, когда надо удовлетворить ряд противоречивых требований. Не дорого, не очень далеко от станции, т. к. таскать продукты мне приходилось из Москвы на своём горбу. Тогда даже колясок теперешних не было. Зелёный участок, помещение достаточно тёплое, учитывая капризы московского лета.

Как раз в 1953 году мы снимали дачу вместе с двумя моими дядями: Юлием и Павликом. У каждого было по жене и ребёнку. Фамилия хозяев была Морозовы. Боря, ему было два с половиной года, спрашивал: «Почему Морозовы, потому что здесь мороз?» Лето было очень холодное. Это было то самое «Холодное лето 53-го», в котором Папанов, в своём последнем в жизни кадре, говорит: «Так хочется пожить по-человечески и поработать. Да, хочу работать!»

Машину для перевозки все годы нам устраивал Павлик, которому давали её в институте, где он работал. Это была пятитонка, всегда с одним и тем же шофёром. Я пригласила в гости мою двоюродную сестру Аню. Она так загостилась, что Шура возмутилась: «У вас денег в обрез, сколько же она будет вас объедать?» Через две недели я сказала ей, что пора уезжать.

Вечерами мы с Дусей часто гуляли – Ананьевский переулок, Садовое Кольцо до Уланского переулка, по нему и Даеву переулку – и домой. На углу Ананьевского и Садового кольца, на столбе было объявление: «На этом перекрёстке погибло 6 человек. Не спешите быть седьмым». И правда. На наших глазах машина сбила мальчика. Мы услышали визг тормозов. Военный выскочил из машины, поднял мальчика на руки и – бегом в приёмный покой Склифа. Это произошло прямо против его двери.

В другой раз, на следующем перекрёстке Уланского переулка и Садового кольца, видим – на мостовой толпа. Один из этой толпы вышел и говорит нам: «Не ходите!» Там, на асфальте – ведро крови. Но девушка в сознании, назвала свой адрес – Уланский, дом 2, и своё имя – Рита. Фамилию я забыла. Потом мы с работы справлялись по телефону о её здоровье. Она выжила. Но я ездила на работу всегда троллейбусом Б от остановки около Склифа. Познакомилась с постоянной попутчицей. Это было примерно через год после происшествия. Я рассказала о нём. Моя попутчица рассказала, что эта девушка – подруга её дочери. Она спешила на поезд в Ленинград на спортивные соревнования. Сбил её «виллис». Это военная машина. С Ритой было странное явление: у неё прорезалась невероятная память – она вспомнила всё с раннего детства. Ею заинтересовались врачи. Но по мере выздоровления эта память ослабевала.

Я уже писала, что удивляюсь свойству человеческой памяти. Говорят: «Напряги память». Что там напрягается? Это не мышцы руки, которые напрягаются, когда требуется большое усилие.

Военных судили. Кто-то предложил, чтобы один из них на ней женился, т. к. у неё было изуродовано лицо. Что было дальше – не знаю.

Между прочим, Гайдар в своей книге «Дни поражений и побед» пишет о том, что у него в детстве была необыкновенная память, которая с возрастом ослабевала. Такая же память у его маленького сына. Но он думает, что она ослабнет и у сына.

Все эти мелкие семейные события проходили на фоне глобальных перемен в стране. Умер Сталин. На работе многие плакали. Я попробовала подойти к очереди в Колонный зал, где стоял гроб. Хвост этой очереди был вдоль Сретенского бульвара. Посмотрела – и повернула домой. Потом стали доходить слухи о жертвах давки на Трубной площади. Этому тирану оказалось мало жертв, убитых при жизни, он ещё и смертью своей добавил.

Расстрел Берии. Приход к власти Хрущёва. Декрет о пенсиях. Она должна была составлять по новому закону половину (точно не помню, сколько) от заработка перед выходом на пенсию. До этого было порядка 10 рублей, т. е. почти ничего. Такого понятия «пенсионер» как слой общества не существовало. Люди работали до смерти. А тут на бульварах, кроме нянек с детьми, появились старики с шахматами, с книгами, с картами.

В одной из соседних дач жили две сестры – члены Общества старых большевиков. Я сказала им, что хрущевский закон о пенсиях – это первое реальное достижение революции. Они согласились. Хрущёв положил начало массовому строительству жилья с заводским изготовлением частей зданий. За одни эти вещи он заслужил благодарность потомков. А понятие «культ личности»!

Оба дяди женились почти одновременно. Павлик – на Тоне, у которой была уже дочь-старшеклассница, и ушёл жить к ней. Юлий – на работнице своей фабрики Вале. Они после ухода Павлика остались в большой комнате. Юлика арестовали ещё до рождения дочери Иры. Валя, ещё работая на фабрике, по конспектам своей подруги училась шить. Когда Юлика арестовали, она стала брать заказы и на заработки носила ему передачи. Сёстры участия не принимали. Сидел он недолго. Арестовали его после пожара на фабрике. Но пожар был после годового отчёта и ревизии. Нельзя было предположить, что пожаром хотели что-то скрыть. А через несколько лет, когда Аня вышла замуж, Валя сама предложила поменяться комнатами с Лией. Этот поступок в то время, когда не было никаких надежд на улучшение жилья, был как тест на порядочность. Я его никогда не забывала, в том числе и тогда, когда она бывала неправой. У меня такое чувство, что я пишу о ней второй раз. Ну да пусть. При беглом просмотре не нашла, а всё читать нет времени.

После смерти Сталина была широкая амнистия, но она касалась только уголовников. Политические оставались в заключении. В «Холодном лете 53-го» двое политических, вероятно, отбывали свой срок ссылки. Все бывшие зеки, полуголые, без палаток и вещей, с детьми всех возрастов, расположились на лугу у реки, по другую сторону железной дороги. В этот год я от них не страдала, контактов не было. Но в следующее лето мы жили на другой стороне железной дороги. Мне надо было проходить через лесок. Было страшно. Я со своими сумками старалась выскочить из вагона раньше, чтобы потом идти через лес с попутчиками, не отставая от них. Один раз мы жили на даче бывшего хозяйственного коменданта Кремля. Их дом снесли по плану реконструкции Москвы. Тогда за потерянную жилплощадь давали по 2000 р. на человека. Наш хозяин сумел получить из снесённого дома рамы, двери, паркет и пр., и построил дачу с паркетом. Не помню, в каком году это было, была я там с двумя детьми или только с Илюшкой. Хозяйка наша была очень симпатичная женщина. Говорила, что за ней очень настойчиво ухаживал Калинин. К ней иногда приезжала подруга, которая работала в семье Симонова воспитательницей сына Серовой от её первого мужа, лётчика Серова. Она очень хвалила Симонова. Все заботы на нём: еда, дрова, учёба ребёнка. А Серова уже тогда пила.

С Илюшкой у нас были проблемы с едой. Плохо ел. Мы иногда жили на даче со Звагельскими, которые в Москве жили в подвале прямо под нами. Их старшая девочка Белка ела отвратительно. Возьмёт в рот и держит, не глотает. Женя давала ей всё горячее, чтобы она не могла держать во рту. Каждая еда кончалась рвотой. Я посмотрела на них и Илюшку перестала уговаривать, а Боре, когда он говорил: «не хочу», не предлагала ни ложки. У него было такое слово «набухался». Между прочим, «ребёнок» у него был «люблёнок». Мне это очень нравилось.

Иногда мы жили вместе с семьей моей подруги Сары. Тогда у нас уже было двое детей, а у них одна дочь Лена. Она была долгожданной. Несколько лет детей не было. С ними жила и Сарина мама. Она терпеть не могла Сариного мужа Исаака. Была с ним на «вы». Это не мешало ей говорить ему: «Вы, Исаак – хам, нахал». Она просила меня повлиять на Сару, чтобы она разошлась с ним, говорила, что Сара считается с моим мнением. Правда, это было до рождения Лены. Я, учитывая опыт Сони Лейбовской, отвечала, что я таких советов давать не буду. Скорее, обратное. Они оба работали на ЗИЛе и в пятидесятые годы получили хорошую квартиру в районе этого завода. Расстояние разводит. Мы стали встречаться редко.

Дуся на работе очень скоро стал начальником лаборатории. Вёл интересные работы. Например, 24 января 1956 года он читал лекцию в помещении Министерства автомобильной промышленности об «интенсификации процесса склеивания древесины». Это склеивание требовало для схватывания клеем склеиваемых поверхностей достаточно высокой температуры клея. Чтобы прогреть деревянные части до такой температуры, наружные поверхности должны нагреваться до более высокой температуры, и долгое время. Но повышение температуры приводит к обугливанию. Дуся предложил наносить клей на одну из склеиваемых поверхностей, а другую нагревать непосредственным контактом с горячей плитой до температуры, несколько ниже температуры обугливания. Эти две поверхности сдавливать. Запаса тепла достаточно для схватывания клея. Не уверена, что я верно описала процесс, но смысл был в том, чтобы не передавать тепло через толщу дерева, а греть сами склеиваемые поверхности. Доклад вызвал большой интерес и одобрение. Одни из слушателей сразу использовали его для склеивания облицовки вагонов (внутри пассажирских купе), и получили много денег. А Дуся и не подумал запатентовать. Так ничего и не получил. Так потом повторялось не раз.

Все достижения и неприятности на работе, вся жизнь проходила на постоянном фоне сражений с болезнями. У папы началась стенокардия. Летом терпимо, а зимой он просто не мог даже выйти на мороз. Он тогда работал плановиком или экономистом в Министерстве Угольной промышленности в Уланском переулке. От дома это было 7 минут пешком. Но он договорился с таксистом, который каждое утро приезжал за ним.

У Дуси сразу после демобилизации начались сильные головные боли. Мы вспомнили, что когда перед призывом его побрили, у него оказался череп весь в таких извилинах, какие рисуют, изображая мозг. Подумали, что боли с этим связаны. Пошёл в поликлинику к невропатологу. Им оказался Штульман, наш бывший соученик по 57-й школе. Потом он стал знаменитостью, а тогда был консультантом в нашей поликлинике. Он сказал, что это никак не связано. А черепа бывают гладкие, а бывают и с извилинами, как носы бывают разной формы. Но лысых мужчин полно, а таких черепов я больше не видела.

Потом пошли боли типа радикулита. Дуся говорил, что это следствие жизни в землянках, рядом с калининскими болотами. Утром из землянки выносили по 40 ведер воды. Делая поправку на его умение приукрасить рассказ, 10 ведер – тоже неплохо.

Несколько раз он лежал в разных больницах. Даже не помню, с какими жалобами. Потом у него начались приступы жуткого озноба. Причину их установили, только когда он уже был на пенсии. А до этого приезжала «скорая», а что делать, не знала. Оказалось, что это – резкое падение сахара в крови, гипогликемия. Один раз «скорая» увезла его в больницу для научных сотрудников. Дежурный врач опять не понимал, что с ним. Потом позвал сестру: «Быстрей анализ на сахар». Тут всё и выяснилось. Надо было брать кусок сахара в рот.

Бывало, Дуся уезжал в санаторий, и там это происходило. Так было в санатории под Москвой. Звонят на работу: «Приезжайте, мы не знаем, что делать!»

У меня на работе был большой зал, где работало человек 40-50. В торце зала стоял телефон. На звонки отвечал тот, кто был ближе. Когда звали меня, я бежала бегом – всегда ждала, что что-то случилось. Многие мне сразу говорили: «Не бегите, это Илья», или «Это Давид Захарович». Когда при подходе к дому я видела у подъезда «скорую», всегда обрывалось сердце. Но главные его болезни ещё впереди.

Периодически болели дети – то один, то другой. Скарлатина, ветрянка, корь, коклюш, свинка. Слава богу, дифтерит нас миновал. У Илюшки часто болели уши. Как насморк – так уши.

Наша первая покупка была – швейная машина. У нас выдали зарплату и объявили общее собрание. Я решила, чем сидеть на собрании, лучше съезжу на Арбат. Там в магазине была запись на машины без электромотора, т. к. с мотором – на 100 или 200 рублей дороже, а основные покупатели были из деревень, где почти нигде электричества не было. А с мотором можно было купить, что я и сделала. Первое, что я сшила, был шлем с ушами для Ильи. Один раз Илюшка в саду упал и сильно расшиб колено. Мама повела его к Склифосовскому. Ему там вкатили полную дозу противостолбнячной сыворотки. У него было жуткая реакция с сыпью и температурой. Врач сказал, что ему всю жизнь нельзя делать уколы с сывороткой чужой крови. Я периодически ему об этом напоминала. Ему такие вливания можно делать «по Безредко», т.е. в два приёма.

Один раз на даче я вечером читала при свете настольной лампы. Утром я ещё спала, а Боря (ему было года 3 с половиной или 4 с половиной) уже проснулся и начал что-то делать с этой лампой. Баллончик лампочки взорвался и засыпал его осколками тонкого стекла. В глазу на белке был красный порез. Я, по своей дурацкой манере всё драматизировать, как закричу: «Борька ослеп!» С Ильёй, который спал в другой комнате, началась истерика. Я не знала, с кем раньше заниматься. Стряхнули с Бори все осколки, оделись и поехали в Москву. В какую больницу – не помню. Там посмотрели, сказали, что ничего страшного, царапина поверхностная. Её уже и видно не было. Но тоже стали делать противостолбнячный укол. Я рассказала об Илье и попросила сделать «по Безредко».

Один раз на даче Боря простудился. Долго не мог выбраться из температуры. Врач предположил приступ ревмокардита. Надо было делать анализы крови. Организовать это на дому на даче было непросто. Врач велел Боре мало двигаться. Мы с Ильёй (Боре было лет 7, Илье 13) делали из четырёх скрещённых рук стульчик, и носили его в близлежащий лес. Боря, глядя с террасы на соседний участок, как-то сказал: «Счастливые дети на том участке. Они не болеют». Каково это услышать! Наконец мы решили временно уехать в Москву. Софья Захаровна сказала, мол, у вас стоит пустая дача. Можно мне с Мишей пока там пожить? Мы, конечно, не возражали. Но когда мы вернулись, они и не думали уезжать. Здоровый Мишка отнимал Борины игрушки и всячески его задевал. Я не старалась скрыть, что мне это не нравится. Тогда Софья Захаровна с Мишкой с обидой уехали. Вообще, бедная сестра несколько раз подкидывала богатому брату то Мишку, то Олю. А потом оказывается, они покупают машину. Считалось, что подкидывают брату, а все заботы и тяжести – на мои плечи. Юдя здоровая, всё выдержит.

Между прочим, все рентгенологи считают, что у меня порок сердца. Терапевты, правда, так не считают.

Следующее лето я брала отпуск через день. Боре запрещали бывать на солнце. День, когда я была на даче, Шура готовила. Я следила за Борей. Следующий день – я на работе. Но Шура уже свободна, и следит за Борей. Хорошо, что мне на работе шли навстречу. Мне пришлось просить об этом после того, как мама отказалась поехать с нами на дачу. Не работать, а только смотреть за Борей. «Вы мне зимой надоели!» – был её ответ.

Одно лето мы жили в Малаховке. Мира была на костылях после операции по поводу туберкулёза кости. Решила снять дачу недалеко от брата. Мы им сняли. Тогда Мира присылала к нам Мишку за завтраком, обедом и ужином. Софья Захаровна целый месяц не была с ними. У меня была уже не Шура. Шура вышла замуж. Другая работница, Нина, заявила, что она не нанималась обслуживать две семьи. Пришлось ей доплачивать. Стоимость самих продуктов не считалась. Но таскала я их на своём горбу. Яша ни разу ничего не привёз, даже за наши деньги. Дуся носить не мог. Однажды, когда мы были у них, было это, вероятно, воскресенье, там были и Софья Захаровна, и Захар Моисеевич. Кто-то из них приоткрыл холодильник. В нём не были даже вставлены полки. Всё бралось у нас. Он был на половину высоты завален апельсинами. Посылая за едой по три раза в день, Мира ни разу не послала по апельсину моим детям. Дуся был хорошим братом. Легко быть хорошим на чужом горбу.

Боря пошёл в школу. Однажды прихожу домой с работы, он готовит уроки. Напишет строчку, и ложится головой на стол, напишет строчку – и опять. Вижу, что ему плохо. И дыхание свистящее. Температуру померила – нормальная. Я сказала, что вызову Фриду Матвеевну. Это наш детский врач. Жила она близко, в Селиверстовом переулке. У нас была в это время Лия. Она начала говорить, что за паника, температура нормальная. Но я никого не слушала и вызвала. Фрида Матвеевна сидела у нас часа четыре. Ставила Боре горчичники. Велела купить на ночь подушку кислорода. Давала тёплое питьё. Я просидела около него всю ночь, прислушиваясь к дыханию. Фрида сказала, что это бронхит с астматической компонентой. Потом Боря всю зиму кашлял. Ложится спать, и начинается кашель. Я и пить даю, и ментоловые конфеты пососать. Ничего не помогает. Лежу и считаю. 10 раз кашель, 6 счетов тихо. Потом 8 раз кашель, 7 – тихо. Так, часам к 12-ти, засыпает.

На следующее лето весь наш отдел должен был ехать в командировку в город Сумы на сахарный завод, снимать эскизы с линии упаковки сахара-рафинада. Мне детей было оставить не на кого. Решила брать с собой. Софья Захаровна сказала, что она поедет с нами. Так что мы поехали: я с детьми и Мира с детьми. Софья Захаровна приехала недели через две.

Первую ночь мы провели в общежитии моих сослуживцев. Девочки спали по двое, уступив нам свои кровати. Илья спал с мужчинами нашего отдела, в их спальне. На следующий день мы с Мирой поехали на автобусе в деревню Барановка, сняли там избу и привезли детей. Я утром, взяв с бою автобус, ездила на завод. После работы ездила несколько раз в неделю на рынок. Там были дешёвые овощи и ягоды. Потом – с сумками в руках – опять посадка в автобус домой. Часто приходилось пропустить один или два, пока станет возможным сесть.

Место там было очень хорошее. Со двора ход прямо в молодой, возраста Ильи, сосновый лес. Лес был посажен сразу после освобождения от немцев. Сосны были уже значительно выше человеческого роста. Минутах в пятнадцати ходьбы – река Псел, чистая и прозрачная, с песочными и лесистыми берегами. Боря очень скоро перестал кашлять. Хозяйство мы вели общее. Но Мира не могла спокойно видеть, как мы обильно посыпаем сахаром чёрную смородину, которую я привозила с рынка. Да и сахара я привезла 4 кг, на всякий случай. Я на её демонстративную реакцию не отвечала. Я тогда забыла, как в прошлое лето они жили три недели на нашем иждивении. Если бы помнила, я бы ей напомнила. Это сейчас всё вспоминается, когда пишешь. Когда командировка кончилась (она длилась один месяц), я сняла отдельную хату. Туда вскоре в отпуск приехал Дуся. И я была уже в отпуске. При совместном житье с Мирой Илюшке, видно, было голодновато. Во всяком случае, когда мы стали жить отдельно, он стал поправляться и выглядеть лучше. Наша хозяйка говорила: «Илюша у нас стал, як роза!»

У нас на заводе было два отдела. Во втором отделе был молодой инженер, сразу после института, Андрей (фамилию забыла). Он как-то спросил меня: «Юдифь Давидовна, как сварить клубничное варенье?» Я удивилась и посоветовала просто есть свежие ягоды. Он в ответ: «Да разве я себе? Я – маме». Этим он купил меня сразу. Через несколько дней он получил телеграмму, что его маме плохо. Он заявил начальству, что должен уехать. Ему не разрешили. Он наплевал на этот запрет, купил билет и улетел. Я утром, придя на завод, увидела, как начальство обоих отделов возмущается его самовольством. Я подошла и выдала им всё, что я думаю по этому поводу: что нет необходимости его держать, прекрасно справимся и без него, не пострадает страна от его отсутствия, и что лучше бы им учиться у него отношению к родителям, чем хаять. Все замолчали, и ему ничего не было.

А для меня это – пример не чувства благодарности, которую часто принимают за любовь, не эгоистический расчёт, когда мама нужна, как помощница. Это просто любовь, без примеси каких-то других чувств.

Было лето 1960 года. Был ещё Хрущёв, но «оттепель», кажется, уже прошла. Не помню, в зиму 1960-1961 года или позже, дома, как всегда, при детях, велись политические разговоры. Я сказала Боре, чтобы он не рассказывал в школе о том, что говорится дома. Ему было тогда не больше 11 лет. И что же он мне ответил: «Мама, это тебе надо сказать!» И он был прав. Я любила поговорить, а он вёл себя, как партизан. Примерно в эти годы он вдруг стал отказываться от еды. Стал есть очень мало. Врач предложил положить его на обследование. Я послушалась. Боря стоически терпел все неприятные процедуры. Никакой патологии не обнаружили. А спустя пару лет Боря упрекал меня за это. Оказалось, он просто хотел похудеть. И молчал.

Примерно в это время у Дуси началась другая интересная работа. На учёном совете обсуждалось техническое решение станка для обработки деревянных лыж разного размера. Инструмент – фрезы, резцы – закрепляется на станине по бокам и над движущейся заготовкой. Заготовки закладывались в колодки, равные длине лыжи. Если эти колодки перемещать обычным цепным транспортёром, высота станка будет больше длины лыжи. Поэтому они двигались вперёд при обработке, и назад – пустые, без заготовки. Динамические усилия, возникающие при возвратно-поступательном движении, ограничивали производительность станка. Работа эта была поручена не Дусе, а другому отделу. Представители заказчика, а это было военное ведомство, заявили, что такая производительность для них мала. Дусе тут же, на учёном совете, пришла мысль перемещать колодки в плоско-параллельном движении. Но когда дома стал рисовать схему, увидел, что колодки пересекают валы цепных передач. Я ему показала, как надо это делать: перёд колодки крепится на шарнире, закреплённом на цепи, приводимой в движение звёздочкой, сидящей на консоли вала, уходящего за плоскость движения колодки. Хвостовой конец колодки также крепится к цепи, движущейся по другую сторону от плоскости движения, колодки.

Теперь, при равномерном движении колодок, динамических усилий не возникало, и производительность уже ограничивали другие факторы, например, скорость обработки. Но нужную производительность уже можно было дать.

Проектировал этот станок замечательный конструктор Турецкий. Станок получился прекрасный. Он пригоден не только для обработки лыж, но и для других криволинейных изделий. Состоит из секций, число которых можно собирать, в зависимости от длины изделий или числа последовательно устанавливаемых инструментов. Не знаю, получил ли Дуся на него патент или хотя бы авторское свидетельство. У меня есть только справка с Ново-Вятского деревообрабатывающего комбината в адрес отдела станкостроительной промышленности Госплана РСФСР о том, что линия проработала с мая 1962 года по ноябрь 1963 года. «За это время на линии выработано около 330 тыс. пар лыж (350 пар лыж в смену), обслуживает линию один рабочий, качество обработки лыж более высокое, чем на других станках». Ниже: «Рекомендуется для внедрения». Подпись – директор Русанов. Этот Русанов тоже часто бывал в командировках в Москве и останавливался у нас. Он был тогда молодой человек, не знаю, было ли ему 30. Один раз он рассказывал, что его брат выиграл по лотерейному билету автомашину. После этого они с женой просадили много денег и не то, что машину, ни одной стоящей вещи не выиграли.

Правда, Дуся два года подряд получал призы с выставки ВДНХ: сначала телевизор, а на следующий год – приёмник. Есть у него и серебряная медаль ВДНХ, за что – не знаю. Все документы у Бори. Между прочим, большая серебряная медаль ВДНХ есть и у меня, за автомат по упаковке сахара-рафинада ЮНГ (Юдин, Новикова, Галкин).

С учёбой детей у нас забот не было. Оба учились хорошо. Но один раз меня вызвали в школу. Это было, когда школы были раздельные для мальчиков и девочек. Та школа была в Уланском переулке. Оказывается, завуч (или классная руководительница) рассказала о том, что мальчишки затеяли кидаться своими ботинками, и когда учительница открыла дверь, чтобы войти в класс, один ботинок угодил в неё. После этого она сказала, что я должна повлиять на Илью, чтобы он сказал, кто кинул этот ботинок, иначе – двойка по поведению. Я ответила, что не только влиять, но и просто советовать это ему не буду. Во-первых, некрасиво, а во-вторых, когда кидались все, любой мог оказаться в таком положении. А Вы уж предпринимайте то, что считаете нужным. На этом мы и расстались.

Илюшка в старших классах ходил в университет на математический кружок. Иногда ребята из кружка бывали у нас. Я многих помню и сейчас. Некоторые стали известными математиками. Другие, может быть, и не менее одарённые, просто хорошими людьми. Мне очень нравился тогда Рамиль Зигангиров. Вскоре после моего приезда в Израиль к Илье пришло письмо от Рамиля. Письмо каллиграфическим почерком, красиво расположенное на листе. В углу эпиграф из Илюшкиного стихотворения, обращённый когда-то к Рамилю, а дальше:

Прошло лет сорок жизни прозы,

И между нами много миль.

Но «всё так же свежи розы»

Воспоминаний.

Твой Рамиль.

Последние две строчки – из стихотворения в прозе Тургенева:

Как хороши, как свежи были розы.

Теперь зима, мороз запушил стекла окон...

И т. д.

Было известно, что он болеет. Ему нужна операция на сердце. Я насела на Илью, чтобы он ответил. Сто раз ему говорила. Наконец он написал. И очень скоро получил благодарное письмо. Рамиль пишет, что был очень рад его получить, что он лежит в больнице и, прочитав, прочёл ещё раз. Тогда Илья, кажется, единственный раз, поблагодарил меня за совет. Обычно мои советы, вовсе не всегда глупые, его раздражают. Рамиль перенёс операцию, но, к сожалению, скоро после неё умер.

Я забыла рассказать об одном эпизоде, который произошёл до 1960 года. В 1957 году в Москве проходил Международный фестиваль молодёжи. Из Москвы выселили за 100 километров разных пьяниц, ранее судимых и вообще, по мнению правительства, потенциально опасных граждан. Рядовые люди впервые имели возможность познакомиться или хотя бы посмотреть на разных и многих иностранцев. Наш НИИ Продмаш помещался тогда на Бутырском валу, около Савеловского вокзала. Другой конец Бутырского вала пересекал улицу Горького у площади Белорусского вокзала. В этом конце Бутырского вала была обувная мастерская, где все наши женщины ремонтировали обувь. У меня там были в ремонте босоножки. В обеденный перерыв я побежала за ними, получила и вышла на улицу Горького посмотреть, что там делается. Около магазина стоит немец из ФРГ (это выяснилось потом) с бруском мороженого, но есть не может, т. к. его окружили наши граждане, желающие пообщаться. Я тоже влезла в эту группу. Оказалось, что он в ФРГ преподаёт английский язык в школах. Я попросила его на мои вопросы, заданные по-английски (мне говорить было легче, чем по-немецки, но понимать легче немецкую речь), отвечать по-немецки. Я его пытала, не изменилось ли его мнение о нашей стране после приезда. Он сперва уклонялся от ответа, но после моих настояний сказал, что, мол, да, их пресса не всегда объективно освещала эту тему. Мои патриотические чувства были удовлетворены, и – бегом на работу. Опаздывать у нас было нельзя. Когда прибежала, довольно громко описала эту встречу. Вечером и дома рассказала тоже.

Через пару дней получаю повестку с вызовом в приёмную НКВД (или Госбезопасности, не помню, как тогда называлась эта контора). Я была уверена, что это результат общения с этим немцем. Дуся говорит, что верно, и он бы вызвал, какое-то странное общение на двух языках, точно шпионка. Мы пошли с мамой. Это в начале Кузнецкого моста. Предъявила повестку в окошечко и получила ответ: «Пока надобность отпала. В случае нужды мы Вас вызовем». Я подумала: буду с «нетерпением» ждать.

Между прочим, в эти дни я видела, как некто из этих иностранцев фотографирует тот деревянный двухэтажный дом, где жил знакомый плотник. Дом был – полная развалюха, подпёртая с разных сторон деревянными подпорками. А в это время уже началось хрущевское строительство, и, кажется, одна из башен на месте извощичьего двора уже была построена. Вот гады капиталисты! Ещё до этой башни впритык к стене дома № 12 был построен кирпичный дом. Фасад этого дома был скопирован с дома номер 12, и оба этих дома были объединены в один общий фасад. В построенном доме целый этаж занимал авиаконструктор Туполев, который до этого отбыл свою порцию лагерей.

Надо сказать, что, несмотря на все «прелести» нашей жизни, на интеллигентские разговоры по кухням, патриотизм был вбит глубоко в наше поколение.

В этот 1957 год или годом раньше был освобожден Борис Лесохин. До ареста он работал в Институте космических лучей. После реабилитации выяснилось, по каким доносам он был арестован, и кто автор этих доносов. Среди прочих «грехов» были такие его высказывания: «Швейцарские часы лучше советских; какие у нас все вожди толстые, и т. п.».

Авторы все благополучно работают на своих местах. А Борис после реабилитации не мог нигде устроиться. У нас тогда начальницей отдела кадров была Наталья Матвеевна Волкова. У меня с ней были хорошие отношения. По моей просьбе она его приняла. Работа у него появилась. Но жизнь была сломана: жена с ним развелась, пока он был в заключении; дочка Таня осталась, конечно, с матерью; квартирные условия скверные: жил в маленькой комнате с мамой; спал на раскладушке, которая ставилась так, чтобы ноги были под столом.

1960 год был очень насыщен событиями. По распоряжению Совета Министров СССР, Дусе ещё в 1959 году было поручено заняться созданием производства древесно-стружечных плит. В 1960 году, летом, Дуся первый раз в мирное время поехал за границу в Румынию. Хотя и демократическая, но заграница. А в это время Илья поступал в институт. Кончил школу, сдал выпускные экзамены, получил серебряную медаль и начал сдавать в Физтех. Этот институт был на станции Долгопрудная Павелецкой железной дороги. О нём было известно, что евреев туда не принимают. Я была против поступления туда и по этой причине, и потому, что он готовил специалистов для атомной промышленности. Яшка уговорил и Дусю, и Илью. Не надо сдаваться, надо добиваться, и прочая демагогия. Сын-то не его! Пусть рискует. Сам он работал в конструкторском бюро Лавочкина, а когда тот умер – у Челомея. Говорил, что некоторые работники этого КБ – ведущие преподаватели Физтеха. Но замолвить слово за племянника – это не в его стиле. Илюшка из 50 баллов получил 49. Этот единственный балл он потерял по такой причине: мы жили на даче по Казанке. А в Физтех тогда надо было ездить на электричке по Павелецкой дороге.

Когда Илья поехал на экзамен по геометрии, оказалось, что на железной дороге в расписании перерыв. Поезд не доходил до Долгопрудной, и Илья одну или две остановки бежал, поймал экзаменатора за хвост. И сам, вероятно, уже был не в форме, и экзаменатор был не рад задерживаться. После всех экзаменов было собеседование. Надо же было найти какие-то оправдания непринятию абитуриентов с высокими баллами. С таким результатом было не знаю сколько всего, но евреев было человек 10. Думаю, что всего было не намного больше. Был один из Киева с 50 баллами. И тех десятерых, и его не приняли. Но этот киевлянин с мамой пошли в ЦК Комсомола, и его всё-таки приняли.

В тот год в Московском Университете ещё евреев принимали, и оттуда приезжали студенты, которых посылали агитировать таких не принятых поступать в МГУ на факультет мехмат. Тогда экзамены в Физтех проходили в июле, а в МГУ, как и в большинстве вузов, в августе.

Как вспоминаю Илюшкин звонок: «Мама, меня нет в списках!» – и сейчас сердце сжимается. Я стала звонить и тому преподавателю, о котором говорил Яшка, и Биргеру. Но всё зря. После этого была комиссия, куда можно было приехать за разъяснениями. Я поехала с Захаром Моисеевичем. На мой вопрос о причине ответили, что да, Ваш сын подготовлен очень хорошо, но есть абитуриенты с меньшими баллами, но они из глубинки, из неполных семей, и они в более трудных условиях готовились, и другая ахинея. Но т. к. дедушка – рабочий, отец сейчас за границей, может быть, была какая-то надежда. Но мы побоялись опоздать подать документы в МГУ, и не дождались решения, которое (сейчас точно не помню) было бы не в этот день. Забрали документы, и бедный Илья в третий раз сдавал опять все экзамены.

А в его школе, когда узнали, что его не приняли, на педсовете постановили выяснить, почему не приняли их лучшего ученика. Может быть, можно было бы добиться. Но не знаю, было бы лучше после окончания или нет.

У Илюши в старших классах была девочка, которая мне активно не нравилась. То, что она плохо училась, не имело большого значения. Какой-то взгляд исподлобья. Не открытое выражение лица. Я работала с её старшей сестрой Леной Левиной. Совсем другой человек. Лена говорила, что Мила добрая, и тут же говорит, что Мила, бывает, по году не разговаривает с отцом. А их домработница, которая работала у них очень давно, рассказывает, что когда Мила остаётся в доме одна, без мамы и сестры, она на сливочном масле в масленке рисует узоры, чтобы было видно, берёт ли работница это масло. Было в одно лето, что Илья ездил к ней на дачу. Они имели дачу в Загорянке, по Ярославской ветке железной дороги. А мы жили по Казанской, так что надо было ехать с пересадкой либо на велосипеде. Я об этом в известность не ставилась. На следующее лето 1961 года сказала, что буду искать дачу в Загорянке и не увидела восторга у Ильи. Вскоре они расстались. Мне кажется, что моё влияние не было решающим. Мила несколько раз (два или три) пыталась поступать на журфак МГУ. Не знаю, поступила ли.

После приезда из Румынии Дуся поздней осенью заболел и попал в кардиологию своей Центральной больницы Минздрава РСФСР на 15-й Парковой. Пролежал там довольно долго, но под Новый Год был уже дома. Или за пару дней до 1 января 1961, или после, Арнольд Аврусин привёз с ВДНХ телевизор, премию Дусе за какую-то работу.

Не помню, вышел Дуся на какое-то время на работу или нет. Кажется, вышел. Но довольно скоро он снова заболел. Я вызвала из его поликлиники врача Зайчик. Говорю ей, что у него моча почти коричневого цвета. Она пропускает это мимо ушей. Уж не помню, какой диагноз она сочинила. Но когда часа через два я при дневном свете посмотрела на Дусю и увидела, что он пожелтел, и позвонила ей, она бросила приём, который вела, и примчалась. Сразу вызвала госпитализацию. Его отправили в Красносоветскую инфекционную больницу в Сокольниках. Оказался гепатит. Тогда не различали: «А», «В» и др. Тогда называлась «шприцевая» желтуха.

Кроме Дуси, с желтухой из его ведомственной больницы был ещё один или двое. Там их заразили через уколы. Состояние у Дуси было таким угрожающим, что в этом отделении, где нет свиданий с родными, мне предложили дежурить около него круглые сутки. Днём на пару часов меня сменяла Мира. Но остальное время была я. Ночью спала около него на стульях. Так пять дней и ночей. Зав. отделением была Татьяна Петровна Кесаева, а консультантом – Екатерина Дмитриевна Полумордвинова. Они советовались друг с другом, когда делали назначения. Часов в двенадцать или час ночи звонили, спрашивали у сестры, каково состояние. Дежурная сестра никогда не спала. Достаточно больному застонать, она подходит. У Дуси очень плохие вены. Бывало, в поликлинике не сразу попадали иглой. А тут сестра – снайпер. Иногда приходит утром и говорит: «Я ночью думала: ну куда мне сегодня Вас колоть?» Анализы на билирубин были жуткие. Однажды, когда показатель улучшился, сестра, идущая из лаборатории с этим анализом, ещё из конца коридора кричит: «Татьяна Петровна!» и называет число. Как будто это их родной человек.

Отделение было прекрасное. Каков поп, таков и приход. Татьяна Петровна была прекрасным и врачом, и администратором. Это они подарили Дусе ещё 25 лет жизни. Платить или дарить им что-то рука не поднималась. Когда Дуся выписался, я взяла большой картонный короб и напаковала там подарки всем. Никого не забыла, вплоть до нянечек. Но пока состояние Дуси было ужасным. Мне Татьяна Петровна велела, чтобы рот у Дуси не был сухим. Надо было давать питьё без конца. Однажды она мне сказала, чтобы я позвонила его родным, чтобы они приехали. Они все не едут. Тогда Татьяна Петровна сказала мне: «Поезжайте за ними. Если они хотят с ним попрощаться, пусть едут». Я поехала. Собрались. Мы идём на остановку автобуса по Тургеневской площади. Идёт такси с зелёным огоньком. Я говорю, мол, давайте возьмём. Софья Захаровна говорит: «Зачем? Мы сейчас и на автобусе доедем». И тут расчёт.

Потом мы с Татьяной Петровной и Екатериной Дмитриевной подружились. Я с ними поехала отдыхать в Хосту, в Пицунду, в Сухуми. Татьяна Петровна имела дочь-студентку. Девочка красивая, но не очень строгих правил. Учиться не рвётся. Её выгоняют из института. Институт лесной промышленности. Дуся по работе имел контакты с руководством и, пользуясь этим, не один раз её восстанавливал. Поправился он весной 1962 года. Но это громко сказано – поправился. Он всего боялся, ходил к нам частный психотерапевт. Называлось это «уход в болезнь». Не помню, что ему писали в бюллетенях. Но бюллетенил он 8 месяцев. Его уже должны были по закону перевести на инвалидность. Но на работе терпели и ждали. Учитывая его состояние, летом 1962 года я сняла дачу в Малаховке с телефоном. Как увидела, что есть телефон, больше никуда не пошла. Телефон – это связь со «скорой». Сняла там одну большую комнату и большую остеклённую террасу. Как мы расположились – не помню. А было нас: Дуся, я, мой папа, Боря, домработница Нина с дочкой её мужа, Илья частично. Он в это лето был в трудотряде по этой же железной дороге. Кажется, на станции Кратово. Но часть лета он жил с нами. Кухня общая с двумя семьями хозяев дачи. От комнаты и террасы до кухни – длинный коридор. Готовила и убиралась Нина, но все продукты возила из Москвы я. На такую семью в шесть человек (считалось, что девочку Нина кормит на свои) – это хороший груз. А дорога от моей работы и после магазинов была такая: автобус до метро «Белорусская», метро с пересадкой, электричка, автобус от станции (влезть в него с сумками – тоже проблема) и кусочек пешком. На остановке меня встречал Дуся, часто вместе с Захаром Моисеевичем. А дальше такая картина: иду я, увешанная сумками, по бокам меня сопровождают налегке двое мужчин, развлекающие меня разговорами. И никому и в голову не приходит взять у меня хоть одну сумку! Дусе нельзя – он болен. А Захар Моисеевич, правда, тоже чувствовал себя неважно. Но неделю назад он с Яшей переносил с дачи на дачу холодильник ЗИЛ. Им пришлось переселяться, не по их вине. Они все жили рядом с нами. Захар Моисеевич и Софья Захаровна ездили в Раменское. Там рынок был дешевле, чем в Малаховке. Просто так повелось, что я – лошадь, и описанная мною картина никому не казалось странной. По воскресеньям часть продуктов я покупала в Малаховке на рынке.

Однажды прихожу с трудом с работы, обеда мне нет. Оказалось, что Илья пригласил слепого товарища Яшу Шляпина, помочь ему готовиться к экзамену. Естественно, его тоже накормили обедом. Нина потом заявила, что она не нанималась обслуживать наших гостей. Она отдала ему мою порцию, а сварить что-то для меня не считала нужным. Я дала ей понять, что такие условия меня не устраивают. Тогда Нина заявила, что уходит. Собралась и уехала с девочкой. Через несколько дней приехала «за вещами». Но т. к. она приехала опять с девочкой, я поняла, что она ждёт от меня предложения остаться. Но я не хотела.

Осталась я одна. Когда ещё работала, было безумно трудно. Но вскоре у меня начался отпуск. Тоже было не легко, но справлялась. Ложилась поздно, вставала рано. Да ещё по ночам приходилось заниматься психотерапией. Уверять Дусю, что он умрёт, как все, но не завтра и не послезавтра.

Однажды садимся обедать. Дуся на соседнем участке у мамы и Миры. Посылаю Борю звать папу. Ждём – не идёт. Посылаю Илью. Ждём – не идёт. Иду сама и с возмущением выражаю своё неудовольствие. Софья Захаровна мне жёстким тоном читает нотацию: «Неужели нельзя сказать спокойнее!» Это после того, что она видит, как я бьюсь. Она полностью обслуживала Мирину семью, а мне ни разу ничем не помогла. Не могла я после всего этого её любить.

А Нина жила у нас после Шуры несколько лет. Была она очень умелой. Делала всё хорошо. Потом вышла замуж за хорошего человека, у которого жена уже несколько лет была в психбольнице. Он с ней развёлся. У него была от неё дочка лет шести. Сам он был сварщиком. Крупный, сильный человек. А Нина была очень похожа на композитора Пахмутову. И рост, и сложение, и даже лицо. Весь облик. Но речь у неё была с каким-то дефектом. У них родился сын. Но Нине счастье улыбалось недолго. Бригада сварщиков работала в цеху на полу, и на них упала тележка мостового крана. Трое насмерть. В том числе, и муж Нины. После Нина периодически работала у нас, как приходящая, раза два в неделю. Когда мальчик пошёл в школу, она иногда приезжала с ним, чтобы я помогла ему в арифметике. Когда я пыталась сочинить пример из жизни: «Допустим, ты покупаешь открытки, 4 штуки по 5 копеек». – «Открыток по 5 копеек не бывает. Они по 2 копейки». И так много раз. Для него не было понятия «допустим», только всё реальное. Почти как я, с моим неприятием многомерных пространств, мнимых чисел и т. п.

Казалось, человек столько лет в доме, где нет запертых шкафов и ящиков. Можно ему доверять. Но перед тем как смыться, она из ящика шкафа украла, у мамы на глазах, круглую деревянную коробочку. В ней был золотой медальон; золотое кольцо с потерянным камнем; большой камень, прозрачный, гранёный, золотистого цвета; красный камень в толстой золотой оправе (видно, кнопка портсигара, который был продан в «торгсин» (торговля с иностранцами); образ Моисея на серебре с эмалью; несколько золотых дисков для коронок.

Так вот, доверяй людям! Жила она на станции Долгопрудная. Туда уже можно было доехать на автобусах. Но я не стала пробовать. Как докажешь? Мама видела, но её показания не могли учитываться, т. к. мама была уже недееспособна.

В одно из воскресений, когда я была уже без Нины, мама приехала в гости. Я до этого почти до часа ночи стирала. Начать я могла только в 23 часа, когда на кухне уже никого не было. Машина была старая. Она только стирала. Сливала воду в таз, стоящий на полу. Этот таз надо поднять, донести до раковины или унитаза и вылить в канализацию. Полоскала в ванне. Отжимала руками. Резина отжимных валиков давно потекла, и я их выбросила. Встала утром, часов в шесть, чтобы развесить до яркого солнца, чтобы не пересохло, и было удобнее гладить.

На одной из соседних дач жили родственники Сони Лейбовской. Мама их знала. Они с папой собрались к ним в гости. Мама говорит: «У папы рубашка несвежая». Снимаю чистую с верёвки, она как раз дошла до кондиции, чтобы гладить. Стою, глажу. Мама сидит рядом. Правда, ей было тогда 72 года. Но она была практически здоровым человеком. Потом, погостив, пришли, пообедали и ушли к ним снова. А Соня мне рассказывала, что мама огорчалась: «День прошёл, а я Юде не помогла ничем!» Не для одной мамы – для всех это было нормой. Один папа иногда восклицал: «Какой у человека может быть рабочий день!»

Мои воспоминания, кажется, превращаются в описание болезней и жалобы на мою тяжёлую жизнь.

На самом деле, я считаю, что по крупным показателям она счастливая. Но то, что я играла роль лошади, это верно. Но в этом я виновата сама. Надо больше себя любить. Не подставлять шею и спину под любой груз.

После той дачи, когда у Бори был приступ ревмокардита, на всех последующих с нами жил мой папа. За столом я всегда первому ему подавала, и самый лучший кусок. Дуся не возражал.

Я уже так многое забыла, что не уверена, в это ли лето Илья был в стройотряде или в следующее. А в стройотряде после первого курса, т. е. в 1961 году, он был где-то в Сибири. Там строили не то коровники, не то хлева для овец. Я посылала туда продуктовые посылки. А где, на какой даче мы жили в то лето – совсем не помню.

Подумав, вспомнила: это было лето, когда мы жили в Подрезково. Дуся был после долгой болезни, и ездить туда на электричке ему было трудно. А там был цех ДСП, который, как и все прочие цеха из одновременно построенных сорока, никак не мог стабильно работать и далеко не давал проектной мощности. На этот завод отправился весь отдел ДСП. Я ещё ранней весной сняла комнату прямо напротив завода. Дуся там жил, а я моталась между Москвой, где работала и обеспечивала жизнь детям, и Подрезково, куда возила еду Дусе и ночевала с ним. На заводе не было не только проходной, но и забора, мы туда ходили в туалет, т. к. в нашем доме он был без комфорта. Столовой на заводе не было. Работать там ребятам было нелегко. Но из уважения к Дусе никто не отказался. Между прочим, их институт не был приказом определен головным в создании этого производства, но Дусю слушались все организации и заводы, принимавшие в этом участие. Даже такой мощный, как Днепропетровский завод тяжёлых гидравлических и средних механических прессов ДЗТП.

Между прочим, меня беспокоил Илюшкин повышенный аппетит. Думала, может, диабет. Хозяйка комнаты, которую я сняла, работала продавщицей в магазине. Уходя рано утром на работу, она оставляла сыну, который был на год или два моложе Ильи, не тарелку, а большую миску манной каши. Сын всю её съедал. Я посмотрела и успокоилась относительно Ильи.

Обед Дусе иногда возил Арнольд Аврусин.

Когда начались каникулы, мы в этом же Подрезково сняли дачу. Не очень хорошую, но близко от завода. Не помню, был ли в это лето директором на заводе Иоган Михайлович Гольберг, при котором завод стал со временем нормально работать. Он получил за это орден. До него была череда директоров, которых снимали с работы с выговорами, но каждый из них что-то делал для завода. Там и родилось семейное понятие: седьмой директор.

После этой дачи 1962 года наступило относительное спокойствие в семье. Какое-то время не было тяжёлых болезней, всяких экзаменов и тяжёлых перемен в работе. На работе я занималась расчётами. Мой главный инженер Веселовский (Косицын уже ушёл на пенсию) учился заочно в институте, т. к. у него не было диплома. Он выбрал для дипломного проекта автомат для нарезки горловин алюминиевых туб. Все чертежи брал с работы. Мы до этого делали целую линию изготовления этих туб на фабрике «Свобода». А расчёт делала я. Вдруг он утром подходит к моему кульману и целует мне руку при всем честном народе. На моё удивление – «Это Вам за расчёт». Вероятно, он заслужил похвалу за него. Это был второй раз, когда кто-то поинтересовался моим расчётом. Первый был – расчёт бисквитного штампа. А жалко. У меня было много находок.

Между прочим, интересно, как изготовляются эти тубы. Круглая алюминиевая шайба закладывается в гнездо матрицы пресса. На неё давит поршень, представляющий собой цилиндр, длина которого несколько больше длины тубы, а диаметр – меньше диаметра гнезда на две толщины стенки тубы. При давлении на поршень наползает туба из выдавливаемого через зазор материала шайбы. Не помню, дно матрицы плоское или имеет форму головки тубы. От этого зависит, формируется она за одну операцию на прессе, или головка выдавливается отдельной операцией из плоского дна заготовки.

С этим Веселовским мы ездили в командировку в Ленинград. Там я опять была несколько раз в Эрмитаже. Но на обратном пути мы были в разных купе. Было это в пятидесятые годы, в разгар борьбы с «космополитизмом». Со мной в купе оказались трое военных, офицеров. Звания не помню, но повыше лейтенантов. Меня спросили, куда я еду. Я отвечаю, что домой. «Домой, так это должен быть Ташкент. Вы же там провоевали всю войну!» и т. д. и т. п. Во мне кипела отповедь им: «Вы живые, здоровые, сытые едете, а мой брат, которому едва исполнилось 19 лет, погиб под Киевом, муж сестры погиб под Сталинградом, мой муж и мой дядя провоевали всю войну от звонка до звонка, и вы смеете говорить мне эти гадости!». Но меня душили слёзы. Я молча вышла и попросила Веселовского поменяться со мной местами. Когда мы приехали в Москву, один из военных подошёл ко мне и сказал, что он не поддерживает своих товарищей, и извинился за эту сцену. Я ему ответила, что раз он их не остановил, значит, он такой же.

Однажды у меня попросил помощи ведущий конструктор по автомату, в котором я не принимала участия. Это был автомат для притирки стеклянных пробок к стеклянным флаконам. Он был уже изготовлен, но никак не могли его сдать, т. к. не получался нужный порядок операций. Его ведущий конструктор был в своё время арестован и работал в «шарашке» за круглыми окнами, на верхнем этаже здания КГБ на Лубянке. Внизу там был известный магазин № 40. Это место работы как-то свидетельствует о квалификации инженера.

Автомат устроен так: с одной стороны из питателя поступают пробки, с другой – флаконы. Пробка закладывается во флакон и с некоторым усилием прижимается к нему. После этого начинается вращение пробки в горловине флакона, и происходит их притирание. Снятие очень тонкого слоя даёт чувствительное углубление пробки во флакон, т. к. притираемые поверхности являются конусами с малым углом при вершине. Когда углубление достигнет определённой величины, включается однооборотная муфта, которая приводит во вращение кулачковый вал. Этот вал совершает один полный оборот, и муфта отключается. Кулачки, сидящие на валу, приводят в движение все механизмы, осуществляющие отвод готовых флаконов с пробкой и подачу новых. После этого начинается новая притирка.

Я пошла в архив, взяла кальки, разобралась в устройстве и работе автомата и поехала на завод Калинина, на котором его изготовили. Этот завод граничил с заводом, где находился Дусин институт, на Почтовой улице. Я посмотрела и показала слесарю, куда надо перенести отверстие в одной из половин однобортной муфты, а старое отверстие заделать. В это отверстие западает палец, сидящий на второй, ведущей половине муфты. Через 20 минут автомат заработал нормально. Просто кулачковый вал у них включался не в нужный момент. Начальник цеха Белов слыл хамом и грубияном. А меня он с почётом провожал до проходной.

Существует такая байка. Известные заводчики Демидовы купили у немцев дорогой пресс для металла. Он сколько-то работал, а потом сломался. Сами починить не могли. Выписали механика из Германии. Тот приехал, посмотрел, ударил где-то – и пресс заработал. На вопрос, сколько нужно заплатить, он сказал: «Одна тысяча и один рубль». На удивление хозяев, что это очень дорого за один удар, он ответил: «За один удар я беру один рубль, а за то, что я знал, где ударить – ещё тысячу».У нас, к сожалению, был просто оклад.

На работе я ввела в комплект чертежей для автоматов новый чертёж – схему наладки. На кулачках я ввела риски, которые при насадке на вал лежали в одной плоскости и в одну сторону от оси вала. Если валов несколько и есть какие-то подающие механизмы, на схеме наладки указано и положение рисок на разных кулачковых валах, и положение подающих элементов в этот же момент по циклограмме.

Похожая история была у меня на кондитерской фабрике «Красный Октябрь». Они купили на выставке в Сокольниках автомат для упаковки сливочных помадок в коробочки. На проспекте были указаны возможные размеры коробок. Но сам экземпляр был для размеров не таких, как им нужно. Написали на завод. Им прислали сменные части, которые дадут нужные размеры. Они не знали, как воспользоваться этими сменными деталями. Я пришла с моим слесарем (я была тогда начальником лаборатории. Вообще, эти случаи были значительно позже того времени, до которого дошло моё повествование) и всё им сделала. Нас там угощали разными сладостями из спец. цеха. Мой слесарь очень уважал бутылочки с ликёром, даже ещё не облитые шоколадом. Вообще, специальность я выбрала правильно. Жалею только, что работала не на заводе.

В августе 1963 года умер Захар Моисеевич. Я уже писала, что был он человек талантливый и хороший отчим для Дуси. За последний год жизни он сделал нам два подарка, сделанных своими руками: очень оригинальный торшер и люстру. Люстра была по моде тех лет, с открытыми вниз плафонами. Она заменила старинную люстру, по-моему, более красивую. Но – мода! Сам её и вешал. Потом у него началось что-то со зрением. Стало трудно читать. Он пошёл в глазную поликлинику. Там ничего не нашли. Но, в порядке обследования, сняли его поле зрения. Через несколько месяцев он совсем перестал читать. Снова пошёл к тому же врачу. Снова сняли поле зрения. Оно сильно изменилось. Там предположили опухоль мозга.

Дуся пригласил Штульмана. Он пришёл, посидел за чаем со всеми за столом, не только не прикоснулся к Захару Моисеевичу, но и не задал ему никаких вопросов. Потом попросил Дусю проводить его. В коридоре сказал: «По-моему, дело плохо. Но давайте положим его в нашу клинику». Это была клиника нервных болезней в районе Пироговских улиц. Там Захару Моисеевичу сделали снимок головы. Но ничего не обнаружили. Тогда сделали снимок лёгких. Там оказалась опухоль. А в мозгу уже метастазы. Но они мелкие, и рентген их не обнаружил. А Захар Моисеевич стал угасать. Уже не мог сам есть, потом говорить.

А я помню, что Захар Моисеевич жаловался на боли в спине, и Софья Захаровна гладила ему спину через тряпку горячим утюгом. Так вот заниматься самолечением!

Между прочим, незадолго до этого Дуся лежал в больнице на улице Дурова. Там одна женщина, кажется, с Украины, пожаловалась, что у её ребёнка какие-то болезненные явления. Местные врачи не могут поставить диагноз. Дуся дал ей телефон Штульмана и посоветовал обратиться к нему. Она, видно, так и сделала. Через какое-то время позвонила (или прислала письмо) с вопросом, сколько она должна Дусе за совет. Штульман, не видя больного, дал ей какие-то советы и рецепты, и больной выздоровел.

Относительное спокойствие внутри семьи в первой половине шестидесятых годов было на фоне больших изменений в мире и стране. В 1962 году – Карибский кризис, 1963 – убийство Джона Кеннеди. Его похороны передавались и по телевизору. Зрелище было впечатляющее.

1964 – снятие Хрущёва.

В какое-то лето из этих лет произошло небольшое событие. У нас в столовой у окна стоял письменный стол. На нём стояли часы, которые Дуся получил на часовом заводе, когда там работал. Эти часы делались как ширпотреб, из брака тех часов, которые Дусин цех выпускал для авиации. Они вставлялись в красивые корпуса из оргстекла и шли в продажу. Однажды со двора к окну подошёл кто-то и попросил попить. Папа пошёл на кухню. А проситель за это время стащил эти часы и смылся. Вскоре, кажется, на следующее лето, папа умер.

В 1964 году Илья женился на Тане Соколовской и ушёл жить к ним. Я помню, когда я улыбалась на речь руководительницы этой процедуры, папа мне сказал, что нельзя смеяться, это может быть самый важный шаг в жизни.

Потом Таня, многие высказывания которой звучат, как афоризмы, говорила: «Нет ничего лучше хорошей жены, и нет ничего хуже плохой жены».

В первую весну после свадьбы, на майские праздники, они с компанией поехали на байдарках. У Ильи отвалился и утонул руль. Он полез за ним в холодную ещё воду. Да и потом, возможно, сидел в мокрой одежде и получил ангину. Его лечили стрептоцидом. От этого лекарства у него образовался жуткий стоматит. Весь рот был в язвочках. Илья совсем не мог есть. Они тогда жили на Кировской, у родителей Владимира Борисовича. Я готовила Илье тщательно протёртую пищу. Её он с трудом мог глотать. Хорошо ещё, что не оглох. От этого лекарства бывало и такое.

Наталья Максимовна потом несколько раз называла Илью «примак». Может быть, она не выражала этим какого-то осуждения или неодобрения, но меня это обижало. Илья тогда получал стипендию 450 рублей, и столько же давали мы. При этом костюмы, обувь тоже покупали мы. Я именно не хотела, чтобы он чувствовал себя их иждивенцем.

Может быть, Таня была не самой лучшей женой, и развод – это не радость, но детей они вдвоём наделали отличных.

Летом 1965 года заболела мама. У неё периодически поднималась температура, совершенно пропал аппетит. Положили её в то же отделение, где когда-то лежал Дуся, в Красносоветскую больницу. Но Татьяны Петровны там уже не было. Знакомый врач, о котором я упоминала, доктор Соловей, сказал, что это инфицированный камень в желчном пузыре. Сказал, основываясь только на моих рассказах. А врач из поликлиники говорил, что это рак, и не надо её мучить операциями и исследованиями.

Мы устроили Борю в санатории «Энергия», не в самом санатории, а на квартире одной из работниц. С ним жила тётя Лия с мужем. На субботу и воскресенье они уезжали в Москву, а мы с Дусей туда приезжали. Обедали в пионерлагере. Завтрак и ужин готовила Лия. Когда я и Дуся пошли в отпуск, мы жили там, а Лия ночевала у нас в квартире и готовила кое-что для папы. Туда же в санаторий приезжали и Илья с Таней. Я возила туда и готовые обеды, и продукты. А пару раз в неделю ездила в Москву, готовила там, отвозила еду маме в больницу. Но она совсем ничего не ела. Наш отпуск кончался. Мы вернулись в Москву. Я вышла на работу. Старалась убрать квартиру, начала делать заготовки на зиму: компоты, варенье, протёртые черную и красную смородину. Папа несколько раз просил меня пришить ему пуговицы к костюму, который он получил из химчистки. А я к вечеру так уставала, что эту работу всё откладывала. В один день папа поехал на такси к маме в больницу. Там он видел её только через сетку от мух, которой было закрыто окно. Очень расстроился её видом. А потом взял костюм и пуговицы и пошёл в соседний новый дом к портному, который до этого жил в одной комнате в нашем доме. Этот восьмиэтажный дом был построен на месте деревянной развалюхи, о которой я писала. Как на грех, лифт не работал. И папа пешком пошёл на седьмой этаж. А ночью он умер. Было 26 августа 1965 года. Дуся услышал его стон. Я подбежала. Папа сказал: «Я умираю. Позови Борю, я хочу его поцеловать». Я разбудила Борю, сама стала звонить в «скорую». Они приехали минут через десять, но ничего сделать не смогли, хотя пытались что-то делать часа полтора. Борю послали за Ильёй. А на нас напал идиотский смех. Это меня мучает всю жизнь. А вдруг папа ещё мог слышать? И вообще, его смерть на моей совести. Из всех дел надо было выбрать приоритетное – пришить пуговицы. Мытьё полов и компоты могли бы подождать. Папу похоронили. Надо было это скрывать от мамы. Мы говорили, что у нас испорчен телефон. Потом, что он живёт у Софьи Захаровны, а у них нет телефона. Илья подделывал записки от имени папы.

В больнице тоже сказали, что это камни, и нужна операция, но в той больнице хирургического отделения не было. Назвали несколько хирургов и больницы, где они работали, и посоветовали обратиться прямо к ним.

Первый был очень известный хирург Виноградов. Мы с Дусей взяли такси и не отпускали его весь день, пока не договорились о госпитализации мамы в хирургию. Первого привезли Виноградова. Он посмотрел маму и сказал, что, пожалуйста, он прооперирует, но скажите что и где нужна операция. Больница этого сказать не могла, а мы – тем более. На мой вопрос, выдержит ли она операцию, ведь ей 76 лет, он сказал: «Ваша мама выдержит любую операцию». После такого результата отвезли его обратно в больницу и поехали за другим врачом. Это был доктор Шефнер (кажется, не путаю его фамилию). Он тоже отказался оперировать, но по другой причине. Он пять лет не был в отпуске и сейчас, через три дня, наконец уезжает в отпуск. Но предложил свести нас со своим приятелем, который хирург – не хуже его самого. Этот хирург работает в Боткинской больнице. Его фамилия Топчиашвили Захро Абрамович, но он «из наших». Сам Шефнер был членом Еврейского Антифашистского комитета. И пока мы разъезжали, много рассказывал об арестах членов этого комитета и о Еврейском театре. Прокатали на такси 700 рублей.

Когда мы получили согласие Топчиашвили, мы, кажется, сразу перевезли маму. Но не уверена, может быть, на другой день. Потом мама стала есть и говорила, что в Боткинской больнице лучше готовят. А на самом деле, у неё был так называемый вентильный камень. Он не давал выхода желчи. Это и вело к отсутствию аппетита. А при перевозке её потрясло, камень повернулся, и желчь стала выходить. И до, и после операции приходилось скрывать смерть папы. Операцию мама перенесла очень хорошо. Во время операции я стояла в прихожей, в отделении в это время посещений не было. Со мной вместе ждала результатов мать одной больной, которую оперировали по поводу какой-то болезни поджелудочной железы. Мать плакала. А я, на опыте проводов Бори и тех проводов, о которых мне говорила моя попутчица на пароходе, считала, что нельзя плакать по живому человеку. Я этой маме сказала, что нельзя плакать, это передаётся хирургу. У неё слёзы высохли, как под утюгом. Какую власть, даже над безусловным рефлексом, у человека имеет мозг!

Дело шло к выписке. Я страшно боялась этой минуты, и когда уже надо было сказать, у меня ноги в коленках подгибались. Мама не сразу поняла, что это было уже не вчера. Ведь она получала записки от папы. Но всё проходит. Прошёл и этот день. Надо было работать, и оставлять маму одну. Я решила уволиться. Меня долго уговаривали и администрация, и местком. Но я настояла. Мама очень скоро пришла в себя, не соблюдала никакой диеты. Можно было бы вернуться на работу. Но тут начались разговоры о капитальном ремонте нашего дома с выселением жильцов.

Надо было добиваться места, удобного для Дуси и для всех остальных. В центре, откуда всюду удобно добраться, новых домов почти не строили. Прописали к нам Таню.

Я уволилась 20 октября 1965 года.

Летом 1966 года Дуся уехал месяца на полтора или больше в заграничную командировку. Но до этого была очередная его болезнь. Он плохо себя чувствовал, и стал сильно худеть. Опять его больница на 15-й Парковой улице. Положили его в конце недели, примерно в четверг. Но он терял в весе почти полкило в день. Напуганные этим, ему все обследования и анализы провели в выходные, в субботу и воскресенье. Ничего не обнаружили. Тогда стали приглашать разных консультантов. В их числе был эндокринолог, доктор Беленький. Когда Дуся к нему зашёл и сел, доктор задал ему один вопрос: «Что Вы сейчас чувствуете?» Дуся ответил: «Я чувствую, что сейчас упаду со стула». Этим весь приём ограничился. Доктор выписал ему огромную дозу препарата против тиреотоксикоза (не знаю, как этот диагноз пишется), т. е. против увеличения щитовидной железы. Но у Дуси она увеличена не была, а была гиперфункция её. Дуся спросил, а как Вы определили, что со мной? Вы ко мне даже не прикоснулись. Доктор ответил, что ему этого не надо, достаточно видеть, как Вы вошли и как сидите.

Дуся стал очень быстро поправляться. Но этот препарат выводит из организма кальций. Я носила ему килограммами курагу. Он довольно скоро вышел из больницы и был в таком прекрасном состоянии, в каком я его, кажется, никогда не видела. Когда Дуся спустя какое-то время надумал показаться Беленькому (тот заведовал лабораторией в НИИ эндокринологии), оказалось, что доктора уже уволили.

Командировка у Дуси была мировая. Во-первых, она шла с грифом «правительственная» или что-то в этом роде. Были в Италии, а потом в ФРГ. Цель командировки – закупка части оборудования для линий ДСП. Т. к. фабриканты всегда заинтересованы в получении заказов, за нашими ухаживали и всячески ублажали. Возили на шикарных машинах с огромными скоростями. Кроме впечатлений от достопримечательностей этих стран, большое впечатление производили сами акулы-капиталисты. Большинство из них знали своё производство досконально, от А до Я. Почти все сами проработали на многих этапах производства. В составе командировочной бригады был начальник их главка Прокопович. Решающее слово было за ним, а Дуся был консультантом. При посещении производств ничего записывать не полагалось. Дуся, приходя в гостиницы, по свежей памяти записывал то, что считал интересным.

Однажды он увидел, что в его вещах рылись, и записки не то изъяты, не то что-то с ними проделано. Дуся сразу отреагировал, дал понять, что понимает, что это – слежка, и что он её не боится. Не ручаюсь за точность передачи Дусиного рассказа, но то, что в бригаде был осведомитель, сомневаться не приходилось, даже если бы этого эпизода не было.

Много подарков привёз всем: своим и моим родителям, Натензонам и мне с ребятами.

Но, кроме описанного инцидента, был и ещё один. Не знаю, какая секретная часть какого учреждения поручила Дусе передать конверт на такой-то станции, уже за границей СССР. Передать человеку, сидящему у такого-то столика в вокзальном ресторане, просто забыв конверт на столе. Дуся поручение выполнил и, когда вернулся к поезду, увидел, что все подозревали, что он решил остаться за границей, т. е. стать «невозвращенцем».

С Дусиной психикой все такие фокусы давались ему нелегко. Я всю жизнь жила, как с грудным ребёнком, в смысле сна. Спали мы в одной комнате, но врозь, т. к. я рано начала храпеть. А Дуся вечно чего-то боялся и от этого плохо спал. Он мог несколько раз за ночь разбудить меня: «иди ко мне», потом – «иди к себе». А страхи были всякие: не знаю часового производства, не защищу диссертацию, пошлют в колхоз, снимут доплату за кандидатское звание, посадят за то, что не идут 40 заводов, действие осведомителя, всего и не упомню.

А часовое производство, я уже писала, он освоил быстро; диссертацию защитил блестяще; в колхоз не послали, об этом несколько ниже; доплату не сняли и его повысили до замдиректора по науке; все 40 заводов потом давали мощность больше, чем вдвое от проектной. Но это потом. А тогда, в самый острый момент, пришла телеграмма из Свалявы, что они вышли на проектную мощность. И не только не посадили, но дали орден Трудового Красного Знамени. Ничего не было в результате старания осведомителя. Но недосыпание было всю жизнь. Вероятно, это выработало у меня качество быстрого засыпания.

Арнольд рассказал, что перед этим (получением телеграммы из Свалявы) под руководством одной дамы была создана комиссия для оценки причин неработы всех заводов. На все заводы были посланы проверяльщики. Все привезли акты о том, что не годится оборудование. Но на этом результативном собрании присутствовал кто-то из Свалявы. Он и возмутился: «Как не годится? А Свалява даёт проектную мощность!». Более точно обещал всё описать сам Арнольд. Главное, что руководящая дама заявила, что противная Свалява испортила им весь отчёт.

Но ещё до этой комиссии было заседание комиссии партийного контроля, куда вызвали руководителей всех организаций, принимавших участие в создании ДСП. Все сели подальше от трибуны, а Дуся один спереди, как подсудимый. Дуся слушал все претензии, отвечал, а под конец заявил: «Дайте мне ещё год! Если заводы не пойдут, тогда делайте со мной, что хотите!». Закрывая заседание, председатель сказал: «Из всех вас достоин носить партбилет один Новиков».

Этот эпизод, по рассказам Ильи, Дуся считал своим звёздным часом, рассказывал о нем ему несколько раз, больше чем про войну. Комиссии партийного контроля тогда были разных уровней. Эта была наивысшая под председательством Шверника, который был многолетним членом Политбюро ЦК КПСС, министром и т. д. Все приглашенные – директора заводов, представители главков и прочие ждали в приёмной, пока Шверник разбирал предыдущее дело. Наконец двери открылись, но никто не сдвинулся с места. Дуся вошел первым. Кабинет был огромный, у стены противоположной двери за большим столом сидел Шверник, в углу – две стенографистки. Посередине кабинета был длиннющий стол, примыкавший к столу Шверника как ножка буквы Т.

Дуся пошел вдоль этого стола справа от него, дошел почти до стола Шверника и сел. А все остальные прошли с противоположной стороны и сели на стулья у стены. Расстановка получилась сама собой. Как шло обсуждение – не помню. Помню, что Дуся говорил, что каждый обвинял других и все вместе – оборудование (т. е. Дусю). Последним Шверник дал слово ему для ответа на критику. Дуся сказал, что часть конкретных замечаний он принимает, часть нет. И что институт подготовил план доработки, который он и передаёт Швернику. И отдал отпечатанный план работы. А потом сказал те самые слова. Шверник же, подводя итоги, сказал: «Из всех вас достоин носить партбилет один Новиков». И наказал всех остальных, подряд, как сидели, кого выговором, кого штрафом в оклад-два-три.

Что касается колхоза, то хочу рассказать следующее. Не помню, при каком генсеке, было постановление – послать тысячу или тысячи лучших членов партии председателями колхозов.

От Дусиного НИИ наметили Дусю, может быть, я этого не знаю, кого-то ещё. В это время Илюшка занимался лечебной гимнастикой, на которую его направил ортопед, по поводу сколиоза позвоночника. Справка об этом позволила институтской парторганизации Дусю оставить. Я думаю, что у них и не было желания лишаться такого работника.

Я видела много работников на разных постах. Но считаю, что лучше Дуси, вероятно, есть, но очень мало. Я таких не знаю. Инициативный, энергичный, не боится принимать ответственные решения. Вернее, боится, но принимает. Отличное отношение с подчинёнными. Всё, что нужно, они сделают, даже не по приказу, просто по просьбе. У нас как-то была одна из работниц отдела Фишман Елена Залмановна. Она за что-то ругала их институт. Я возразила, что, вот ведь какую работу сделали – целую новую отрасль промышленности. Она на это ответила: «Это только благодаря тому, что начальник у нас – авантюрист».

Между прочим, во время Дусиных ночных бдений по поводу, как мы будем жить в колхозе, я всегда говорила, что и там люди живут, что уверена, его колхоз очень скоро станет лучшим. И ему будет лучше, чем эта трёпка нервов с сорока не идущими заводами.

Между прочим, когда всех призывали в армию и создавали первые батареи из людей только с высшим образованием, Лёва Торбочкин высказал такое предположение о назначении этих батарей: «Вот будем занимать вражеские города, из нас будут назначать комендантов этих городов». За это ему присвоили прозвище: Лёва Торбочкин, комендант Варшавы. Комендантом Варшавы он не стал, но стал председателем колхоза. Там он проработал два или три года. Когда вернулся в Москву, а жил он в Даевом переулке, т. е. рядом с нами, к нему часто приезжали его колхозники с подарками. Думаю, что такой непьющий председатель, и не вор к тому же, там был первый.

Почему ему отдали «во владение» именно Варшаву, не знаю, но я забыла в своё время пересказать то, что говорил Дуся о событиях, связанных с Варшавой. Их полк, уже после станции Дно, стоял во время наступления наших войск на подступах к Варшаве. Сейчас это восстание называют Варшавским, а я помню, как говорилось «восстание Варшавского гетто». И наша армия спокойно взирала на то, как немцы уничтожают восставших. Возможно, потому что в Лондоне было польское правительство в изгнании, и было оно не тем, что нам было нужно. Когда наше наступление продолжалось, Дусе пришлось одному проходить ночью через разбитую, тёмную, в руинах стоящую Варшаву.

Потом Дуся рассказывал ещё о таком отрезке своей армейской жизни. Его батарея стояла где-то в Белоруссии или уже в Польше. Рядом был дом, где обитали какие-то люди. Были они местные жители или какие-то приезжие – не было известно. Дуся получил задание наблюдать за ними, но ничего не предпринимать без указаний. Люди эти приходили на батарею в гости. Их иногда подкармливали там. Но в какое-то время стало заметно, что в этом доме увеличивается население и происходит какое-то движение и суета. Дуся некоторое время выжидал, а потом решил сообщить об этом в штаб полка. Он через лес отправился в штаб. Но на дороге его встретил человек из штаба и жёстко приказал: «Вернитесь». Дуся понял, что там и без него известно. Само происшествие на этом закончилось. Но оно имело продолжение через несколько лет. Когда Дуся был в аспирантуре и преподавал, ему довелось руководить производственной практикой студентов на сахарном заводе. Он поездом возвращался в Москву. Его как-то заставили выйти в тамбур два-три подозрительных человека. Дуся чувствовал уже в тамбуре, что они его собираются вытолкнуть из поезда. В это время из соседнего вагона вошёл в тамбур человек. Он посмотрел на Дусю, они встретились взглядом. Этот человек сделал едва заметный знак тем, кто окружал Дусю. Они мгновенно улетучились, и все трое ушли дальше по вагонам. А Дуся узнал в своём спасителе одного из обитателей того дома.

Чувствую, что мои воспоминания похожи на игру пазл. Там картинка разрезана на мелкие кусочки разной формы, из рассыпчатой кучи которых нужно снова сложить картинку.

Я не только не соблюдаю хронологию, не только не помню дату тех или иных событий, но часто не помню даже последовательность этих событий. Надо было начинать писать раньше, пока память была свежее.

Раз уж я вернулась к пятидесятым годам, опишу ещё кусочек тогдашней жизни. В 1953 году мы жили летом на даче в Малаховке, между прочим, рядом с Малаховской синагогой. Боре было два с половиной года. Я и Дуся по очереди читали том избранных произведений Джека Лондона. Там был один рассказ «Самюэль», который произвёл на каждого из нас тяжёлое впечатление, которое каждый из нас оставил в себе, не говоря о нём.

Рассказ такой. В какой-то из Скандинавских стран, в рыбацкой деревне утонул в море брат одной женщины. Его звали Самюэль. У неё, кроме старших детей, которые родились до этого события, после него рождались сыновья, которых она каждый раз называла Самюэль. Все они погибли или в младенчестве, или в детстве. А тот, который пожил дольше, родился неполноценным.

Умом мы понимали, что почти все евреи названы по умершим или погибшим родственникам и прекрасно живут, а всё же было неприятно. Было страшно, не передали ли вместе с именем сыну и судьбу брата. Через пару лет, под впечатлением продолжающейся «холодной» войны, я написала одно стихотворение:

Я именем твоим назвала сына

И видеть в нём твои хочу черты.

Мой милый брат, мой Боренька любимый,

Зачем сейчас не с нами ты?

 

Зачем погиб, до двадцати не дожив,

Таким хорошим, честным, молодым?

Пусть не совсем таким, но на тебя похожим,

Коль будет сын, гордиться буду им.

 

Твоих друзей я вижу ежедневно,

Счастливей выпал им на долю путь.

И поднимается взволнованно и гневно

Тревогой скованная грудь.

 

Опять над нами тучи грозовые,

Нас запугать опять хотят войной.

Хотят опять, чтоб гибли молодые

Твои друзья и маленький племянник твой.

 

Но не допустим мы того, что было,

Чтоб над твоей могилою святой

Опять сирена беспокойно выла,

И на земле, и в небе шёл смертельный бой.

 

Мы жить хотим, детей растить спокойно,

Чтоб соловья в лесах звучала трель,

Чтобы не делалось тревожно, грустно, больно

От Джека Лондона рассказа «Самюэль».

Листочек с этим текстом бросила на столе. Его сдуло на пол. Мама подняла, прочла и показала папе. Папа потом спросил меня, что за «Самюэль». Я толком не ответила. Не хотела. Я не обольщаюсь относительно своей «поэзии». Стандартные образы и словосочетания. Но оно верно отражает настроение во времена «холодной» войны и впечатление от рассказа «Самюэль». А книги этой у меня не было. Я тогда стала собирать библиотеку. Купить книги было нельзя. Начали издаваться многотомные собрания произведений многих писателей. На них надо было записываться у магазинов, периодически ходить отмечаться. Так я приобрела собрание Джека Лондона, а тот том избранных произведений продала. Но оказалось, что в многотомном издании «Самюэля» не было. Зато по просьбе читателей был добавлен, сверх запланированных, том с «Кукольным домом». А зря: эти сладкие сопли совсем не вписываются в мужественное творчество этого писателя.

Так я собрала приличную библиотеку: Диккенс, Золя, Фейхтвангер, Куприн, Чехов, Тургенев, Бунин, Илья подарил мне Короленко, Александр Грин, Лермонтов, много отдельных книг и сборников. При отъезде в Израиль много продала, что-то раздала. Особенно скучаю по Пушкину. Это было юбилейное издание. Один том большого формата со многими портретами, а главное, с примечаниями к каждому произведению. Но бумага почти газетная. Этот том лежал у меня на журнальном столике около кресла и всегда был под рукой. Но самым лучшим произведением в русской литературе я считаю «Героя нашего времени» Лермонтова. Я, конечно, его читала. Но такое отношение у меня сложилось после того, как замечательный артист Яхонтов читал его по радио. Я не пропускала сеансы этого чтения ни по какой причине.

В 1965 году Боря окончил семилетку и, кажется, в этом году поступил в школу № 2. Это была математическая школа. Над ней шефствовал мехмат МГУ. Илья вёл там какие-то занятия. Не знаю, уроки по программе или факультативные. Находилась школа далеко от дома, на Юго-Западе, за универмагом «Москва». Литературу там преподавал Анатолий Александрович Якобсон. Его где-то на вокзале увидел завуч школы, его бывший однокашник и пригласил в школу. Был он ярый диссидент. Кажется, какое-то время он был и классным руководителем у Бори. Во всяком случае, он руководил родительским собранием, на котором я присутствовала.

Сразу было ясно, что человек он не ординарный. Кроме учебных занятий, он вёл ещё семинары по писателям, не входящим в школьную программу. Боря говорил, что на этих лекциях зал был забит. Кроме своих ребят, приходили ученики соседней школы, учителя обеих школ, некоторые родители. В этой школе учился сын Даниэля. В 1968 году я была на выпускном вечере. Каждого выпускника вызывали на сцену. Там вручали диплом об окончании школы и поздравляли. Каждого зал встречал и провожал умеренными аплодисментами. Дело происходило через один или два года после процесса Даниэля и Синявского, которых обвинили в очернительстве советского строя.

Когда вызвали на сцену Даниэля, ему демонстративно устроили овацию. Рассказывали, что он понимал, что в МГУ ему ход закрыт, и подал, кажется, в Тартуский университет. Получил проходной балл. Но, чтобы его не принять, сократили приём с 13 до 9 человек (за цифры не ручаюсь). Уже здесь, в Израиле, я несколько раз видела его по TV. А Якобсон 30 лет тому назад уехал в Израиль. Но и здесь он правды не нашёл. Участвовал в забастовках. Снова боролся. А через пять лет покончил с собой.

В этой школе Боря встретил Свету Ганелину, свою будущую жену. Единственную женщину его жизни. Боря внутренне очень похож на Дусю, и в личной жизни, и в работе.

Долго пыталась вспомнить, была ли поездка в Казлу-Руду (Литва) до или после загранкомандировки, но безуспешно.

В этой Казлу-Руде был один из заводов ДСП, но там, как я узнала только сейчас от Арнольда, способ прессования был бесподдонный. О схеме производства ДСП – ниже. Был Дуся в очень плохом состоянии, и я очень боялась этой командировки. Мира, как всегда, заказывала Дусе что-то купить. На этот раз было ондатровая шапка для Яши. Я ей говорила, что Дуся плохо себя чувствует, просила не делать никаких заказов. Это связано с поездками на рынок. Но, как потом выяснилось, она всё-таки дала ему деньги. А Дуся там чуть ли не остался. Хорошо, что это случилось в общежитии. Хорошо, что с ним были Арнольд Аврусин и Андрей Векслер. Они сразу доставили его в больницу. Как потом рассказывал Дуся, давление у него было 40 на 20. Больница эта была после немцев без горячей воды. Не помню даже, был ли водопровод. Но там оказалась молодой, но грамотный врач, литовка (или латышка). Вызванные консультанты из Вильнюсского кардиоцентра одобрили её действия.

Когда это случилось, мне позвонили на работу. Я тут же оформила отпуск за свой счёт и в тот же день выехала. Не помню, прямо до Казлу-Руды или до Вильнюса, а потом – как-то до места. Больница была в жалком состоянии. Какие были там медикаменты – не знаю, но кормили скверно. На местном рынке тоже ничего путного купить было нельзя. Я ездила в Вильнюс, покупала там, а варила на кухне общежития. В больнице было полно молодых ребят, которые на вопрос: «Кто ты?» – отвечали: «Я – бандит». Это значило, что они воевали против Советской власти.

Дуся стал поправляться, мой отпуск кончался. Но была договорённость, что в Москву его будет сопровождать та молодая врач. Теперь я вспомнила, что это всё было после 1967 года, т. к. Дуся очень боялся подняться один марш до нашего выносного лифта и один марш – от него до квартиры. А на Малую Лубянку мы переехали в 1966 году, и на работу после двухлетнего перерыва я вышла в 1967-м.

Эта врач прожила у нас дней 8-9. Она говорила, что если бы Дуся был русским, он бы от них не вышел. У неё у самой ещё до войны был репрессирован брат и другая родня. Русских там ненавидели.

Дуся нашёл какой-то мощный блат, через который можно было получить билеты в любой театр на любой спектакль. Мы с ней были в Большом на «Спартаке», на Таганке на «Зори здесь тихие», не помню, где ещё. «Зори...» ей, конечно, пришлись не по душе.

Хочу до описания эпопеи с ДСП упомянуть о других работах. Я о них почти ничего не знаю, скажу только то, что знаю из Дусиных бессонниц из-за них. Так, в Японии было закуплено какое-то оборудование. С какой целью – не помню. Когда японцы, по пути в Москву, по другим делам заехали в Сибири на завод, куда это оборудование поставлялось, они увидели, что это дорогостоящее оборудование ржавеет без употребления. Они были возмущены. Ну то, что вы выбрасываете деньги на ветер, это ваше дело. Но мы вложили в него столько ума и труда, и нам не безразлична его дальнейшая судьба.

Потом был ещё какой-то щитосборочный станок. Потом ещё какое-то импортное оборудование было заказано из «экономии валюты» без запчастей. При перевозке была разбита какая-то лампа, без которой оно не может работать. Дуся пошёл к соответствующему министру с просьбой заказать у фирмы эту лампу. Получил отказ, опять на том основании, что не может «разбазаривать» валюту. Тогда Дуся попытался подействовать на него: «Неужели Вам безразлично, что строительство Москвы останется без дверей?» И получил ответ, что у него хорошая квартира, и стройка его не беспокоит. Дуся написал от себя на фирму, что лампа в пути сломалась, и получил ответ, что они для этого и добавляют запчасти. В этом заказе был отказ от них. Но, уважая солидного заказчика (имелся в виду, вероятно, Советский Союз), высылаем эту лампу бесплатно.

Были, вероятно, и другие дела. Но, выражаясь «высоким штилем», ДСП было делом его жизни. Начиная с того, что по настоянию Дуси было решено отступить от обычая проверять всё на опытном экземпляре (это задержало бы строительство отрасли на 2-3 года), строить сразу 40 заводов. Ну разве не авантюрист, как назвала его Фишман! Потом все 40 заводов не идут. Чтобы описать то, что мешало им работать, сперва опишу схему работы завода.

На завод поступает древесина. В каком виде – точно не знаю. Но какими-то крупными элементами, брёвнами или уже распиленными на более мелкие части. Она дальше распиливается до размеров, которые поступают в стружечный станок. Где происходит ошкуривание, т. е. снятие коры – не знаю. На стружечном станке получается стружка, которая без дальнейшего измельчения смешивается со смолой, перемешивается и выкладывается ковром на металлические поддоны. Эти поддоны со стружечным ковром подаются на этажи многоэтажного гидравлического пресса. Металлические полки пресса, отделяющие поддон от поддона, горячие. Когда все этажи загружены, они сдавливаются прессом. Стружечный ковёр на поддоне находится одновременно под давлением и нагреванием. Сейчас, описывая процесс производства, я поняла, что между транспортёром поддонов и прессом должно быть промежуточное устройство, типа этажерки, которое принимает поддоны во время прессования, и из которого в пресс подается сразу весь комплект. Арнольд обещал написать несколько страниц о ДСП. Уж он это опишет профессионально.

Между прочим, в Казлу-Руде производство идёт без поддонов. Стружечный ковёр прямо на транспортёрной ленте, движущейся равномерно и непрерывно, подпрессовывается специальным прессом-подпрессовщиком. Этот пресс при весе 160 тонн (кажется, так мне сказал Арнольд) движется вперёд и, достигнув скорости движения транспортёра, сдавливает стружечный ковёр, размыкается, останавливается и возвращается обратно. С ленты транспортёра подпрессованная стружечная лента поступает на более быстро движущуюся ленту, тоже на ходу разрезается на нужной длины брикеты. Они уже достаточно прочные, чтобы их можно было толкать без поддонов.

После пресса происходит доводка внешнего вида плиты до кондиции. Может быть, обрезка краёв, шлифовка, лакировка и т. п.

Но как было организовано производство: цены на плиты устанавливало государство. Эта цена была ниже себестоимости плиты. Чем больше плит выпустит завод, тем хуже его финансовое состояние. В это время всюду внедрялась сдельщина. Кажется, хорошо, больше сделаешь – больше получишь. Но...

Слесари получали тем больше, чем большее число поломок оборудования им приходилось устранять. То же и электрики. Кто же заинтересован в безостановочной работе оборудования? Рабочие, начальники смены – тоже сдельщики. Чем больше плит выпускали, чем больше сэкономили электроэнергии, тем заработок выше. Но когда дело идет к концу смены и заготовленных плит достаточно для последней загрузки пресса, нет нужды в работе оборудования начала технологического процесса. Следующая смена приходит к пустым ёмкостям для стружек и половину смены запускает процесс сначала.

Приходит следующая смена. Стружки нет, контейнеры пустые. Включаются стружечные станки, потом смеситель, потом транспортер, и через пару-тройку часов начинает работать пресс. Со следующей сменой всё повторяется.

А тут еще отказывает что-то из оборудования. Ведь слесари и электрики работали по Райкину: где-то что-то недовинтил, не зачистил от попавшей стружки контакты электрических датчиков, контролирующих процесс. Это чтобы иметь свой кусок хлеба с маслом. Всё по закону: электроэнергия сэкономлена, сдельщина соблюдена, каждая смена получает за те плиты, которые она выпустила, а завод с места никак не двигается.

Хорошо, что их было 40. Среди них нашёлся один директор, который жил своим умом. Этот завод был в Сваляве, это где-то близко от Ужгорода. Из всех сорока он самый западный. Там ещё не забыли, как работают при загнивающем капитализме. Кроме того, этот директор был хозяином целого края. Других мест работы там не было, и рабочие ценили каждый свою работу и, соответственно, работали так, чтобы ими были довольны. Но самое главное – директор наплевал на все законы. Эти законы, по идее, хорошие, но не для непрерывного производства. Он ввёл закон, что каждый получает некую установленную долю от выпуска всего завода. Теперь и слесари, и электрики получали тем больше, чем меньше будет отказов. Каждая смена заботилась о том, чтобы следующая смена включилась в непрерывно идущий процесс. Кажется, так просто!

Кроме того, директор не допускал никаких рацпредложений до полного освоения производства. А на других заводах они часто уродовали оборудование.

Не знаю, что было сделано Гольдбергом и отделом ДСП на самом заводе в Подрезково, но был построен забор с проходной. До этого мы туда ходили в туалет, а местные умельцы – за разными электродеталями. А может быть, и за другими деталями.

Между прочим, об одном моём «участии» в эпопее ДСП. Арнольд вел проектирование транспортера поддонов. Когда началась работа цехов, этот транспортер всё время сбивался с цикла. Дуся посоветовал ему поехать ко мне на работу и посоветоваться со мной. Я посмотрела на расчет и в пять минут нашла причину. Арнольд считал в десятичных дробях. Если для прочностных расчётов это естественно, то для кинематических расчётов циклически работающих механизмов это недопустимо. Когда получается какое-то число с некоторыми цифрами в периоде, то сбой наступит тем быстрее, чем ближе эта цифра к запятой. Ведь ошибка от приближения накапливается с каждым циклом, а сама ошибка зависит от величины приближения.

Но и потом, при точной кинематике, сбои продолжались. Долго искали причину. Оказалось, что цепи, забитые падавшей на них стружкой, проскальзывают по ведущей звездочке. Это рассказал Арнольд. При проектировании оборудования Дуся старался, чтобы оно имело возможность работать с бóльшей производительностью.

Гольдберг с компанией решили использовать эту возможность и повысить производительность всего цеха. Это происходило, кажется, уже когда Дуся был заместителем директора по науке. Во всяком случае, когда цеха уже нормально работали. Вся их затея упиралась в производительность пресса. Они пришли за советом к Дусе. Он сразу сказал, что, как он помнит, в гидравлическом цилиндре поршень имеет запас хода. Тогда они разрезали станину пресса так, чтобы увеличить просвет, в который на полки задвигается комплект поддонов. После этого станину со вставками-удлинителями снова сварили, число полок увеличили, производительность повысили, хорошую премию получили, а Дусе показали шиш. Тогда Долгов говорил Дусе: «Что же тебя обкрадывают твои соплеменники?»

Забыла сказать, что вся эпопея ДСП происходила уже не при Герасимове, а при новом директоре Якунине. Я не помню отзывов Дуси о нём, но Арнольд его хвалит. Он сделал много для института, и даже построил новое хорошее здание. А это пробить и осуществить ой как непросто.

Дальше опишу вкратце то, что только вчера узнала по телефону от Арнольда (вчера – это 20.10.2004). Слушала, как роман. Всё касалось эпопеи с пуском Казлу-Руды. Когда составляли акт приёмки, все члены комиссии, в которую входили представители заводского начальства и правительства Литвы, подписали каждое предложение. А когда надо было написать, что оборудование принято, кто-то из начальства заявил: «Как это принято, когда оборудование даёт не ГОСТовскую плиту!». Так и не подписали. Написали кучу комплиментов и продолжение испытаний через какое-то время. Потом без конца писали о высоком проценте брака. Цех работал, плиты продавались, но план заводу не спускали – какой план, если оборудование не принято, что и требовалось заводу. Туда поехали Арнольд Аврусин и Андрей Векслер – две «правые руки Дуси». Стали разбираться с браком. Они обратили внимание, что брак всегда выражался в круглых цифрах: 10 м³, 20, 30. Что за странный брак? Узнали, что из брака делают по заказу раскрой плиты, который стоит в три раза дороже целой плиты. При такой ситуации выгодно и весь выпуск записать в брак. Завод находил всякие уловки, чтобы так и не принять оборудование.

Но завод решил (может быть, по примеру Подрезкова) намного увеличить производительность. Написали письмо, что завод просит у министерства разрешение и субсидии заводу, чтобы провести реконструкцию. Заместитель министра Прокопович ответил: «Оборудование не принято. О какой реконструкции может идти речь?» На следующий день оборудование было принято.

В той же Казлу-Руде устанавливалось оборудование на 50-тысячную производительность. Когда весь отдел приехал сдавать оборудование, они, зная, с кем имеют дело, не надеялись получить акт о сдаче. Но у всех элементов линии, изготовленных заводами Минстанкопрома, стояли люди от этих заводов и от института.

Арнольд и Андрей столько раз туда ездили, что стали понимать по-литовски. Они услышали, как начальник цеха (может быть, другой начальник, Арнольд называл их по имени) заявил: «Если линия даст проектную производительность, каждого лишу премии!»

Но в комплект оборудования входили элементы, выполненные предприятиями других министерств. Например, лесной, химической промышленности. Там сторожа не стояли. Манипуляциями на этих элементах была достигнута низкая производительность линии. Но производительность оборудования Минстанкопрома определялась по общепринятой формуле:

N = Пр.

Т – Ост

где N – производительность в смену,

Пр. – число выпущенных плит,

Т – время испытания

Ост – время простоев по причинам, не зависящим от испытываемого оборудования.

А начальство Казлу-Руды забыло об этой формуле. И когда подсчитали, и получилась проектная производительность, им пришлось подписать, что оборудование принято.

События с пуском Казлу-Руды описаны в поэме Андрея Векслера. Он все события отдела отмечал стихами. Сейчас он живёт в Германии. Привожу его стихотворение

Казлу-Руда

Поэма

Казлу-Руда, Казлу-Руда –

Это вовсе не пустяк.

Мы приехали оттуда

Рассказать вам, что и как.

 

Видимо, известны в свете

Основные новости,

Мы поэтому осветим

Разные подробности.

 

Когда Новиков явился,

Всех решил запрячь в узду.

Не на шутку он решился

Запустить Казлу-Руду.

 

Чтобы битым не вернуться,

Он своим путём пошёл.

Не успели оглянуться,

Как составил протокол.

 

Все степенно расписались,

Что, кому, кого, куда,

И в ответе оказалась

За весь пуск – Казлу-Руда.

 

Вслед за первым протоколом

Подписали и второй,

По сушилкам модерновым

Кончить рукопашный бой.

 

На миру договорились

На доводку время дать,

И сушильные вопросы

До поры не поднимать.

 

Как бумаги подписали,

Весь народ Давид собрал.

Обстановку разъясняя,

Слово веское сказал.

 

Спорить будем в Госконтроле,

Здесь не место враждовать.

Или нам не быть на воле,

Или надо цех пускать.

 

Если дружно подналяжем,

Если очень захотим,

Своё слово съезду скажем,

Плиту первую дадим.

 

А чтоб не было накладки,

Вы запомните, друзья:

Самый главный здесь – Потапкин,

А приказываю – Я!

 

Дни за днями полетели,

Все в работе, споров нет.

Неужели в самом деле

Вдруг появится брикет?

 

Хоть мечтали мы об этом,

Первых проб финал один.

Вместо первого брикета

Получился первый блин.

 

А за этим приключился

Случай, прямо из чудес.

Барабан вперед крутился,

А ковер назад полез.

 

Лишь потом секрет открылся,

Без вмешательства небес,

Просто к ленте «прислонился»

Подвижной холодный пресс.

 

Мы причины неудачи,

Разумеется, нашли.

Пуск второй совсем иначе

И серьёзней провели.

 

Из расходных баков слили

Непригодную смолу,

На смесителе промыли

Все форсунки, как одну.

 

На конвейере при этом

Устранили мы затор:

Растяжение брикета

Заменили на подпор.

 

Труд с лихвою окупился.

В цехе шум и суета,

Наконец, брикет родился,

Вышла первая плита.

 

Кто работает на совесть,

Тот здоровья не щадит.

Грустную узнали новость –

Слёг в больницу наш Давид.

 

Хоть работали, старались,

Не надеясь на богов,

Очень кстати оказалось,

Что приехал в цех Долгов.

 

Там один вопрос остался,

Не решённый до сих пор,

С сушкой стружки оказался

Очень трудный разговор.

 

А Долгов, как всем известно,

Скор не только на слова.

За сушилку взялся честно,

Засучивши рукава

 

Трое суток с ней возились,

Разнеслась затем молва,

Что сушилка ЗАКРУТИЛАСЬ,

Стружку первую дала.

 

И ещё на той неделе

Был у нас весёлый вид,

Мы на третий пуск сумели

Спрессовать 17 плит.

 

На планёрке после пуска

Обсудили, что и как,

Помогала нам закуска

И отменнейший коньяк.

 

Жизнь вперёд течёт на свете,

В размышленьях и в труде.

И допишет строки эти,

Кто живет в Казлу-Руде.

Москва. 1971 год

ВНИИДРЕВМАШ

Д С П

Дальше – один эпизод в работе отдела в изложении Арнольда Аврусина.

Знакомство с Давидом Захаровичем Новиковым.

1955 год. Я оказался в НИИдревмаше.

Через два года я начал работать у Давида Захаровича Новикова (ДЗ) в роли ведущего по разработке полуавтоматического агрегатного щитосборочного станка – ПАЩ.

Принципиальная схема станка и его параметры были определены ДЗ. Изготовление ПАЩ осуществлял МЗДС. Стоимость изготовления станка составляла 25 % от годового плана завода. ПАЩ оригинальная машина, включающая в себя загрузочный стол с ленточными транспортёрами, механизм подъёма ряда реек, клеевых вальцев; механизмы набора склеиваемого щита, кулачкового вала управления, каретки загрузки пресса; высокочастотного пресса с генераторами и экраном; привода пресса.

При изготовлении и наладке ПАЩ, естественно, возникало множество проблем. Т.к. ДЗ постоянно был загружен выше головы, то устранением проблем приходилось, в основном, заниматься мне (несмотря на малый опыт). ДЗ привлекался к решению этих проблем, когда я не мог их решить. Я старался, по возможности, консультироваться с ним.

Однажды в цеху, где собирался ПАЩ, появилась симпатичная корреспондентка «Московского комсомольца». Она интересовалась, почему так трудно идет станок. Молодая, симпатичная... И я, неопытный мальчишка, рассказал ей, как на духу, что подобных станков ещё не было, станок очень сложный, опыта у меня ещё мало и мне очень помогает ДЗ. Но всё будет. Нужно только время.

Через несколько дней в цехе мне дали газету. В ней было написано, что молодой и талантливый конструктор Аврусин трудится изо всех сил, а опытный Новиков свалил эту работу с себя и поплевывает...

Бригадир сборщиков Жора, видя, что я очень расстроен, сказал: «Плюнь ты на эту газету. Если бы ты не работал, как вол, про вас бы не писали».

Возмущённый статьей, я позвонил своему товарищу. Он в это время был первым секретарем Щербаковского райкома ВЛКСМ. Он сказал, что если в этой газете появляется даже явная ложь, спорить себе дороже и бесполезно. Подобное пришлось сделать и нам. А меня ДЗ просил при появлении симпатичных молодых корреспонденток... посылать их к нему.

До начала работы по созданию оборудования для ДСП под руководством ДЗ, мы сделали ещё следующие работы, связанные с высокочастотным обогревом:

пресс для наклейки паркетных дощечек на основание ПНД;

высокочастотная вайма для склеивания щитов ВЩ-1;

наладка высокочастотного пресса фирмы Филдинг.

В наладке и доводке разработанных высокочастотных машин на заводах потребителях я не участвовал, началась битва по ДСП. Но слышал, что всё работало.

В конце 1959 года я и Каринский С.А. (главный конструктор НИИ древмаш) уезжали в Ленинград в НИИТВЧ. Провожали нас наши жёны и ДЗ. У обоих у нас только прошли свадьбы. Поэтому ДЗ говорил нашим жёнам: нельзя отпускать нас... ТВЧ (токи высокой частоты), знаете ли... Без потомства можете остаться. Жена С.А. (она была начальником планового отдела НИИ) серьёзно среагировала. Ну, вот, С.А., я тебе говорила: одень калоши, а ты не послушался... В Ленинграде С.А. ни разу на работе не появился.

Аврусин. 2004 год.

Младшая дочь Арнольда в школе получила «5» за диктант. Но при разборе ошибок находила их у себя, не отмеченные учительницей. Каждый раз об этом заявляла. Потом на родительском собрании учительница сказала Арнольду: «У Вас хорошая девочка. Но это даже нельзя назвать недостатком: она слишком честная». Это общий недостаток семьи Аврусиных. Я даже не заключаю в кавычки эти слова. В нашей далеко не идеальной жизни эта симпатичная черта – и правда, недостаток. В первую очередь, для них самих.

Дальше Аврусин рассказал, что в министерстве проходило определение того, какую из существующих в мире схем бесподдонного прессования выбрать для строящихся в Союзе заводов. Прокопович послал в институт письмо с просьбой прислать специалиста по ДСП. Поехал Якунин. Тогда Прокопович среагировал так: «На кой черт мне Якунин! Мне нужен Новиков». Снова вернусь на несколько лет обратно.

В 1966 году началось расселение нашего дома, в порядке подготовки к капитальному ремонту. Большинству предлагали квартиры в районах новостроек. Многие сопротивлялись. Но многие потом говорили: «Какие мы были дураки». В частности, многие уехали в Медведково. Так сопротивлялся переезду из подвала сапожник, о котором я упоминала. А потом он приезжал и восхищался новой квартирой: «А полы, как пошено», т. е. светлые и жёлтые, как пшено. Но нас это не устраивало, т. к. все эти районы были далеко от мест работы и учёбы членов нашей семьи. Дуся нашёл даму, имевшую отношение к распределению квартир, и спросил, не хочет ли она купить отрез шерстяного джерси, которое тогда было очень модно. Это был один из трех отрезов, привезенных Дусей из командировки. В это время к нам зашла соседка из квартиры № 5 и удивилась, что мы живём в такой плохой квартире. Она работала в Дусином институте в хозяйственном отделе. Она высказалась в таком духе, что Дуся, с его положением в институте, мог получить квартиру. Дуся действительно подавал заявление. Но перед распределением забрал его, мотивируя тем, что у Арнольда и Андрея положение хуже, чем у нас: «Я не могу перекрывать им дорогу!»

Эта дама, конечно, хотела «купить». В результате, нам предложили квартиру из двух комнат 30 и 31 квадратный метр, кухня 16 метров и ещё тёмная комната метров 4 или 5. А нам нужно было четыре изолированные комнаты. Предлагаемая квартира была после капитального ремонта огромного дома, имевшего в плане форму буквы П, но ещё с перемычкой посередине. Горизонтальная часть буквы выходила на Сретенский переулок. Наши окна выходили прямо на окна бывшей квартиры Новиковых. Две вертикальные ножки буквы выходили: одна – на Малую Лубянку, вторая – на улицу Мархлевского, где была наша бывшая школа. Дом огромный и ремонтировался по подъездам по очереди. До ремонта квартиры были огромные. Их делили, каждую на две. При этом, для второй использовали бывший чёрный ход, сделав там выносные лифты. Наша квартира была на шестом, последнем этаже.

Мы подумали и согласились. Подали в комиссию райсовета – или Моссовета план разделения комнат. Нам отказали в разрешении на перестройку. В эту комиссию входил главный инженер, который получил квартиру прямо над нами. Мы решили делать всё без разрешения. Дуся договорился с прорабом, который вел ремонт следующего подъезда, чтобы он из своих материалов и своими рабочими провёл ремонт у нас. Так это и было сделано. Но ремонт – это шумное предприятие, и главный инженер, конечно, слышал это, что меня очень волновало. Но ничего, всё обошлось. Я сняла дачу для Бори, мамы и Дуси, а сама жила в квартире и обеспечивала рабочим фронт работ, т. е. перетаскивала мебель и чемоданы из комнат в кухню или из кухни в комнаты. В субботу и воскресенье рабочие не работали. Я с грузом продуктов ехала на дачу, там готовила им на много дней вперед. Что-то готовила мама перед моим следующим приездом. Илья с Таней уехали отдыхать куда-то на юг. Один раз приехали Соколовские, помочь мне перенести вещи из кухни в уже отремонтированные комнаты. Алешке Наталья Максимовна не давала носить тяжести, хотя он был здоровый парень. Но у него была очень сильная близорукость. Да, я думаю, не давала из-за глаз. Сама она не приучена была к мужской работе. Перенесла торшер, кое-что из нетяжелых вещей. Много переносили Владимир Борисович и я. Но самая большая тяжесть – это колонка дубового шкафа высотой почти 2,5 метра. Мы с Владимиром Борисовичем несли её вдвоем. Ничего более тяжёлого я в жизни не носила. 26 килограммов картошки, о которых я писала, ничто по сравнению с ней. К тому же, тогда я была почти вдвое моложе. Даже грузчики при переездах жаловались на её тяжесть. Правда, им ещё надо было разворачиваться с ней на лестничных площадках.

Квартиру распланировали так, что у нас была одна большая комната, которая служила, как здесь говорят, салоном. Кроватей там не было. Была раздвижная софа и кресло-кровать. Платяной шкаф стоял в коридорчике, из которого были входы в нашу и Борину комнаты. Разделяли комнаты перегородки, состоявшие из каркаса, обитого с обеих сторон гипсолитовыми плитами. Сам каркас был из деревянных брусьев, сечением ~6х6 см.

Вертикальные стойки забивались в распор, между проложенными на полу и потолке брусьями. Разделить комнату так, на большую и меньшую, позволило наличие в комнате трёх окон. Сами окна я договорилась во всех комнатах оборудовать открывающимися фрамугами. Об этом я давно мечтала. При хорошем отоплении они позволяли сидеть при открытых фрамугах, не испытывая холодного ветра от окна.

Вторую комнату делить было труднее. В ней было одно окно и балконная дверь, размер был 4,5х7. Переднюю часть разделили пополам, и отсекли маме приблизительно 3,5 метра. В торцевой стенке – дверь. От оставшейся части отделили коридор шириной 80 сантиметров. В этой перегородке – дверь около торцевой стенки маминой комнаты. Но т. к. по такому коридору мебель не перенесёшь, я предусмотрела прямо напротив входа в большую комнату, до её раздела, в стенке, отделяющей комнату Ильи от коридора, большую съёмную часть стены. После внесения мебели эта часть вставляется в проём и закрепляется в нём. Балконную дверь разрезали на верхнюю часть – нормальное окно, и нижнюю, при желании можно тоже открыть и пользоваться балконом. А можно, между наружной и внутренней дверками, набить утепление. В тёмной комнате я устроила кладовку. Когда я договаривалась с рабочими и показывала им план, они отмахивались: «Что мы, кладовку не оборудуем?» Но когда дошло до дела, они удивились. Дуся заказал ДСП, раскроенные по моим чертежам. Там было отделение для лыж; несколько полок в два, а где и в три этажа с закрывающимися дверками; шкаф для моих заготовок, компотов; откидывающийся стол для занятия фотографией.

Я так подробно описываю этот ремонт потому, что горжусь тем, как я сумела сделать четыре изолированные комнаты, потеряв минимум жилой площади. Ещё надо добавить, что все материалы были рабочих. Но обои были только в одной комнате не мои, остальные доставала я. Их надо было достать и такую тяжесть привезти.

Наконец ремонт кончен. Нужно купить мебель. На некоторые вещи – записываться и отмечаться. Другие – просто ловить. Одиночные вещи не всякий магазин доставляет. Нужно поймать грузовик, договориться о подъёме этой вещи на шестой этаж. Обеденный стол я ещё и охраняла, сидя в кузове грузовика, чтобы он не побился о борта, т. к. при движении он ёрзал по кузову. Дуся заявил: «А Славка Волховитинов кому-то дал и в один день купил два гарнитура». Я поняла бы, если бы он поставил в пример Славкину жену. Но все было в стиле нашего дома. В коридоре, по моему заказу, плотник сделал галошницу. Это была низкая скамья длиной приблизительно 1,70 метра, из толстой доски. Посередине высоты была вторая такая доска. Длина была поделена на три секции вертикальными стойками. Ширина досок – чуть больше длины обуви. Но всё – из просто оструганных и обработанных морилкой досок. Я купила в «Детском мире», в отделе «Умелые руки», где продавались разные отходы производств, куски светлого пластика и обила им все горизонтальные поверхности. Было и красиво, и легко мылось. На эту галошницу было удобно садиться и переобуваться.

Всю мягкую мебель обтянули одинаковой недорогой тканью. Снизу эти чехлы зашнуровывались и, туго натянутые, выглядели, как обивка. При этом они легко снимались для стирки.

Все расселились. На старой квартире у нас в спальне висел очень красивый большой 2,90х3,15 ковер. Я хотела его взять, но Дуся заявил: «Или я, или ковёр». Я выбрала Дусю. А чтобы продать ковёр, пошла в комиссионку, где торговали коврами. Магазин был пустой. Сидели покупатели, ожидая, что что-то появится. Я спросила, кому нужен ковёр машинной работы таких размеров. Сразу ухватился один туркмен. Мы поехали ко мне домой. Он посмотрел ковёр и рассказал, что это он покупает для родственников, живущих в Ашхабаде. А дело было вскоре после ужасного Ашхабадского землетрясения. Я удивилась, что там нужны ковры, на что он сказал, что его родные живут в новых домах, а эти дома устояли. Когда зашла речь о цене, я позвонила в магазин ковров на улице Горького и получила консультацию. Цена оказалась в 10 раз больше той, что мы платили, когда с помощью Шуры ухватили его в универмаге.

А ковёр нам, действительно, не был нужен. Вешать было некуда, а класть на пол – не хотелось загораживать отличный дубовый паркет. Я еще договорилась, его отциклевали. Я натирала его бесцветной мастикой из тюбиков. Размазывала руками, а потом, как полотёр, тёрла щёткой ногами. Многие тогда покрывали лаком. Но мне не нравился блеск этого лака. А потом, в нём всегда протаптывалась дорожка в местах частого хождения. И нужна новая дорогая циклёвка.

В кухне у нас стоял диван, два одинаковых стола, составлявших один длинный стол, телевизор, три рабочих стола со шкафчиками, Илюшкин подвесной холодильник. Наш холодильник стоял в коридоре. Стиральная машина – в ванной. На балконе, в стоячих и подвесных ящиках (которые тоже надо было купить и привезти), я посадила несколько кустиков помидоров, подсолнухи и табак. Кухня выходила на солнечную сторону. Но двор – замкнутый с четырёх сторон колодец.

В сентябре 1967 года я вышла на работу. Опять в свой ВНИЭКИ Продмаш. Так он тогда назывался. В свой же отдел № 10. Начальник отдела – Аристов. Человек он неплохой, но с такой философией: все люди – гады. Вот если он докажет, что он порядочный человек, тогда и относиться к нему надо нормально. А если не доказал, то надо видеть в нём врага. Я пыталась ему доказать, что всё должно быть наоборот. Но напрасно. Из-за него мне было стыдно перед начальством «Красного Октября». Мы часто там работали. Начальник цеха попросил отпечатать для них схемы упаковочных автоматов для разных изделий, которые у нас прекрасно чертил в изометрии Игорь Макаров. Они получались, как объёмные. По ним легко было объяснять работу автомата и работницам, и слесарям, и наладчикам. Я пообещала, не видя в этом никаких препятствий. А Аристов восстал: ничего нельзя давать даром. Пусть заказывают. Но нас-то туда пускают даром. Никаких писем не требуют.

На работе я занималась расчётами, консультациями работников из других отделов, заключениями по заявкам на патенты и на диссертации. В одной диссертации по какому-то механизму было написано, что если точка «А» находится ниже линии «ВС», то будет то, а если выше – то другое. Я диссертанту говорю: «А если лист перевернуть, то и работа механизма изменится?». И объяснила, чем отличается одно сочетание элементов механизма от другого. Вообще, за какие работы давали звание кандидата и, главное, каким неучам!

Дуся, кроме своей диссертации, сделал ещё две. Одну – моему двоюродному брату Дусе Руб. Здесь – за деньги. Не помню, одну или две тысячи рублей. Когда он обратился с такой просьбой, я категорически восстала. Это же огромная работа. А Дуся сдался. Уж очень просил, да и деньги всегда нужны. Но брат, хоть был средний инженер, понимал, что к чему. А вторую сделал совсем не знаю, на какую тему, директору мебельной фабрики, который не знал, что такое периметр. Как он защищался, не представляю. Мы от него получили только книжный шкаф по моим чертежам, который помещался в коридоре за дверью. Это ещё на Костянском. После защиты, через пару дней, жена этого директора позвонила Дусе, сообщила, что он защитился, и высказала обиду на то, что Дуся его не поздравил.

Ещё весной приходилось давать заключения по дипломным работам студентам. Это уже в порядке подработки. Один раз мне пришлось давать заключение по дипломному проекту работнице нашего отдела. Славная молодая женщина, имела ребёнка, работала и заочно училась в Пищевом институте. В таком же положении был и её муж. Она специально попросила направить свой проект на отзыв мне. Я только взглянула – о, ужас! – механизм не только работать, он не может провернуться. Не понимаю, куда смотрели руководители проекта. Переделывать времени нет. Совершенно не помню, как мы вышли из положения. Не лишать же женщину диплома, на который столько сил затрачено. У них не было никаких бабушек. Всё сами. Вероятно, какой-то элемент посадили на вал не жёстко, а с возможностью вращения. Что-то придумала. Она защитилась, а мне от неё был букет цветов.

Летом 1968 года Боря поступает в Университет. Школу он окончил с серебряной медалью, так что, по тогдашним законам, сдавать ему надо только два экзамена. В это время Илюша с семьёй уже жил у нас. Илья очень серьёзно занимался с Борей математикой. И это, думаю, сильно Боре помогло.

Когда утром Боря уходил на экзамен, он позавтракал. А Илюшка ничего есть не мог от волнения. Так и ушёл голодный. Результат мне очень долго не был известен. Илья не звонил. Наверное, сам не знал. Я волновалась ужасно. Это не просто попал – не попал. Это – армия с её дедовщиной. Всё кончилось хорошо.

Какой второй экзамен – не помню. Боря поступил, а Свету сознательно завалили на физике. Она пошла на апелляцию. Там была целая очередь таких, как она – из одних евреев. После апелляционной комиссии абитуриенты выходили, как побитые, говорили: «Они над нами смеются». Света сказала: «Я уверена в своем решении задачи. Объясните, в чем моя ошибка». Но апелляционная комиссия состояла из трех человек, причем двое из них заваливали евреев, и ей ответили: «Мы даже не хотим с вами разговаривать, раз у вас за экзамен «тройка», вы плохо знаете предмет». Тогда она собрала группу из нескольких еврейских мальчиков, которых явно завалили на физике, и повела к декану мехмата. Мальчики молчали, а она начала разговор: «Я вам хочу рассказать, как меня срезали». Он сначала сопротивлялся: «Я же не физик, я – математик и не пойму». Когда она рассказала условия задачи и свой ответ, декан мрачно отозвался: «Я ВСЕ ПОНИМАЮ. Только сделать ничего не могу». Света вышла из комнаты, чтобы не расплакаться при всех.

Именно в этом, 1968 году вышло постановление об улучшении национального состава МГУ. Оно касалось абитуриентов двух национальностей – евреев и грузин. Илья об этом знал, но молчал, чтобы не расстраивать заранее Борю и Свету. А декан мехмата был все же человек приличный. Он пытался отказаться от этой должности, но когда ему сказали, кто (какая сволочь) станет на его место, он согласился остаться.

Свете пришлось снова сдавать экзамены – в Авиационный институт. Поступила, но очень скоро стала ненавидеть и этот институт, и последующую работу. Пока не стала заниматься тем, что ей нравилось: театром, кино, журналистикой.

20 декабря 1967 года. Родился Максим.

После роддома они все трое сколько-то времени прожили у Соколовских. Илюшка рассказывал, что первый раз купать ребёнка не решилась ни одна из трёх женщин, и купал его Илья. Илья, вообще, умеет всё. Но вскоре они переселились к нам. Они оба были тогда в аспирантуре. Какое-то время Таня сама была с ребёнком, но очень скоро взяли няню. Это была молодая девушка, русская, но приехавшая из Казахстана (или другой азиатской республики) поступать в институт физкультуры. Не прошла по баллам и решила остаться в Москве и поступать на следующий год. Конечно, это не то, что хотелось бы, но взяли. Спала она в кухне, на диване.

Я забыла написать, что до этого довольно долго у нас на кухне, на этом диване, жила моя двоюродная сестра Ира. Она выплатила пай за однокомнатную кооперативную квартиру. Но эту квартиру захватили родители её зятя, оставив ему с женой и дочкой две комнаты в коммуналке на Проспекте Мира.

Ире, после сноса барака, где она жила, дали однокомнатную квартиру в Медведково. Но она как-то не могла там жить. Правда, потом привыкла и даже была довольна квартирой.

Няню эту звали Зоей. Она очень скоро завела знакомых и, спешно завернув Максима, как полено, неслась с ним на свидание. Немного «поработав», она выписала свою маму. Та производила впечатление порядочной женщины. Всю работу спихнула на мать, а сама пустилась в загул. Обе жили у нас на кухне. Не помню, помещались ли они обе на диване или им ставили ещё раскладушку.

Потом мать уехала, а нянька пропала. Долго её не было. Пропала она, прихватив Танино почти новое джерсовое пальто (тогда было модно), какие-то голубые брюки, ажурные колготки, часы. Может быть, ещё что-то. Спустя несколько недель она объявилась в таком виде, как будто она под забором валялась. Вероятно, так это и было. Хорошо, что у Ильи оставался её паспорт. Он сказал, что вернёт его только тогда, когда она вернёт все вещи. Всё она вернуть уже не могла, но грязное пальто и часы вернула. Своё отсутствие она объяснила тем, что договорилась с грузинами играть за их волейбольную команду.

Мать её, пока жила у нас, всё огорчалась и жаловалась на свою непутевую дочь: «Устроилась на работу к хорошим людям, так цени и работай. А у неё все гулянки!»

Пока она гуляла, утром на работе меня допрашивали, что произошло в этом детективном сериале. Тогда на TV их ещё не было.

Когда я вечером или в выходные оставалась с Максимом, он очень любил, сидя у меня на руках, зажигать и гасить свет. Выключатель был довольно высоко, и приходилось для этой работы его приподнимать.

Других нянь на нашей квартире, кажется, не было. Илюшка с семьёй скоро уехали в кооперативную квартиру. Надо было внести первый взнос, а потом выплачивать несколько лет. Ни сумму взноса, ни на сколько лет рассрочка, не помню. Не помню даже, принимали ли мы и Соколовские участие в этом взносе. Квартира была на улице, название которой забыла. Но ехать надо было до метро Преображенская площадь, а от него – на трамвае. На этой квартире были уже другие няни.

Одна из них приехала ко мне жаловаться на Таню. Говорит, что есть нечего. Илюшка приходит, Таня ему: «Илюшка, а есть нечего. Давай, я сейчас макароны сварю». И так – каждый день. Меня это, конечно, не радовало.

Ещё был такой момент. Тане где-то можно было купить путёвку в дом отдыха. Наталья Максимовна сказала, что Тане надо отдохнуть. Я удивилась: «На даче, не работая, с одним ребёнком и няней – это что, не отдых?» Тогда Наталья Максимовна сказала, что это за отдых, когда надо было мотаться в Москву. А мотание заключалось в том, что один или два раза в неделю надо было приехать на два часа – заниматься с «дураками». Но каждый приезд затягивался на пару дней – гости, кино и т. п. Мне такие запросы были не понятны.

Для этой квартиры я сделала две люстры. Одну из оргстекла, другую – из бамбуковых палок и старинных плафонов. Бамбуковые палки я покупала в том же отделе «Умелые руки» «Детского мира». Из этих палок я жестяными планками и шплинтами связала тетраэдр. Предварительно толстой проволокой, конец которой накаляла на газовой плите, прожгла внутренние перегородки в бамбуке, а сами палки сверху для красоты немного обожгла на огне и покрыла лаком. Через палки пропустила по два провода. В каждом из трёх углов горизонтального треугольника к выступавшим из них жестяным планкам крепила патроны. А на этих патронах, между навинченными на них шайбами, крепила плафоны. Плафоны были старинные и красивые.

Лет через 15, такую же люстру я сделала себе. Но старинные плафоны у меня на этот раз были открыты сверху. Зажать их между шайбами было нельзя, а других патронов тогда не было. Но зато появились консервы в стеклянных банках с завинчивающейся крышкой. Некоторые крышки были такого диаметра, что одевались на цилиндрический ободок плафона. Я в ободках трех крышек просверлила по три отверстия, а в плоскости крышки прорезала дырку так, чтобы крышка одевалась на цилиндр патрона. И эту крышку зажимала между шайбами. А плафоны крепила винтами, ввинченными в отверстия на ободках крышек.

Я и вешала эти люстры сама. А было мне 68 лет.

Предмет моей гордости: эту люстру попросил оставить ему, когда я уезжала в Израиль, молодой сосед. Когда мы приехали на улицу Молдагуловой в 1976 году, ему было меньше трёх лет. А когда он обустраивался на квартире, купил у меня шкаф и книжные полки, и просил люстру, ему было около 28 лет. Был этот ребёнок уже женат. Я никак не могла поверить, что мы столько лет прожили там. Пришлось посмотреть в паспорте на прописку. Всё верно, 1976-1999, приблизительно 23 года. Как быстро уходят годы!

Там, в квартире на Преображенке, родился Митя. Владимир Борисович уходил в отставку. Ему полагался бесплатный проезд в любое место. Не знаю, с женой ли и в оба ли конца. Он решил поехать с Натальей Максимовной на Дальний Восток, с выходами по пути в интересных местах. С Дальнего Востока они привезли много красной икры. Когда Таня с детьми бывала у них, Митя ел эту икру ложкой. Когда дома он тоже поел икру, его вырвало. Решили, что это не от икры. Он же её ел столько раз, и все было нормально. А когда дали ещё раз, он чуть не умер. Оказывается, аллергия накапливается.

Не помню, когда, но Илья с Таней решили поменять квартиру. Все их друзья жили на Юго-Западе. И они были отрезаны от них. Нужен был новый взнос. Деньги за оставленную квартиру они могли получить не сразу. А те деньги, что у них были, они одолжили кому-то из приятелей. Тот все не отдавал. Тогда я с работы позвонила ему и поговорила с его женой, тоже из их компании. Мои сослуживцы удивлялись, что я умею так жёстко разговаривать. Но деньги принесли. Деньги были невелики, и на взнос нужно было гораздо больше. Потом Илюшка мне говорил: «Вот ты ругаешь меня, что все мои вещи всегда, когда нужны, оказываются кому-то отданными. А я взял такси, объехал моих друзей и за два часа собрал на первый взнос». Действительно, его сапоги, лыжи, рюкзаки, палатки и пр. никогда не лежали в кладовке на полках.

На работе из сотрудников самые близкие отношения были с Ниной Рахмель. Она была лет на семь моложе меня. Мама её, незадолго до поступления Нины к нам на работу, умерла. Нина жила с отчимом Арутюновым (имя забыла) и сестрой по матери. Нина вскоре сошлась с работником нашего отдела и родила от него сына Сережу. Отец не отказывался от отцовства, но и не признавал его официально. Нина окончила МВТУ им. Баумана. Арутюнов несколько лет был послом СССР в США. Взглядов был патриархальных и не мог терпеть, что у его падчерицы – ребёнок без мужа. Это не пристало перед его гостями, которые в застольях славословили друг друга. Он купил Нине однокомнатную квартиру. Сын Нины был на два года моложе Бори. Я приносила для него Борины вещи и игрушки, лошадь, на которой можно было кататься верхом, трехколесный велосипед и т. п.

Нина несколько лет растила Серёжу одна. Потом в санатории сошлась с пожилым человеком из Ленинграда. Он был уже дедушкой. Так влюбился в Нину, что разошёлся с женой, переехал в Москву, и они оформили брак. Отношения с Серёжкой не сложились. Оба ненавидели друг друга. Когда Серёжа был в девятом классе, Нина умерла от рака. Сперва ей удалили жировик на груди. А потом оказалось, что там уже были раковые клетки. Её оперировали второй раз, но спасти не удалось. Серёжа учился во второй школе и очень подружился с дочерью математика. Этот математик с семьёй скоро уехал в Израиль и прислал Серёже вызов. Когда Нина умерла, Серёжу взяла в свою семью Нинина сестра. Серёже кто-то сказал, что в Израиль не пускают необрезанных, и он попытался сделать это сам. Залил всю квартиру кровью, но догадался позвонить в «скорую». Остался жить и уехал в Израиль.

Хорошие отношения были с Ирой Сотниковой. Две подружки, Ира и Марина, поступили к нам в один день. Марина скоро выскочила замуж за какого-то шалопая, а Ира очень долго не выходила замуж, хотя за ней постоянно кто-то ухаживал. Когда ей было уже около тридцати, я ей иногда говорила: «Ира, пора, ты что всё выбираешь?» Она ответила: «Юдифь Давыдовна, не за кого. Вы ведь своего Дусю мне не отдадите. А такой, как у Маринки, мне даром не нужен». Однажды в автобусе она встретила человека, которого знала несколько лет. Они встречались у Ириной сестры, которая жила в ведомственном доме нефтяного главка. Человек этот был секретарём парторганизации Нефтяного института и тоже жил в этом доме. Они оба ехали к Ириной сестре. Завязались отношения, которые скоро кончились браком. У них родился сын. Т. к. фамилия отца была Суворов, то и имя ему дали Александр. Когда я говорила Ире о втором ребёнке, она отвечала, что дай Бог им вдвоём вырастить этого. Муж её в детстве хлебнул какой-то химии, которую мать оставляла, где попало, и обжёг себе горло. Легко есть он мог только жидкую пищу. А второе за обедом ел, только запивая каждый кусочек водой. Мать его была безалаберной, а Ира – хозяйкой и чистёхой. Мать ей говорила: «И что Вы, Ирочка, всё хлопочете – само исделается».

Ира оказалась права. Рубцы в горле скоро переродились в рак. В Онкологическом центре на Каширке ему сделали вывод из желудка, минуя пищевод. Ира всю пищу тщательно растирала и кормила его через этот ввод. Он долго лежал в этом центре. Ире он говорил: «Нашёл сокровище, а пожить не удалось». Через жену Бориса Лесохина Люсю, которая давала уроки английского главврачу Онкоцентра, я пыталась что-то узнать об Ирином муже. Он сказал, что больной очень тяжёлый, помочь ему они ничем не могут. А насчёт сокровища – это верно. Я ей всегда говорила, что хотела бы таких жён, как она, своим сыновьям. Среди многих её достоинств и умений было ещё такое – она носила вещи так, что они не теряли вида, сколько бы она их не носила.

Была у нас инженер Ампара Гарсия, испанка, из детей испанских бойцов, которых вывозили в СССР во время гражданской войны в Испании в 1936-39 годы. В СССР прислали и двух её сестер, а после победы Франко приехала и их мать. Все они были членами КПИ (испанская социалистическая рабочая партия). Все сёстры обзавелись семьями. Ампара очень хорошо вязала и часто приходила в обновках необыкновенной красоты, связанных ею. После смерти Франко через какое-то время вся её родня уехала в Испанию. Ампара осталась в Москве с мужем и дочерью. После выхода на пенсию она, ради заработка, поступила на работу в МЧС (Министерство чрезвычайных ситуаций), в команду вертолётчиков-пожарников, работавших по контракту на тушении лесных пожаров в Испании. Она была у них в роли хозяйки на земле – готовила, обеспечивала быт. Работа была закончена. У всех были билеты на самолет до Москвы. Они на вертолёте должны были долететь до аэродрома, с которого лететь домой. Возможно, вертолёт был перегружен – все обарахлились там. Ампара задержалась с посадкой в вертолёт, и села не на своё место. Вертолёт налетел на скалу или не поднялся на нужную высоту и зацепился за что-то на земле – и рухнул. Все остались живы, а Ампара погибла.

Была у нас Мария Матвеевна Пронина, у неё была непутёвая сестра, народившая нескольких детей, неизвестно от каких отцов. А Мария Матвеевна не могла иметь детей. Она взяла у сестры последнюю девочку, удочерила и вырастила её. Муж очень не любил девочку. На этой почве они разошлись. Всегда находятся «доброхоты». Когда этой девочке сказали, что она Марии Матвеевне не дочь, а племянница, девочка спросила, правда ли это. Маша не стала отрицать. Тогда девочка ей сказала: «Я тебя за это ещё больше люблю».

Была у нас техник Клавдия Кузьминична Засецкая. У неё был сын. Муж умер от туберкулёза, которым заболел на фронте. Жили с сыном в семье мужа, в проходной комнате. Сын спал на проходе, по которому ходил мимо него брат мужа, тоже больной активной формой туберкулёза. Клава делала всё, чтобы сын не чувствовал себя ущербным без отца. Он учился музыке, играл на домре. Это было в музыкальном кружке, в Доме пионеров. Клава очень ценила руководителя этого кружка не только за музыку, а главное, за то, что он был отличный воспитатель.

Я приносила ей первый том «Нашей древней столицы» и заразила её поиском трёх томов этой книги. Мы оставляли открытки с заказами во всех доступных магазинах букинистической книги и собрали два полных комплекта. Клава получила комнату в шикарной квартире на Юго-Западе. Спустя некоторое время соседи решили разменять эту квартиру на две. Клаве предложили однокомнатную квартиру в Медведково с совмещённым санузлом. Она отказалась, не посмотрев её из-за санузла. А я знала, что квартира отличная, и санузел такой большой, что легко делится на туалет и ванную. Я ей посоветовала посмотреть. Я-то её знала, т. к. в такой квартире жила моя сестра Ира. После этого Клава согласилась и была довольна.

Почти о каждом можно сказать что-то, чего не скажешь о других. Из мужчин наибольший контакт, кроме Бориса Лесохина, был с Гольцманом Аврумом Нисоновичем. Был он большой националист. До нашего ВНИИ он работал у Лавочкина или Челомея (не знаю, как по времени совпадало), там же, где Мирин Яша. Не знаю точно, но мне помнится, он говорил, что ушёл сам, чтобы у него не было секретности. Иначе, пока не пройдёт столько-то лет, его не выпустят в Израиль. Он один из первых туда уехал. Но до него уехал – первым из нашего отдела № 10 – один инженер. Аврум говорил: «Народ тронулся. Надо быть с народом». Он купил у моего папы все тома «Еврейской энциклопедии».

Был у нас техник Леонид Копейкин. Когда умер Сталин, он так переживал, что сколько-то времени отлежал в психбольнице. Я только недавно ушла на пенсию. Копейкин с заменившим меня зав. лабораторией Генкиным и ещё с кем-то ехали с работы на автобусе. Они после рабочего дня подзаложили за галстук. Сидя в автобусе, начали материться. Сидящая за ними женщина грубо их одернула. Эта компания ответила в том же стиле. А Леня начал махать перед её лицом рукой. У него была такая манера. Она подняла хай, что он ударил её по лицу. Те двое выскочили из автобуса, а он не сумел. Не знаю как, но выяснили, где он работает и как его фамилия. Пассажирка записала свидетелей и подала на него в суд. Он очень боялся, что его исключат из партии. Его жена ходила к ней, просила забрать заявление, говорила, что он, со своей психикой, не перенесёт это. Она не соглашалась. Я зачем-то была на работе, видела его, видела, что он не в себе. Но лезть в душу постеснялась. Вечером они с женой долго гуляли. Она его успокаивала. Казалось, что он уже спокоен. А ночью он с четвертого этажа бросился в пролёт лестницы. Жили они в доме напротив театра Ленком.

Примерно в 1950 году к нам поступили две девочки – Люся Докучаева и Алла Орлина. Алла занималась гимнастикой в спортивном обществе «Крылья Советов», как она называла, в «Крылышках». Была она очень воспитанной, хорошей. Лишнего никогда не скажет. Умерла, когда я уже была на пенсии, году в 1975-м, от рака языка.

Люся Докучаева примерно в 1952 году решила вступить в жилищный кооператив и попросила у меня одолжить ей деньги на вступительный взнос. Мы не были друзьями, просто сослуживцы. Ее муж работал в Пищевом институте, Дуся его знал, но тоже только как сослуживца. Я посоветовалась с Дусей, и мы отдали им все, что у нас было, не помню, 7 или 9 тысяч. Без всяких свидетелей и без расписок. Я была уверена, что они вернут. Но Люсю я просила возвращать мне первой, по частям, т. к. я боялась, что начнется война, и мы останемся без копейки. Холодная война вызывала такие опасения.

Между прочим, у Люси была старшая сестра геолог. Люся рассказывала, что сестра была где-то в командировке с бригадой геологов. Им долго не переводили денег, хотя они несколько раз писали в Москву, что сидят без денег. Наконец они послали телеграмму: «Мать вашу выселяют из гостиницы».

На пенсию я ушла, потому что Боре надо было кончить университет, а Свете – её авиационный институт, который она терпеть не могла, так же как и свою первую работу. Лёва родился в 1972 году, 30 июня. Родители Светы уехали отдыхать, оставив на них Светиного дедушку, который был уже в какой-то степени старческих изменений.

Как такие «опытные» родители справились со всеми проблемами, не понимаю. Если бы не дедушка, они могли бы жить у нас. В их распоряжении были две комнаты. Вдобавок ко всему, это был год, когда под Москвой горели леса и торф. Дым в Москве стоял такой, что, стоя у дома НКВД на Лубянской площади, я не видела вестибюля метро на другой стороне этой площади. Я сделала приспособление для дыхания несколько очищенным воздухом. Когда дышишь этим дымом, непроизвольно дыхание становится неглубоким. Но время от времени можно глубоко дышать через моё приспособление. Выглядит оно так. В сосуд, приблизительно на две трети заполненный водой и закрытый крышкой, введены плотно вставленные в крышку две трубки. Одна трубка погружена одним концом в воду, почти до дна. Второй конец – вне сосуда, открыт в воздухе. Вторая трубка – один конец вне сосуда, на такой высоте, чтобы было удобно через него дышать. Второй конец этой трубки находится в воздушном пространстве внутри сосуда, и не касается воды. Если через эту трубку дышать, наружный воздух через другую трубку входит в сосуд и проходит через воду. При этом он очищается, хотя бы частично, от дыма и попадает в воздушное пространство внутри сосуда. Этим воздухом и можно дышать. Тут уж хочется вдохнуть глубоко. Я активно пропагандировала это устройство, но народ не поддался моей пропаганде.

Когда родители Светы приехали из отпуска, семья Бори стала жить у нас.

Весной я поехала снимать дачу. Нашла хорошую. Там, кажется, был телефон. Хозяйка дачи работала в Малаховской аптеке. Но я узнала, что сын хозяйки, парень лет 22-х, психически больной. Тихий, но псих. Я побоялась оставлять Свету с ребёнком в обществе этого парня одну. Это было лето 1973 года. Я была уже на пенсии, но должна была часто отлучаться из дома, чтобы ездить обслуживать маму, в Москву, на рынок и др. Сняла в том же переулке другую дачу. Мне помнится, что в этой даче на один месяц из трёх мы должны были переселяться в отдельный кирпичный флигель, т. к. в июле хозяева сами приезжали отдыхать. Флигель был просторный, но сыроватый. Пришлось согласиться. Не было сил искать ещё. Но главный недостаток дачи выявился позже. Воду надо было качать из колодца, находящегося на участке. Но для получения одного ведра надо было сделать 80-90 качков. А стирать приходилось много. Одних ползунков 20-25 за день. Не помню, была ли стиральная машина. Боря и Света делали диплом, Дуся работал. Но на ночь все приезжали, и всех надо было кормить. Да и мы с Лёвочкой не божьим духом жили. Но ничего, справлялась. Лёвочка ходить начал рано и скоро на равных играл с девочкой соседей, которая была на год старше него.

На террасе у нас стоял телевизор. Но вечером напряжение в сети падало, и смотреть можно было, только включив телевизор через трансформатор. Так мы и делали.

У нас было две комнаты. Мы с Дусей спали в проходной, дверь которой выходила на террасу. Спали с открытой дверью. Однажды я проснулась от каких-то шипящих звуков и всплесков голубого света. Обращаюсь к Дусе: «Что это?» – «Спи». Встаю, выхожу на террасу и вижу, что трансформатор вспыхивает огнём. Я пугаюсь пожара и вместо того, чтобы выключить вилку из розетки, хватаю накалённый трансформатор и выдёргиваю его из сети. Мы вечером телевизор выключили, а трансформатор – нет. А напряжение ночью повысилось, и на выходе трансформатора было уже вольт 500 или более. Вот он и загорелся.

Не помню, спала ли я остаток ночи, но утром чувствовала, что со мной что-то неладное. Но было воскресенье, и надо было идти на рынок. Беру Лёвочкину коляску и отправляюсь. Накупила полную коляску, сверху ещё арбуз и двигаюсь домой. Но мне всё хуже. Чувствую, что домой не дойду. Обращаюсь к какой-то женщине, что мне плохо. Она уложила меня на брёвна, лежавшие у забора. Спрашивает, где я живу, а я уже забыла адрес и говорю, что это рядом с дачей, где живет работница аптеки. Женщина пытается упросить проезжавших автомобилистов довезти меня до поликлиники, до которой и пешком менее пяти минут. Дальше я ничего не помню. Женщина эта оказалась врачом детского сада, и ей к нему идти мимо нашей дачи. Она увидела Свету, которая с Лёвочкой на руках высматривала, не иду ли я. Женщина спросила Свету, не маму ли она ждёт. Света подтвердила. Тогда эта женщина сказала ей: «Бегите скорей, Вашу маму отправляют в больницу». Света успела и в «скорой» ехала со мной. Она потом рассказывала, что я задавала вопрос, выслушивала ответ и почти сразу снова задавала его. Единственное, что я помнила и повторяла: «Не рассказывайте мужу. Его нельзя волновать». Началось всё с потери памяти, а закончилось полной потерей сознания. Очнулась я в больнице от ощущения мокрости под собой. Это было самопроизвольное мочеиспускание. Увидела сидящего около кровати Дусю. Но на каком-то этапе, вероятно, в поликлинике, я просила дать мне позвонить, чтобы выключили трансформатор, а то будет пожар. Мне не давали, говорили, там взрослые люди, сами сообразят. Я увидела волдыри на концах пальцев и вспомнила, что всё уже выключено. Но сколько мне лет, я не помнила и говорила, что я родилась в 1917 году, считайте сами. Диагноз был такой: органических изменений нет, это не инсульт, а спазмы кровяных сосудов мозга. Два подобных приступа, но менее тяжёлых, у меня были до этого. Один – в доме отдыха, другой – дома, в Костянском переулке. С чем они были связаны, не знаю. Ещё один приступ был во время Илюшкиного развода с Таней.

Это был 1979 год. Мы с Дусей очень переживали. Однажды ко мне (Дуси дома не было) приехал Владимир Борисович, выяснить наше отношение к этому. Я сказала, что мы очень расстроены, но что Тане всё-таки надо сказать, что необходимо заботиться о быте. Владимир Борисович меня поддержал и рассказывает: «Я шёл в магазин с рюкзаком и спрашиваю Таню, надо ли ей чего. Она отвечает, что ничего не надо. Тогда я спрашиваю: "А хлеб у тебя есть?" – "Нет, хлеба нет", "А сахар есть?" – "Да сахара тоже нет"». Начало развода было ещё в 1978 году. Год тянулось дело. Но не заглохло. Хорошо, что в это время у нас гостила Ира. Я подошла к ней и говорю, что мне плохо, и отключаюсь. Она позвонила Илюше. Утром просыпаюсь и вижу, что на маленьком диванчике спит Илья. Очень удивляюсь. Не помню, что у меня была «скорая», меня кололи, что-то спрашивали. Штульман говорил, что эти провалы в памяти постепенно восстановятся. Но нет. Эти провалы – мёртвая зона. После этих фокусов я всегда носила с собой все данные о себе и телефоны всех, кто может приехать для помощи. Я очень боялась уходить от дома. Заставляла себя силой воли. Когда возвращалась, страх проходил ещё во время пути домой.

Кое-что о второй жене Ильи – Марине.

Как-то в разговоре со мной по телефону она пожаловалась, что не успевает сделать всё, что надо. А Илья мало бывает дома. Я ей ответила, что она должна сказать Илье, чтобы он меньше бывал у Тани. На это она возразила: «Надо не меньше, а больше». Этот ответ и то, что она помогла Илье сохранить детей, я никогда не забывала. Дети как-то ездили с ними во время летних каникул. Когда кончился срок, на который их отпустила Таня, они просили остаться ещё. Это о чём-то говорит.

Но было и другое. Как-то у меня было плохо со здоровьем, Недоступ запретил мне двигаться. Дуси уже не было. Когда я сказала, что я же должна себя обслуживать, он разрешил сварить манную кашу, не более. Илюшка пригласил меня к себе. Тут я наблюдала такую картину.

Сидим за столом, обедаем. Всем делит на тарелки почему-то Илья. За столом – пять человек. Первой подаётся Лиде. Примерно, треть или побольше всего, что делится. Очерёдность остальных не помню. Но себе, последнему, он оставляет с гулькин нос. Раза в четыре меньше, чем Лиде. Мне моя порция, тоже не обильная, в горло не лезла. И все воспринимали это, как должное. И Марина, и Лида, которая была уже большая девочка.

Не помню, сколько времени Борина семья жила с нами. Но потом Света захотела уехать в свою однокомнатную квартиру в районе Речного вокзала. Эту кооперативную квартиру для Светы построил её дедушка. Мы очень огорчались перспективой остаться одним. Думали, что хотя бы один сын будет жить с нами. Но делать нечего. Они уехали. Не помню, сидела ли Света с Лёвой и не работала или Лёвочку отдали в садик.

Между прочим, в этом же доме жила Марина Айзенберг, наша бывшая соседка по дому на Костянском переулке. Жили они в густонаселённой коммуналке, квартира 15. Её старшая сестра была психически больной и находилась в больнице. Она отказывалась есть и принимала еду только от Марины. Марина ездила её кормить. Она решила заняться парашютизмом. При первом прыжке стропа парашюта зацепилась за что-то в крыле самолёта, и она повисла под летящим самолётом. Но она не растерялась и обрезала ножом эту стропу. Был ли её парашют раскрыт или ей пришлось открыть запасной, не знаю, но всё окончилось благополучно. В замужестве она была Шапиро.

Нам хотелось бы жить вместе. Но Свету я понимала. Я помнила, как сама хотела жить отдельно от своих родителей. Но мы разъехались мирно. До этого я не видела от Светы ни единой обиды. Пожалуй, наоборот – внимание и помощь.

Когда уже здесь, в Израиле, я после очередной обиды (хотела написать, скандала, но скандалов не бывало, я все обиды глотала молча) спросила Марину, чем я её не устраиваю, и она ответила: «Конкретных претензий нет, но я хочу быть одна», я тут же её поняла. Но не знаю, чем я заслужила такую ненависть и почти ежедневные обиды. И кроме того, прежде чем ехать, я добилась услышать о согласии на мой приезд от самой Марины. Я же уничтожила возможность вернуться, продав квартиру. Ну, да бог ей судья.

Началась эпопея размена нашей квартиры на две. Это не простая задача. Многих не устраивала наша квартира. Причины были такие: двор такой, что ребёнка некуда выпустить; НКВД захватит весь дом, как оно захватило первый подъезд; последний этаж – будет протекать крыша. Последний довод доставил мне много хлопот. Действительно, протекала крыша. Лазить на чердак, подставлять под места протечек банки было, конечно, моим делом. А крыша покатая, и, бывало, текло там, куда проникнуть можно было, только пригнувшись или на коленях.

Часто не устраивали нас предлагаемые квартиры. Так что, за время обмена пришлось познакомиться с судьбами многих людей. Я думала, если писателю не хватает тем для творчества, надо начать обмен квартиры.

Между прочим, один претендент, глядя во двор, сказал, что ему особенно нравится наш двор. Я поняла это как шутку. Но нет. Там, где он живёт, двор – зелёный сад. Под окном стоит стол со скамейками. Там целыми днями сидят доминошники, и раздаётся такой мат, что в любую погоду приходится закрывать окно.

Однажды пришёл кинооператор, назвал свою фамилию и был обижен, что мы её не знаем. Был он знаменит. Осматривая квартиру, он обратил внимание на висящие у нас акварели Таниной бабушки, Маргариты Павловны. Я сказала, что автор – бабушка моей невестки, которая стала заниматься живописью, уйдя на пенсию. На это он авторитетно заявил: «Этого не может быть! Я же вижу – здесь школа».

Среди прочих обменщиков пришёл один, в которого я почти влюбилась. Человек необыкновенного обаяния. Был он в штатском, но был полковником и, как выяснилось при дальнейших контактах, работал в той же организации, что и Владимир Борисович, Танин отец. Он сказал, что полковника Соколовского он знает, очень хорошего мнения о нём, видел его в разных рискованных ситуациях, когда он не терял ни самообладания, ни чувства юмора.

Мы поехали смотреть одну из его квартир. Пока ждали автобуса, он предупредил нас, что если жена будет плакать, не обращать внимания. И рассказывает такую историю.

У него было два сына. Старший был женат. Жили все вместе. Однажды оба сына и невестка собрались к отцу невестки, жившему в пригороде Москвы, на день рождения. Отец невестки много лет работал таксистом. Рассказчик, зная свата, дал детям деньги на такси и велел ни в коем случае не поддаваться на его уговоры отвезти их домой, т .к. после застолья он будет изрядно выпившим. Но, когда пришло время возвращаться, младший сын всё же сел в машину. Тогда и старшему с женой пришлось сесть. На Садовом кольце в Москве именинник уснул за рулём и врезался в автобус или грузовик. Младший сын вылетел вперёд и сразу погиб. Старший, с переломами, с разрывом селезёнки и другими травмами, долго лежал в больнице. Он выжил, но остался инвалидом. Сам водитель и его дочь пострадали мало. Водителя осудили, он сидит. Дедушка этих молодых людей, по материнской линии, был художником, и его младший внук тоже имел склонность к живописи. На этой почве они были очень близки. После гибели внука дедушка скоро умер от инфаркта. Бабушка осталась одна. Вот их наша квартира и устраивала. Две одиноких бабушки, сын с женой и он сам с женой. Но нас что-то в их квартире не устроило. Пришлось отказать. А так хотелось согласиться из-за сочувствия к их горю.

Пока обзванивала возможные варианты, попадала на знакомых людей. Один раз разговаривала с женой бывшего зав. кафедрой черчения в МВТУ. Я спросила, так ли это, она подтвердила и сказала, что ее мужа любили студенты. А на самом деле, его очень боялись.

Другой раз попала на бывшую сотрудницу соседнего отдела во ВНИЭКИ Продмаш. Она мне говорит: «Я и раньше знала, что Вы умная женщина. Вот Вы понимаете, что молодые хотят жить отдельно. А родители мужа никак не соглашаются на размен».

Наконец нашелся вариант, удовлетворивший всех. Квартира на 9-м этаже панельного шестиподъездного дома, из трёх изолированных комнат. Кухня около шести метров. Балкон. Но главное – не более 15 минут пешком (Дусиным шагом) от станции Вешняки. А там – на электричке до метро Электрозаводская две или три остановки. От метро до Дусиного института можно пешком. Но есть и автобусы.

Вторая квартира малогабаритная, из двух смежно-изолированных комнат. Сколько метров кухня, не помню, и какой туалет, тоже не помню. Но в престижном районе на Юго-Западе. Эту квартиру отремонтировали и начали менять её и Светину однокомнатную на Речном вокзале на одну трёхкомнатную.

Была возможность получить такую же квартиру, как наша, рядом с нами. Лёвочка мог бы приходить после занятий ко мне обедать. Не помню, когда этот обмен состоялся. Кажется, Лёва был ещё дошкольником. Тем более, это было бы удобно. Света тогда давно уже не занималась инженерной работой. Она была завлитом одного, а потом и другого театров, и занималась журналистикой. Живя в центре, она могла днём побывать какое-то время дома. А потом приходить на работу и быть там долго.

Боря тоже хотел центр. Это всегда не очень далеко от любого места. Нашли квартиру в центре, в тихом месте – внутри двора. Но дом старый, без лифта. Думаю, что можно было бы найти что-то лучшее. Но всё это требует времени и сил. И всегда приходится чем-то, не самым главным из своих запросов, жертвовать, если удовлетворены главные.

Лёвочка пошёл в 1-й класс в английскую школу. Света рассказывала, что они, чуть ли не единственные пришли пешком. Большинство – на машинах. А некоторые машины – с телефонами и другими прибамбасами. Такой там был весь контингент. Спустя несколько лет, на уроках плавания, один парень повадился топить Лёву в бассейне. Но Лёва прилично плавал и вообще был довольно спортивный мальчик. Когда Света спросила Лёву, почему он не даёт сдачи, Лёва ответил: «Я не могу ударить человека, для этого надо его ненавидеть». А причина оказалась в том, что тот мальчик, сын секретаря Краснопресненского райкома, хотел дружить с Левой и приглашал его в гости. А Света не хотела, чтобы ее сын дружил с мальчиком из партийной элиты. Мальчик, кажется, вырос неплохим человеком, и Лева говорил потом Свете, что она была не права – можно было дружить.

А в нашу квартиру въехала такая семья. Отец семейства был в отряде космонавтов, но пил, и его отчислили. У него умерла первая жена. Остался мальчик, который считал вторую жену своей мамой. Со второй женой родили ещё девочку. С ними жила мать первой жены, которая не отпускала внука во время гуляния ни на шаг. Это делалось для того, чтобы кто-то не сказал ему, что его родная мать умерла. Но на следующий год мальчик должен был уже идти в школу. Поэтому они торопились уехать в другой район. Отец главы семьи, который жил на Юго-Западе, был уже достаточно стар и нуждался в помощи в быту.

Этот неудавшийся космонавт был осторожным и недоверчивым. Где-то он узнавал о планах заселения нашего дома, о том, не будет ли застраиваться конец Сретенского бульвара. Ходил к Дусе на работу, узнавать, не аферист ли Дуся. А когда при переезде грузчики с машиной использовали оба рейса, перевозя наши вещи туда, а их – оттуда, не отдал нам часть стоимости перевозки.

Потом оказалось, что очередь на телефон, в которой они были записаны давно, не передаётся нам. И мы года два жили без телефона.

Перед окном летом был зелёный лес. За детской площадкой – поликлиника. Справа и слева, в пяти минутах – продовольственные магазины. В пятнадцати минутах – метро Ждановская. Там – рынок и промтоварные магазины. Всё очень удобно.

В первый год жизни на Молдагуловой ко мне два раза приезжали консультироваться бывшие сотрудники. Первой приехала Тамара Марковна, моя бывшая, до моей должности, зав .лабораторией, начальница. Надо было объяснить, почему рычажный механизм работает то так, то иначе, но свои функции выполняет. А дело было просто. Сперва шарниры, закреплённые на станине, все не перемещаются. Но когда равнодействующая сил, действующая на один из этих шарниров, достигает величины, большей силы трения, обеспеченного его креплением, этот шарнир начинает перемещаться, изменяя работу шарнирно-рычажного механизма. Так и надо рассчитывать силу крепления этого шарнира.

А второй приезжала женщина, когда-то работавшая у нас, но перешедшая в КБ фабрики «Марат». Но она не принесла чертежей. Пыталась объяснить на словах, на мои вопросы ответить не могла. Я ей помочь не смогла.

Познакомилась с соседями по подъезду. С нами на одной площадке жила молодая семья Сутыриных. Муж, жена и двое детей – девочка лет пяти и мальчик лет двух или трёх. Отец семейства, Игорь, был секретарём партийной организации факультета МВТУ, а его жена Оля – аспирантка того же МВТУ. Дети – Лена и Олег – были очень милыми. Вся семья очень дружная.

Когда мы познакомились ближе, Оля иногда подкидывала мне детей. Она всегда удивлялась моим рассказам: второй муж первой жены моего сына или первый муж второй жены и т. д. Она говорила, что раз разошлись – то отрезано. Я возражала, а как же общие дети. Она молчала. Я всегда восхищалась Игорем. Раз я зашла к Оле одолжить морковку. Она из холодильника достает из пакетика чищеную морковь. Я удивилась. Оля объяснила: «Это Игорь чистит, чтобы я не портила руки». А потом я узнаю, что у него была семья и ребёнок, с которым у него нет контактов. Сразу изменилось отношение к нему.

В сутолоке переезда я не успела попрощаться с нашими соседями по лестничной площадке. Это та квартира, где жила одна из описанных выше собак. Жила там, кроме собаки, татарская семья из девяти человек. Занимали они шикарную квартиру из трёх комнат. Мы свою квартиру изуродовали перегородками, а они ничего не перестраивали. Старики, очень достойные люди, раньше были в этом доме дворниками. Старик, совершая свой утренний или вечерний намаз, не прервёт его, даже если начнется пожар. Две старшие дочери, Надя и Соня, не монашки, но нормальные женщины. Где-то работали. Младшая, Мария, психически ненормальная. Она настоящая проститутка, от которой в семье росли мальчик и девочка от неизвестных отцов. Дети были нормальные, и воспитывали их две старшие дочери, их тёти. Было ещё двое сыновей. Они – настоящие алкоголики. Постоянно одалживали у меня трёшку или пятёрку, никогда не забывая отдать. Сёстры меня ругали за то, что я даю им деньги. Но я никак не могла сказать, что у меня нет таких денег. Старуха вела всё хозяйство. Ели они только сегодня сваренное, чай пили только свежезаваренный. Мебель покупали постепенно. Но хорошую. Во вкусе старшим дочерям отказать было нельзя. Дуся говорил, что, судя по квартирам, можно сказать: кандидаты наук живут там, а дворники – у нас. На что они все жили – не знаю. Кажется, спекулировали.

Переехав на улицу Молдагуловой, я позвонила им, чтобы извиниться, что не попрощалась. К телефону подошла Надя. Она сказала, что мать очень огорчил наш отъезд, т. к. в случае чего не к кому будет обратиться. Я ответила, что в квартиру вселилась куча народа. Надя заметила: «Народа много, людей нет».

Буквально недели через три старуха умерла. С болями в сердце встала готовить детям завтрак и отправлять их в школу. И умерла.

Дуся всё очень хотел на Молдагулову, т. к. близко к работе. Но сейчас, с позиций моих теперешних возможностей, мне кажется, что путь был не очень лёгким. До платформы железной дороги, и до Ждановской, и до Вешняков нужно преодолеть высокую лестницу. На Электрозаводской одна очень высокая и широкая лестница вниз. Не всегда можно спускаться у стенки, где, возможно, были перила, а может быть, и нет. Не помню. Потом 15-20 минут пешком. А если на автобусе, опять большие лестницы подземного перехода. На обратном пути, где был спуск, там подъём.

Но мы были довольны. Летом выйдешь на балкон, под тобой – зелёное море. А всё рядом: поликлиника, магазины, аптека, мастерские, прачечная, метро.

Лёвочка иногда жил у нас, когда не мог ходить в садик из-за своей болезни или карантина в саду. Один раз он подошёл к игравшим ребятам, чтобы принять участие в игре. Они его прогнали. Он ушёл от них и с такой обидой в голосе говорит: «Они не хотят со мной играть». Как-то не по-детски обиженно. Это и меня заставило пережить горечь обиды.

Все внуки иногда жили у нас по несколько дней. Один раз, когда Дуси уже не было, около двух недель жил Серёжа. Илья с Мариной уехали в Болгарию. Недавно Илюшка рассказал, что на таможенном контроле (не поняла, в Москве или по прилете) у него не проверили чемодан. Илюшка сказал: «А вдруг у меня там бриллиант?». Таможенник в ответ: «Считайте тогда, что Вам повезло».

У Серёжи было что-то неладное с ногой, и Илья просил не давать ему бегать. Но Сергей не тот гражданин, которому можно что-то запрещать.

Ещё до эпопеи с переездом у Ильи с Таней родился третий сын: 2 сентября 1975 года родился Сашка. Не знаю, во время беременности им или Аней, Таня рассказывала о своём посещении парикмахерской. Там висело объявление, что многодетные матери обслуживаются вне очереди. Таня сказала, что у неё два (или три) ребёнка. А сама при этом с пузом. Ожидавшие очереди дамы высказались в том духе, что сколько же надо времени тратить на них. На что Таня среагировала так: «А на что же его тратить? На макияж?». Мне Таня говорила, что у неё много детей потому, что я пила за её бесплодие. Молодец, что не слушалась. Когда Таня забеременела Сашкой, Илья хотел, чтобы она делала аборт. Она уговаривала его: «Ты будешь любить его ещё больше старших». Действительно, вырос прекрасный человек. Что же касается любви больше или меньше, мне не понятно. Я, честно, не могу сказать, кого люблю из детей больше, кого меньше. Больше болеет – больше сочувствуешь тому, которому в данный момент хуже.

А ещё раньше, в 1972 году, зимой погиб Танин брат Алёша. Он рано женился на девушке-сердечнице. Жил в их семье. Не помню, куда он поступил учиться. Был сильный и здоровый. Единственное больное место – сильная близорукость.

Я зачем-то позвонила Соколовским. Наталия Максимовна спрашивает, знаю ли я об их горе. Я предположила: «Маргарита Павловна?» – «Нет, Алёшка». И рассказывает, что товарищ достал Алёше абонемент в бассейн. А Алёша занимался подводным плаванием. Он утонул в бассейне. Ночью пришли два милиционера, узнали, что это их сын, и сообщили, в каком он морге. Потом Владимир Борисович рассказал заключение патологоанатома, что у него от длительного недостатка кислорода остановилось сердце. Последним вдохом он и захлебнулся.

Когда мне Илья с упрёком замечает на мои жалобы: «Это твои сумки», я всегда думаю, что готова была бы и дальше таскать сумки, чем пережить то, что довелось Наталье Максимовне. А теперь мне пришлось пережить худшее. Алёша умер играючи и счастливым.

Время правления Брежнева, с 1964 по 1977 или 1978 год (не помню даты смерти его и двух последующих генсеков), было относительно спокойным, если бы не афганская война. Нас лично она не касалась, но ежедневно прибывающий «груз 200» создавал напряжённость. Говорят, что было время застоя. Но мне нравится стабильность, отсутствие больших перемен.

Но Брежнев умирает. Недолго генсеком Андропов, который чуть не с первых дней правит, находясь на искусственной почке. Потом Черненко. Каждый раз – приезд руководителей разных стран. Каждый раз – гроб на лафетах, подушечки с орденами. Наконец выбрали молодого и здорового Горбачева.

С 1985 года начинается некоторая перестройка отношений в стране. Стало можно показывать фильмы, много лет лежавшие на полке по причине запрета к показу. Стали возможны концерты опальных бардов.

Любители Галича решили провести концерт, посвященный ему. Пошли просить в какой-то инстанции разрешение. Там сказали, что можно все. Ищите, кто вам предоставит зал. Нашли. Тот, кто был там, рассказывал, когда на сцену вышел Владимир Борисович, многие заскучали, мол, полковник, что от него ждать. Но его выступление было самым интересным из всех. Владимир Борисович и Галич учились вместе в школе, и после поддерживали отношения. Он бывал у Соколовских дома. Даже у меня была магнитофонная лента с его выступлением, в которое вклинивается голос Натальи Максимовны с хозяйственными указаниями.

А в стране медленно, но проходили некоторые перемены. Проводятся какие-то хозяйственные эксперименты, так называемый хозрасчет и другие. Но в экономике, кажется, сдвигов видно не было. Из Германии выводятся наши войска. Как потом ставилось в вину Горбачеву, выводятся чуть ли не в чистое поле. При выводе войск не были обусловлены обязательства Германии построить жильё для военных и вообще, компенсировать то, что оставляли наши войска: городки, аэродромы, дороги и др.

А из вывозимого имущества многое было разграблено командованием.

Но это все выяснялось и, как теперь говорят, озвучивалось через несколько лет, когда Горбачёв уже не был у власти.

Кроме значительного ослабления цензуры, был возвращён из ссылки в город Горький академик Сахаров. Это уже был символ реальных перемен. В Москве секретарем МК партии становится Ельцин.

Вернусь опять немного назад.

Летом восьмидесятого года в Москве проходит Олимпиада. Многие страны, такие как США, Англия и др., бойкотировали ее. Их спортсмены не приехали. Это был протест против войны в Афганистане. Но организована и оформлена она была очень эффектно. В это же время в США проходила альтернативная олимпиада.

Во время самой Олимпиады умирает Владимир Высоцкий. В этот день в театре на Таганке должен был быть «Гамлет» с Высоцким в главной роли. У моей подруги Дины Блискавицкой был билет. Она рассказывала, какая толпа поклонников собралась на всей площади. Все стены театра и ближайших домов были заклеены, как она назвала, «дацзыбаоми». Илюшка тоже отметил это событие своими стихами. Когда Лёва писал сочинение на выпускном экзамене, он выбрал темой Высоцкого и в качестве эпиграфа привел строчки из этого стихотворения Ильи. Привожу это стихотворение.

Стремглав уходит в прошлое эпоха,

И эту помесь счастья и дерьма

Загородят стеной чертополоха

Политиздатовы тома.

 

Не осознать уже и нашим внукам,

Каким он был восьмидесятый год,

Как мы для Игр затягивали брюхо,

Что пил, что пел, что материл народ.

 

Ты хочешь знать накал судьбы отцовской?

Штудируй «Правду» в ней не только ложь.

И ощути, о чем поет Высоцкий

Без этих песен нас не разберёшь.

Двадцатый век. С магнитофонной ленты

В дома врывается неистовый вагант.

В историю, где каждый вносит лепту,

Он щедро бросил золотой талант.

 

Немой народ хрипел его устами.

Не надо книжек наизусть поют.

Парсеки лент. Такими тиражами

И Брежнева у нас не издают.

Ни дня без песни. Жизнь поверх барьеров,

Призваньем слитая в отчаянный мотив.

Но сердце взорвано безудержным карьером,

Таганку траурной толпой заполонив.

 

Ручной холуй привычно врет над гробом,

И мусора ребят гоняют с крыш.

Толпа молчит. Эх, Родина-зазноба,

Кого Певцу на смену отрядишь?

Между прочим, понятие «дацзыбао» вошло в лексикон из прошедшей во второй половине 1960 годов в Китае «культурной революции». Это когда по наветам соседей на соседей, студентов на профессоров и вообще друг на друга людей хватали и ссылали «для воспитания трудом» на тяжелые физические работы. Масштаб репрессий был даже почище нашего 1937 года. Тогда в Китае все стены были завешаны призывами, лозунгами и компроматами.

Эти листовки назывались «дацзыбао».

Но дома начало восьмидесятых годов было тяжёлым. В 1980 году родился Серёжка. Ещё во время беременности у Марины был парез лица. Она, кажется, лежала в больнице. Но лечить её было трудно, т. к. многие медикаменты были противопоказаны ребёнку. Потом у неё – кесарево сечение. Потом – спешная выписка из роддома в связи с тем, что там были случаи заражения детей, кажется, золотистым стафилококком.

В 1982 году я совершила преступление – отправила маму в дом престарелых. Дуся начал плохо себя чувствовать. «Скорая» у нас бывала чуть ли не каждую неделю. Мама уже два года никого не узнавала, и все естественные надобности справляла в кровати под себя. Я пыталась периодически таскать её в туалет, даже ночью. Она упиралась. Мне это было очень тяжело физически и мешало высыпаться ночью. А результат – нулевой. Там, где надо – ничего. А всё – в кровать. Все эти грязные простыни, её рубашки – всё надо было стирать на руках. В прачечную не понесёшь, а машину как после этого мыть? А как трудно было мыть её в ванне! Она так упиралась, когда я её тащила туда, что надрывала свой живот. Было мне тогда 66 лет. С моих сегодняшних позиций – молодая женщина. Но я себе казалась старой. Да и Илья подтолкнул меня к этому: «Если ты бабушку не отдашь, нам придётся ухаживать за вами обеими».

Я долго добивалась места в доме престарелых рядом с нашим домом. Три остановки автобусом. Наконец, добилась. Пришлось оформлять разные документы. Выписать её из квартиры. Перевести пенсию на этот дом. Наконец, когда маму стали переодевать в казенное, она сказала: «Мне хорошо было с вами». Это меня как обухом ударило. Первый порыв был – всё вернуть обратно. Но как вспомню опять все хождения по инстанциям!

У меня мало поступков, совершенных или несовершенных, о которых я жалею. Но этот – самый тяжелый. У меня не хватило выдержки, я думаю, еще на полгода. Мама, которая всегда хорошо ела, почти перестала есть. Вообще угасала.

Когда меня оправдывают тяжестью условий, в которых я находилась, я про себя знаю контраргумент – если бы на месте мамы был папа, я бы так не поступила.

Когда до Фани Яхкинд дошли слухи о моих планах относительно мамы, она приехала меня отговаривать. Надо было её послушаться.

Правда, я не предполагала, что в этом доме её так быстро доведут до смерти. Я собиралась ездить туда её кормить. Это примерно два часа. Невелика нагрузка. Но там оказался карантин на две недели. Никого не пускают навещать. И за эти две недели мама оказалась в таком виде, что когда я её увидела, я поняла: она умирает. Я принесла ей её любимую клубнику, она не могла съесть ни одну ягодку. Когда я приехала домой, у нас сидел Илья. Он приехал попрощаться перед отъездом с семьёй на отдых. Он уезжал 9 июля, а мама умерла 10 июля 1982 года.

Так на мне этот грех и висит. И когда мне бывает тяжело от поступков детей по отношению ко мне, я считаю, что это – наказание мне за моё преступление.

В первые годы 1980-х Дуся ушёл на пенсию. Год точно не помню. Как и где проходили проводы на пенсию, тоже не помню. Кажется, на работе. Не помню и то, были это проводы или просто отмечали его 60-летие.

Уйти пришлось не из-за того, что трудно работать, а из-за того, что трудно добираться до работы.

Кажется, что однажды мы были с ним вместе в пансионате. Но не помню, было ли это после смерти мамы. Один раз мы, действительно, где-то отдыхали вместе. Мама была ещё в сносном состоянии. Я попросила моих тёть Цилю и Любу пожить у нас. Кажется, мы были две недели на Клязьминском водохранилище. Когда мы приехали, они так спешили уехать, что двух часов подождать не соглашались. Так их довела мама. Циля, которая мне всегда выговаривала, что я плохо отзываюсь о маме, сказала: «Как ты с ней живёшь?»

Я-то думала, что в доме с лифтом, при забитом холодильнике и с прекрасным садом у дома, они будут довольны жизнью.

Скоро Циля сломала тазобедренный сустав. Операцию ей делать не стали, говорили: «Мы думали, она умрёт». Сперва она лежала в больнице, потом перевели в интернат. В больницу я несколько раз ездила. Про интернат не помню. Она скоро умерла. Ненадолго пережила её Люба. Она лежала с сердечными болями и диабетом в больнице.

Дочка её приятельницы привела в больницу нотариуса и заставила Любу сделать на себя завещание. Я пришла к Любе за день до её смерти. Люба очень огорчалась, что поддалась на давление этой мародёрки. Света, которая жила от неё в 10 минутах ходьбы и часто помогала ей, была Любе гораздо ближе. Люба говорила: «Вернусь домой, завещание переделаю». Ночью она умерла. А наследница начала охаживать новую старуху.

До этого в разные годы умерли мои родственники. Дядя Юлий попал под трамвай на Шаболовке. Было это, примерно, во второй половине шестидесятых. Лиин муж Михаил Моисеевич умер тоже, примерно, в конце шестидесятых. Умер дядя Павлик. Умерла моя двоюродная сестра Ира. Года через два после мамы умерла Дора, самая младшая из маминой семьи. Умерла тоже в интернате. Её сын Сёмка с семьей и отцом уехал в Германию. Там он уже после 2000 года умер от рака легких. Жизнь разводит родственников. Да и годы затрудняют передвижение. Так и получается, что встречаемся только на похоронах.

Дуся, уйдя на пенсию, не переставал следить за делами института. Он узнал, что проектируется закупка оборудования у какой-то иностранной фирмы. Дуся считал, что эта фирма ненадёжная. В мире она не пользуется доверием, т. к. её оборудование часто выходит из строя. Он считал, что такое решение принято небескорыстно. Об этом ошибочном решении (не упоминая своих подозрений) он написал зам. министра.

Потом Дусе передали, что при получении письма кто-то заметил министру, что Новиков уже на пенсии и это – его частное дело, нечего придавать ему значение. На что министр ответил: «У Новикова не бывает частных дел».

Приблизительно в 1984 году Дуся заболел. Врач из его больницы поднял и согнул его ногу, когда Дуся лежал на спине. У него началась резкая боль в животе. Его тут же увезли в больницу. Я поехала с ним. Это было ущемление грыжи. Недоступ возражал против общего наркоза. Операцию ему делали под местным наркозом. Боль была ужасная. Мне кажется, что эта операция ускорила его смерть.

1986 год он почти весь пролежал в больницах. Сперва – в своей Первой клинической на 15-й Парковой, а потом – в Кардиоцентре. В этом центре он лежал в конце декабря. Просил не выписывать его под Новый год. Он боялся остаться без помощи в случае ухудшения состояния. Дуся говорил, что какой-то из врачей сказал то ли ему, то ли другому врачу, но при Дусе, что ему осталось жить дни. Я не поверила и спросила врача, так ли это. Он отрицал, но так, что у меня остались подозрения, что он действительно говорил это.

Его выписали 5 января, в ночь с 6-го на 7-е его увезла «скорая» его больницы, а в ночь на 8-е он умер. Мне позвонили утром 8-го, что его состояние резко ухудшилось. Я спросила, успею ли я. Мне ответили, что нет, и спросили телефон Ильи. Мне всё стало ясно.

Весь декабрь и январь были жуткие морозы. Во время похорон температура была ниже 30ºС.

Гражданская панихида была где-то под крышей. Кажется, в здании морга и в крематории. Дома, на поминках, кроме родственников, были товарищи по работе, Дина, Владимир Борисович. Не помню, были ли Натанзоны, Наталья Максимовна и Таня. Готовили всё Света и Марина. Владимир Борисович сказал, что мы все растеряли свои идеалы и веру, а Дуся их сохранил.

Дуся незадолго до смерти вырезал из газеты стихотворение, в котором говорилось, что после смерти мужа жена не сразу почувствует себя вдовой. Ни на похоронах она ещё не осознаёт, что все прошлое прошло; ни на поминках, когда соседи и друзья рядом, и говорят о нём; ни первые дни после похорон, когда ещё гнетёт усталость от чувств и усталость от хлопот. Вот когда жизнь войдёт в обычную колею и рядом его не будет, вот тогда она почувствует себя вдовой. Стихотворение обращено прямо к жене. Да, это верно.

Хочу рассказать о Максиме.

В восьмом классе у него была подружка Катя Богданова. Они всем классом, с педагогом, снимали где-то в Эстонии избу или дом и в зимние каникулы ездили туда отдыхать.

На обратном пути у Кати в поезде начались сильные боли в животе. Максим всю ночь сидел около неё. Но чем он мог ей помочь? Когда приехали в Москву, Кате не сразу установили диагноз. А когда положили в больницу и определили аппендицит, было уже поздно. Уже был перитонит. Ей нужно было много крови для переливания.

Илья у себя на работе повесил объявление, что для девочки 15 лет нужна для спасения кровь такой группы и резуса. Пришло, кажется, девять человек.

Кроме того, в их классе учился племянник академика Овчинникова. Через него достали какой-то новейший антибиотик. Но, кажется, больница не решилась его применить. Делали всё, что возможно. Но Катя умерла.

Максим потом, до самого отъезда в Израиль, навещал Катиных родителей в дни рождения и смерти Кати.

Спасти её можно было, только сняв её с поезда на первой остановке, где есть больница. Но не дети же должны были это решать. Аппендицит не допускает откладывания и проволочек.

Так погиб и композитор Островский. Ему даже был установлен диагноз. Но они с женой были на юге. А жена настояла на отправке его в Москву.

Максим поступил в медицинский институт. Там не было военной кафедры, как во многих, и этот институт не давал отсрочки от армии. В институте у него была приятельница Лена Паль-Валь. Она часто бывала у них дома. Для Максима Лена была больше, чем приятельница, была его любовь. Но он тогда не отвечал её запросам. Максима должны были призвать в армию весной 1986 года. Но у него, кажется, была отсрочка на полгода. А может быть, и не было, т. к. его призвали в июне.

Отсрочка могла быть из-за сотрясения мозга. Какой-то идиот стукнул его по голове прямо на улице, днём. Это было уже второе сотрясение. Первое было, когда они где-то на юге переезжали на другое место. Водитель такси решил объехать, и налетел на стоящий трактор. Максим, а ему было тогда лет 7 или 8, сидел на руках у Ильи, и головой разбил ветровое стекло и нос Илюше. Сотрясение было порядочное, с рвотой.

Максим стал солдатом. Призвали его после второго курса мединститута. Могли бы использовать хотя бы как санитара, а послали, как мне кажется, в обслуживание радарных устройств на Кавказе. Но это мои подозрения, не более. Служить ему было тяжело. Бесконечные драки, в которых приходилось отбиваться. Кто-то ударил его сапогом по голени ноги. Нога нагноилась. Начальник требовал назвать обидчика, иначе – не отпустит в госпиталь. Чем кончилось – не знаю, но в госпитале Максим оказался. Он пролежал там долго. Там его помощью пользовались. У нас с ним была оживленная переписка. Он писал, что у него головные боли. Очевидно, после сотрясения мозга.

На встрече с учениками школы я узнала, что муж Бети Журавской Виктор Хмелёв умер от опухоли мозга. Я подумала, что у неё могли остаться ампулы церебрализина. Максим о них писал. Но достать их в аптеках не было никакой возможности. У Бети их не было, но она дала мне телефон женщины, у которой, возможно, есть. Я связалась с этой женщиной. Она оказалась прекрасной русской интеллигенткой и очень боялась, что я подумаю, что она берет с меня дороже, чем сама платила. А платила она по 1 рублю за ампулу, которая в аптеке стоит 12 копеек. Я готова была платить и дороже. Купила эти ампулы, отправила Максиму. Он писал, что они помогли. Потом Владимир Борисович ездил в часть, встречался с командиром Максима, но добиться перевода в другую часть не смог.

Спустя какое-то время поехал Илья и рассказывал следующее. Он приехал в штаб, ждал командира полка, не отлучаясь даже в туалет, чтобы его не прозевать. Потом ему сказали, что командир болен, и дали домашний адрес. Илья пошел туда. Полковник вышел, явно тяжело больной, чуть ли не держась за стены. Выслушал, пообещал и действительно сделал. Максима направили в какую-то часть на кухню.

Но на кухне он тоже долго не задержался. Все начальство кормилось на этой кухне. А солдаты стали упрекать Максима, что малы куски колбасы, и подобные претензии. Максим писал, что считает себя честным человеком и не хочет, чтобы его считали вором. Когда в часть пришло какое-то высшее начальство, Максим через голову своего непосредственного начальника обратился к нему с просьбой перевести его на любую должность, но убрать из кухни. Я думаю, что такая просьба бывает редко. Большинство любит быть у котла. Его перевели.

После демобилизации у Максима опять открылась рана на ноге. Испугались, не остеомиелит ли это, но к счастью – нет. Зажила.

Переписка у меня с Максимом была очень оживлённая. Максим даже отсылал мне мои письма и просил их сохранить. Я хранила и его, и свои. Но при переезде в Израиль уничтожила. Очень объемная и тяжелая пачка была. Я считала каждый грамм.

В 1987 году умер Владимир Борисович. Он заболел. Боли в животе. Рвоты. В его военной поликлинике дали какие-то таблетки. Эффект – нулевой. Он решил, что это рак, и застрелился. Когда-то его приятель, математик, кажется, академик Венцель, подарил ему револьвер. Владимир Борисович его периодически смазывал и хранил под замком в металлической коробке. Точно по Чехову, если на сцене висит ружье, то оно когда-то выстрелит. Так оно и случилось. Оставил записку. Точно, что он писал, не знаю. Но смысл такой: я прожил интересную и активную жизнь, а за хилые остатки цепляться не хочу. Хоронили его с салютом. Было много военных сослуживцев. Один из них сказал: «Это не полагается говорить, но я скажу. Он жил и умер, как мужчина».

Я не знаю результата вскрытия, но думаю, что он, как здоровый человек, не умел болеть. Может быть, его можно было спасти.

Когда после смерти Дуси я осталась одна в квартире, стало тоскливо. Да и материально стало туго. На пенсию не проживёшь.

Решила сдать одну комнату какой-нибудь одинокой женщине. По совету Тани или по рекомендации Максима в письмах, сдала комнату Лене Паль-Валь.

Мы прожили с Леной один или два года мирно. Но потом Лена взяла моду на меня кричать. Никто до этого со мной в таком тоне не разговаривал. Несколько раз я стерпела, учитывая её усталость. Она училась на очном отделении и работала в больнице медсестрой. Вообще, у Лены такое свойство: когда ей что-то не нравится, и она начинает выражать своё недовольство, то теряет контроль над собой. Я ее предупредила, что, если это повторится, то ей нужно будет уходить на другую квартиру. А тут она задумала обязательно уехать из Союза. Для этого вышла замуж, пока не официально, за одного из знакомых Ильи и Тани, математика Ломоносова, который был в процессе эмиграции в США. Он ушел из семьи, и Лена уговорила меня пустить и его. Скоро крик повторился. Я сказала, что уже предупреждала об этом, так что ищите себе новое жилье. Лена заявляет, что она не может это делать – менять адрес и номер телефона, чтобы не волновать маму. Она у нее одна. Идти нам некуда. Выселяйте с милицией. Ломоносов захватил ключи от квартиры. Я продолжала настаивать, что же – действительно, звать милицию? Тогда Ломоносов заявляет: «Тогда мы заявим в налоговое агентство, что Вы сдаете комнату и не платите налоги».

Я не приспособлена для таких сцен. Чувствую, что мне становится плохо. Я сперва вызвала соседку, а потом Илью. Не помню, в тот же день или на следующий, он договорился со знакомым, который жил в доме напротив и уезжал в отпуск, что он пустит их на это время. А Лене с Ломоносовым сказал, что у него мама тоже одна. Права она или нет, но вы должны уехать. Я вас не выгоняю на снег. Жилье вам есть. А дальше – ваше дело.

Когда я приехала в Израиль и сюда в гости приехала Лена, Максим спросил меня, не против ли я, что Лена придет к нам. Мне это было смешно. Мало ли что бывает между людьми, не помнить же это всю жизнь. Это во-первых. А во-вторых, мне Лена очень нравится за многие её достоинства. Она умная. Но ум – это ещё не умение. Она и умелая. Все, что она делает, это – высший класс. Шьет, вяжет, гладит. Вероятно, так же она осуществляет медицинские действия. Недаром её приглашали вернуться в больницу, где она раньше работала. Ей бы прежде, чем среагировать на что-то неприятное, просчитать до тысячи. Цены бы ей не было.

Ну, да жизнь обтешет углы, как и всех нас обтесывает.

После Лены у меня очень короткое время прожила другая знакомая Максима по медицинскому институту, очаровательная девушка. Её звали Флора. Она была в процессе оформления на выезд в Израиль. Не знаю, где она закончила образование, ещё в Москве или в Израиле. Но в Израиле, чтобы попасть к ней на приём, нужно отстоять большую очередь. И ждать надо около месяца и более. Такой она популярный врач.

Потом у меня жили две сестры, Лена и Света Бризицкие.

Их родители жили в Подольске, в военном городке. Отец – полковник. На выходные они ездили домой к родителям.

Около нас был Институт молодежи. Так он тогда назывался. Можно подумать, что в других институтах учатся старики. Находился он на улице Молдагуловой. В войну в этом здании была школа снайперов. Вот и Молдагулова была снайпер и погибла на войне. А Лена и Света поступили в Институт управления на Ждановской. Сперва у меня поселилась старшая, Лена. Потом, когда она была на пятом курсе, поступала младшая, Света. Одну зиму и весну они жили обе. Света после выходных часто приезжала в обновке: «Ленка сшила». Всё было выполнено профессионально и со вкусом. Помню, как мы втроём смотрели по ТВ «Список Шиндлера». В финале проходят несколько пар женщин. В каждой паре одна старая и одна молодая. Лена сразу поняла, что это актриса и оставшийся в живых прототип её роли. Все семь лет, которые они прожили у меня, вспоминаю с удовольствием. Когда Свете исполнилось, кажется, 20 лет, я подарила ей книгу с такой надписью: «Поздравляю тебя с 20-тилетием. Ты с Леной скрасили мне 7 лет жизни. Спасибо Вам за это». Это была правда. На третьем курсе Света ушла к какому-то мужчине. Говорила «к мужу». Она побывала с ним в Израиле, где живёт его мама. Он отдал в её пользование одну машину. Сам ездил на другой. Света быстро получила права. Потом начались скандалы, и они расстались. Последний скандал был из-за меня. Я болела воспалением лёгких. Моя невестка Света через блат, и не бесплатно, добилась для меня места в Боткинской больнице. Было устроено, якобы меня привезла «скорая». Но я была не в состоянии поймать такси на улице. Позвонила Свете, моей бывшей жиличке. Она сказала, что сейчас за мной приедет и отвезет. Я, честно говоря, побаивалась с ней ехать. Она только месяц назад получила права. Но она вела машину, как заправский водитель, заглядывая по пути в карту Москвы, т. к. дорогу не знала. Обе девочки – такие умехи! А потом её «муж» устроил скандал за то, что она возила меня.

Надо сказать, что я болела воспалением лёгких уже третий раз за последние шесть-семь лет. Второй раз это было вскоре по приезде на Молдагулову. Я попала в только что построенную больницу № 15, примерно в 1978 или 1980 году. Т. к. у меня аллергия на пенициллин, попробовали ещё какой-то антибиотик, – то же действие. Лечили без антибиотиков.

А первое воспаление легких было ещё на Малой Лубянке. Примерно в 1975 году была жуткая эпидемия гриппа с частыми осложнениями в виде воспаления лёгких.

У нас болели все – Дуся, мама и я. Но я ухаживала за обоими, пока их не увезли в больницы. Сама еле держалась на ногах. Но надо было полоскать и сушить Дусины нижние рубашки «гейши», которые он менял каждые 3-4 часа, т. к. ужасно потел.

Маму госпитализировала врач из районной поликлиники. Когда она звонила, чтобы получить место, она называет больную – Зина Марковна. Я её поправляю – Цина Марковна. Она машет на меня рукой. Возраст называет – 75 лет. Я поправляю – 85. Опять тот же жест. Она знала нашу систему лучше меня.

На следующий день мне звонят из больницы: «Приезжайте, Ваша мама так хрипела ночью, мы не знаем, что с ней делать». Я приехала и следующую ночь просидела около неё на стуле. Она просто храпела и ничуть не задыхалась. А я кашляла одна больше всей палаты из семи человек.

Но врач из поликлиники и какой-то знакомый, оба говорили, что ничего в легких не слышат. Надо сделать снимок. Но рентгеновской пленки в поликлинике нет.

Мы недавно встречались и отмечали сорокалетие окончания школы. Я позвонила Зое Тихоновой, которую я упоминала раньше, и попросила помощи. Она сказала, что в этот день она не работает, но позвонит дежурному врачу и мне все сделают. Больница эта находилась, кажется, на «Площади Коммуны», за театром Советской Армии. Там рентгенолог не только сделал снимок, а посмотрел сам на рентгене. И сразу говорит: «У Вас двустороннее воспаление лёгких. Немедленно в больницу». Я говорю, что врачи утверждают, что в легких ничего не слышат. Он пояснил, что верно, воспаление прикорневое. Оно не прослушивается.

Я поехала домой, собралась и вернулась в больницу. Положили меня на раскладушку в коридоре мужского отделения. Напротив меня умирал больной. Когда он умер, меня перевели на его кровать.

Зав. отделением все время извинялась, что ей неловко перед Зоей Николаевной, но больница забита. Эпидемия ужасная. Здесь нашли для меня какой-то подходящий антибиотик. Я стала поправляться, но долечиться мне не удалось. Маму выписывали из больницы. Нужно было быть дома. Поехали за мамой мы с Ильёй. Может быть, последующие воспаления были результатом недолеченного первого.

Жить на одну пенсию тоскливо. Когда мои девочки уехали, а было время вступительных экзаменов, я пошла в этот институт, оставила секретарю записку с моим адресом и предложением сдать комнату какой-нибудь девочке. Скоро ко мне пришли ещё одна Лена с мамой. Мы договорились, и Лена стала у меня жить. Мы и с ней жили очень хорошо. Когда я уезжала в Израиль, Лена была уже на 3-м курсе. Её мама очень жалела, что Лена переехала в общежитие. Когда я на месяц приехала в Москву из Израиля, Лена два раза приходила в гости. Один раз мы проговорили с ней около трёх часов. Наша Света (жила я, конечно, у Бори со Светой) удивлялась: «О чём она может так долго с Вами разговаривать?» А она рассказывала о своих сердечных делах.

Два раза тогда были и Бризицкие, Лена со Светой. Лена увезла меня к себе. Жила она тогда со всеми тремя детьми у родителей. Мне не хотелось ехать. Но потом я была очень довольна. Приятно было видеть, как хорошо живут люди. Славные дети. Прекрасная квартира, хорошо обставлена и отремонтирована. Вот только муж Лены сидит. Света мне периодически звонит сюда в Израиль. А прошло уже 8 лет, как она у меня жила.

За эти годы в стране и мире происходили большие события. После вывода советских войск из ФРГ – падение стены, объединение Германии, разногласия Ельцина и Горбачева, ГКЧП, появление новых людей и партии ДВР (Демократический выбор России) во главе с Егором Гайдаром. В ноябре 1991 года начинает работать правительство реформ во главе с Гайдаром; Беловежская Пуща, ваучеры, приватизация.

Съезд народных депутатов, не помню, какого года, передавался по телевизору. Борис Николаевич, предлагая утвердить Гайдара премьером, среди прочего сказал о нём: «Он умный человек». Такая человеческая характеристика впервые прозвучала в политических дебатах. Было объявлено рейтинговое голосование.

Наибольшее число голосов получил Черномырдин. Я помню, с каким победным выражением он обернулся к своим сторонникам, сидящим рядом. Ельцин подчинился воле съезда. Черномырдин стал премьером.

Я запомнила выступление Каданникова. Он был и, кажется, до настоящего времени остался директором Волжского автозавода. Он говорил, что считает нужным утвердить премьером Гайдара. До него у его завода вечно были проблемы с получением подшипников, а сейчас – каждый завод старается продать их ему.

Ещё до своей работы на посту и. о. премьера Гайдар стал очень популярен у части интеллигенции. Я в него просто влюблена по сей день.

Первое моё знакомство с ним было, когда он приехал с лекцией в Институт молодёжи, о котором я писала.

Мы с моей соседкой пошли туда. Я стояла у лифта среди толпы. Подходит Гайдар, остановился прямо рядом со мной. Я с ним поздоровалась и, когда подошёл лифт, вошла в лифт вместе с ним. Но с ним вошли и два его охранника, которые вежливо попросили меня выйти. А жаль.

Потом я несколько раз ездила на съезды и конференции его партии. Один раз я затащила туда Ядю. Она потом говорила, что первый раз видела в большом зале такое подавляющее количество интеллигентных лиц. Там было много тележурналистов. Нас с Ядей показали по TV, а потом был снимок в газете.

По телевизору смотрела события сентября 1993 года. Слышала призыв Гайдара к народу. Дословно не помню, но он был коротким и без всяких литературных прикрас. Звучал он приблизительно так: «Обращаюсь к тем, кто не хочет потерять завоёванную свободу. Прошу вас не полагаться на силовые ведомства, а собраться у здания Моссовета. Иметь при себе документ, а военнообязанных прошу иметь и военный билет. Егор Гайдар». Потратила много времени, чтобы в его книге «Дни поражений и побед» найти это обращение. Но не в стиле Гайдара без нужды цитировать себя.

А книга эта читается, как роман. Я, когда купила, прочла сразу. Закрыв книгу, перевернула её и прочла второй раз. На одном из собраний ДВР я сидела через ряд от Гайдара и почти прямо за ним. Книга была при мне. Я все порывалась дать ему подписать. Но было неудобно мешать. Он слушал выступавших. Но вот Гайдар вышел, и сразу вслед за ним – ещё несколько человек. Я тоже вышла. В «предбаннике» сцены стоит очередь к Гайдару с разными деловыми вопросами. Я встала в хвост. Когда подошла моя очередь, я попросила его надписать книгу. Он начал писать и говорит: «Напомните Ваше имя». И в такой мелочи видна его культура. Теперь на книге стоит его надпись: «Юдифи Давыдовне с уважением от автора. Е. Гайдар». Почерк у него ужасный. Он сам упоминает об этом в книге.

Партия выпускала газету «ДВ» («Демократический выбор»). Главный редактор – Юшенков Сергей Николаевич. Тоже хороший и честный человек. Но они в последние годы разошлись с Гайдаром, а жаль. А потом его убили. Что выяснило следствие, и выяснило ли что-нибудь, не знаю.

Однажды в этой газете появилась статья Новодворской «Дон Кихот на минном поле». Я написала ответ на эту статью. Новодворская прекрасно написала о Гайдаре. Не понравилось мне только сравнение с Дон Кихотом.

Я не Гайдар с его культурой и скромностью, и приведу эту заметку, хотя считаю, что редактор её ухудшил.

«Он знал, с кем и зачем идет на бой...»

«Уважаемая редакция!

С огромным удовольствием прочла статью Новодворской "Дон Кихот на минном поле". Я очень уважаю эту женщину за бесстрашие и абсолютную честность. И признаюсь, польщена тем, что думаю так же, как эта умница: уважаю Горбачева за то, что он столкнул застоявшуюся махину нашей жизни; благодарна Бурбулису за появление Гайдара в правительстве; высоко ценю и восхищаюсь личностью и делами А.Б. Чубайса; с тех пор как выросли мои внуки, не возвращалась к Аркадию Гайдару, но продолжаю питать к нему теплое чувство; испытываю глубокую неприязнь к интригану Явлинскому.

Но больше всего я разделяю её восхищение Егором Тимуровичем Гайдаром. И выразила она это восхищение прекрасно: "...поэт либерализма, трубадур шоковой терапии, Дон Кихот монетаризма..." Но... с шоковой терапией "брак" не по любви, а по расчету. Другого выхода не было. И не с ветряными мельницами воевал Егор Тимурович. Он – реалист: прекрасно знал, с кем и зачем идет на бой.

Вообще, Егор Тимурович – уникальное произведение природы и такое прекрасное украшение рода человеческого, что аналога ему не найти. Но если уж очень хочется подобрать ему в пару литературный образ, то это – в одном лице Барклай де Толли и Кутузов. Он за один год пребывания во власти разработал стратегию сражения и это сражение выиграл, да так, что возврата к прежней экономике не может быть, даже если на какое-то время вернутся коммунисты.

Да и очень жалеть его тоже не надо. Я поняла из его книги "Дни поражений и побед", что он знает цену и себе, и своим свершениям – а это для человека главное.

Конечно, обидно, что он не получает от современников той благодарности, которую заслуживает. Отсюда и мое сравнение с Барклаем. К Гайдару полностью относится последняя строфа пушкинского "Полководца", которая кончается строками:

...Как часто мимо вас проходит человек,

над кем ругается слепой и буйный век,

и чей высокий лик в грядущем поколенье

поэта приведет в восторг и умиленье".

Кроме того, даже в моём узком кругу общения есть люди, которые понимают, чем обязаны Гайдару, и благодарны ему за это. А среди друзей моих детей и внуков таких людей много.

Большое спасибо Валерии Ильиничне за эту статью, а вашей редакции – за ее перепечатку.

Вообще, хорошо, что вы перепечатываете интересные статьи из других изданий. Всего не выпишешь и не перечитаешь.

Но меня удивляет, что ни ваша газета, ни "Известия" ни словом не обмолвились о выходе "Дней поражений и побед". А это яркое явление даже на фоне нашей богатой событиями жизни.

Ю. Новикова,

Москва».

После первых выборов в Думу партия ДВР получила большую фракцию, кажется, 50 мест. Но в следующие выборы (или ещё через выборы), партия ДВР не преодолела 5-процентный барьер. Я присутствовала на собрании этой партии после выборов. Когда вошёл в зал Гайдар, его приветствовали аплодисментами стоя. Приветствовали не победителя, а проигравшего. Так зал выражал свое уважение и любовь к Гайдару.

На этом собрании одной из выступавших была Алла Гербер. Собрание проходило в Доме кино. Она сказала следующее, не буквально, конечно, но по смыслу верно: «На этой сцене я бываю часто. Однажды собрание было посвящено Инне Чуриковой. В числе записок была довольно часто появляющаяся: "Зачем Вы, с такой внешностью, выходите на экран?" После собрания Инна Чурикова плакала. Я ей говорила: не обращай внимания на дураков. Будет у тебя праздник. И вот, Инну Чурикову признали первой актрисой мира этого года. Так вот, не надо унывать. Ещё будет и у нас праздник».

Не помню, в этот ли раз или в другой, в перерыве Алла Гербер продавала очень симпатичную свою книжку «Мои папа и мама». Я ее купила. Она тут же их надписывала.

Между прочим, она была депутатом Думы во фракции ДВР (или СПС – не помню, как тогда эта фракция называлась), и я слышала ее отповедь антисемитскому выступлению генерала Макашова, тоже депутата Думы.

В 1989 году Лёва поступал в университет. Он выбрал специальность – математическая лингвистика. Мне его выбор не нравился. Трудно будет найти потом работу. Конкурс был большой, но Лева поступил. Это был нам всем подарок. При непоступлении альтернатива – армия, с ее дедовщиной и горячими точками.

Кажется, после первого курса была поездка «на картошку» или какие-то другие работы в деревне. Может быть, там, а может быть, в Москве он влюбился в студентку МГУ Наташу. Роман развивался. Лёва меня спросил, пущу ли я их жить, если они поженятся. Я, конечно, сказала, что буду рада.

Но вместо женитьбы наступила разрыв по вине Наташи. Лёва так переживал, что попытался покончить с собой. Лёву увезли в Склифосовского. Там его спасли. Но, пока было не ясно, чем это кончится, я, безбожница, самым настоящим образом молилась: «Если Ты есть, спаси его. Спаси его». Мне стало не умом, а всеми чувствами ясно происхождение религии. Слаб человек. Ему нужно, чтобы был кто-то, на кого можно в трудную минуту надеяться. Надеяться на помощь.

Вечером, накануне этой ночи, я была у них. Видела, что Лёва в тяжелом состоянии. Но то, что он решится на такой поступок, в голову не приходило.

Потом начались выступления антисемитов с открытыми призывами ко всяким ограничениям и гонениям на евреев. Была такая черносотенная организация «Память» с каким-то бандитом Васильевым во главе. Ходили слухи, что в какое-то воскресенье будут погромы. Мы собрались у Бори. Приехали Илья и я. А у меня, как на грех, случилось что-то с глазом. Я все-таки решила пойти в центральную глазную больницу к дежурному. Больница эта была недалеко от дома. На улицах было все спокойно. Но как-то малолюдно. Надо сказать, что прятаться и ждать нападения не только страшно, но как-то стыдно.

И я понимала Лёву, когда он решил уехать в Израиль. Когда ему говорили, что в Израиле не менее опасно, он отвечал: «Лучше рисковать жизнью с оружием в руках, защищая свой народ, чем быть зарезанным у себя в подворотне».

Боря со Светой не решились активно препятствовать его решению. Лёва очень быстро все сам организовал и уехал. Уехал из Москвы последний внук. Ещё оставался только Серёжа.

В марте 1990 года уехала в Израиль Таня со своим вторым мужем Володей Мацаевым, Натальей Максимовной и четырьмя детьми. Кроме Максима, Мити и Саши, была ещё Аня, их с Мацаевым дочка. Илья легко дал разрешение на вывоз сыновей из Союза. Тогда такое разрешение требовалось.

Но потом очень по ним скучал. Марина рассказывала, что он часто не мог спать из-за этого. В какой-то день он оформил гостевую визу и поехал проведать детей. Все трое встречали его в аэропорту.

Назад в Москву он так и не вернулся. Не мог опять расстаться с детьми, и было ещё какое-то привходящее обстоятельство – операция, не знаю точно, по поводу чего.

Марина с детьми приезжала сперва в гости. Оставила с Ильей Серёжу. А потом приехала совсем. Но Лиду, Маринину дочку от первого брака, отец не отпустил.

Собиралась Марина одна. Часть вещей, которые оставались, тоже были упакованы в короба, т. к. Лида несколько лет жила в семье отца, а квартиру могли сдавать. Сдавали ли реально, не знаю. Но все было сделано, как следует. Все коробки пронумерованы, и на каждый короб была подробная опись содержимого.

Вскоре уехала и Марина, так что никого из Илюшкиной семьи не осталось.

Бывало, я оставалась одна в квартире. Это когда мои девочки были на каникулах или Лена Паль-Валь дежурила в больнице. И если я себя чувствовала плохо, я просила Марину ставить телефон на ночь так, чтобы было слышно. Марина отвечала: «Юдифь Давыдовна, Илья забывает все, но поставить телефон у кровати он не забывает никогда».

Боря со Светой тоже меня не забывали. Каждую неделю, хотя бы один раз, приезжали и всегда что-то привозили. Когда я протестовала, т. к., сдавая квартиру, жила материально довольно свободно, Света отвечала: «А помните, как Вы говорили, что не можете есть фрукты, зная, что мы их не можем себе позволить? Теперь мы это говорим Вам».

Звонил Боря каждый день после работы. Однажды забыл, так звонил в антракте из театра, по автомату.

Но в годы 1990, 1991, может быть, начало 1992, в магазинах было абсолютно пусто. Тогда те, кто не работал, становились в очередь к пустым прилавкам с утра, в ожидании, что что-то привезут. А работающие люди, у которых не было бабушек или других неработающих членов семьи, просто голодали. Когда они шли с работы, даже если в это время что-то «выбрасывали», им, ставшим в хвост очереди, редко что-то доставалось. Деньги ничего не стоили, на них ничего было нельзя купить.

Я думаю, что эти условия жизни способствовали резкому усилению эмиграции из Союза. В том числе, и в Израиль. Люди не надеялись на улучшение, а наоборот – ждали настоящего голода. Вообще, людям свойственно экстраполировать идущий вперед процесс.

Но я много раз убеждалась, что это не верно. Почти все процессы – и в природе, и в жизни общества – происходят по колебательным законам. Кроме, к сожалению, процесса старения. Я помню, как была паника, что высыхает Каспийское море. Был разработан проект поворота сибирских рек, чтобы они несли воды в Каспий, а не в Ледовитый океан, правда, частично. Прошло меньше одной жизни человека, и теперь новая беда. Поднимается уровень Каспийского моря. Размываются и обваливаются берега. Море подходит к важным постройкам.

Так и со снабжением населения. Прошел еще год, и магазины стали такими, какими их не видели со времен НЭПа. Есть всё. Но другая беда – нет денег. Просто время выдвинуло в руководство страной других людей.

К сожалению, им не дали продолжать начатые реформы. Правительство Гайдара было у власти меньше года.

Ещё при Ельцине началась чеченская война. Многие считают, что Чечню надо было отпустить из подчинения Союзу. Чеченцы хотят иметь независимое государство. Но, во-первых, что значит: «чеченцы хотят»? Как в любом народе, активно хотят, готовы за это бороться, не более 15 % населения. Остальные 85 % хотят просто спокойно жить и работать, растить детей при любом государстве. Во-вторых, мораль человека и мораль руководителя государства и крупного государственного деятеля – вещи разные.

Если жена хочет уйти от мужа, аморально не давать ей это сделать, если доводы убеждения не действуют.

Но Чечня находится в центре Кавказа. Можно предположить, что одной Чечнёй процесс не ограничится. Для государства – это большие потери в экономике. А в военном отношении, иметь враждебное вооруженное государство на границе – это тоже большое неудобство и расходы на оборону. Для всей России, т. е. примерно 130 миллионов населения. Эти люди выбрали руководителей, чтобы они блюли их интересы.

Возможно, был момент, когда можно было договориться с Дудаевым о широкой автономии для Чечни. Но вмешался тогдашний военный министр Грачев, по прозвищу Паша Мерседес, со своим обещанием одним полком подавить все сопротивление.

И уже который год чеченская война является проклятием России. Сейчас, когда прямых военных действий нет, она перешла в терроризм.

Чувствовала я себя все хуже. Уже перестала ходить на собрания ДВР. Последний раз я была где-то на Тверском бульваре, когда там присутствовали все члены правительства Белоруссии, бывшего до прихода к власти Лукашенко. Это был, вероятно, 1996 год.

Начали появляться мысли о том, чтобы жить с детьми. Боря предлагал снять или купить однокомнатную квартиру где-то рядом с ними. Но вместе не хотел. Илья звал меня. Но решиться на переезд в Израиль было трудно. Тянула, пока могла. Зимой стало трудно выходить на улицу. Сперва надо одеться. Это тоже работа. А на улице скользко. Начала ходить с палкой. Трудно было перейти даже тихую улицу. Давление 260 бывало 2-3 раза в неделю. Сперва я вызывала «скорую», а потом стала справляться сама.

А Илюшка слал такие хорошие аудио-письма. Потом, считалось, что медицина там лучше. И ещё один важный аргумент был в пользу Израиля. Я боялась физических мучений перед смертью. А в Израиле, я надеялась, проблем с обезболиванием не будет. Я добилась разговора с Мариной. Мне надо было услышать от неё самой, что она не возражает против моего приезда.

После положительного ответа решила ехать. Началась новая эпопея. Нужно продать квартиру. Связалась с посредником от фирмы. Он дает объявления в газете с указанием цены. Нет никаких звонков. Снова дает объявления, снижая цену. Только, кажется, при цене $29 500 появились звонки. 3 % берет посредник. Много денег ушло на разные документы, заключения нотариусов и пр. Но и при такой цене было мало покупателей. Года два назад за эту цену продавались однокомнатные квартиры. Почему-то цены резко упали.

Из реальных претендентов было только двое. Первая – милая женщина с трудной судьбой, Галя Хошенко. У нее два сына. Старший – лет двенадцати. Он диабетик, но главное, у него, предположительно от падения, нарушена функция гипофиза и он не растёт. Если давать соответствующие гормоны, то рост увеличивается. Но гормоны стоили тогда за месячный курс – $1 000. Жила она в Люберцах, т. е. уже в области. Там это за деньги, а в Москве, благодаря Лужкову, бесплатно.

Второй сын был психически неполноценным. Было ему тогда лет восемь. Диагноз был – необучаемый. Но мне кажется, ложный. Он умел и очень любил читать. Но ему нужен был специнтернат. Именно такой интернат был прямо напротив нашего дома, за детской площадкой.

Галя пыталась пристроить сына, живя в Люберцах. Директор не имел права его принимать. Но этого директора все хвалили. Он был и человек, и директор хороший. Он ребёнка принял с условием, что в течение полугода у него будет московская прописка.

Муж Гали заявил, что ему надоели детские болезни, и ушел из семьи. Правда, он бизнесмен и материально ей помогает.

Она готова была купить мою квартиру. Но родственники отговорили. У кого-то из детей был ещё дефект сустава в ноге. А вдруг не будет работать лифт? Как он дойдёт на девятый этаж?

Галя, вся в таких заботах, находила время договариваться в Люберцах с букинистами о покупке у меня книг.

Младший мальчик заболел гриппом и умер. Я узнала об этом, уже будучи в Израиле. Некоторые книги она купила сама. А мой любимый однотомник Пушкина издания 1937 года, с примечаниями к каждому произведению, я ей подарила. Об этом больном ребенке она горюет до сих пор. Я сегодня ей позвонила. Получила большое удовольствие от искренней радости, с какой она ответила на мой звонок. Она говорит, вот лежит Ваша книга, как переворачиваю страницу – Вас вспоминаю. И так часто думаю о Вас. Ваня уже живет без гормонов. Рост 172 см. Это уже прилично. Был у неё роман. Родилась девочка. Ей семь месяцев. Но мужа нет.

Вторая претендентка на покупку квартиры – юрист. Имя и фамилию забыла. Точно в такой квартире жили её родители в доме напротив нашего, за детской площадкой. Сейчас они живут в том же доме. Окна нашей квартиры смотрят в их окна. Мы быстро договорились. Но обмен квартиры – это такая процедура, в которой есть момент, когда нужно доверие. При одном повороте может пострадать продавец, при другом повороте – покупатель. А отец покупательницы был, не помню, прокурор или следователь милиции. Он всех считал преступниками. Все это стоит много сил и нервов. Но все завершилось благополучно.

Когда совершался последний денежный расчёт в присутствии посредника, было уже лето. Посредник этот вышел на балкон. Под нами – зелёное море. Сад. Он и говорит: «Эту квартиру нужно было продавать летом». А началось всё зимой.

Теперь нужно было что-то продать, что-то отдать, а многое – просто выбросить. И это тоже проблема – вес. Часть книг Боря продал в букинистические магазины, часть взял себе. Отвозить книги помогал брат Клавы, жены Саши Ганелина. Это такой человек, который при встрече с любым человеком, после «здравствуйте» говорит: «Чем тебе помочь?» Он готов помогать всем и всегда. У него была машина, на ней он и отвозил книги и кое-что из вещей и мебели. Цены на все удавалось назначить смешные: электромясорубка – 10 рублей, швейная машина с электромотором 50 – рублей, софа – 10 рублей.

От этой софы остался у меня неприятный осадок на душе. Те, с кем я договорилась, долго не шли и не давали о себе знать. Я пообещала тогда отдать ее бесплатно одной бедолаге. Она жила только на пенсию. Пустить жиличку не могла, т. к. не на что было её положить. Душ был сломан, а на починку денег не было. Покупатели объявились почти уже перед отъездом. Я им продала. Не ради этой десятки, а как-то в этой суете не оценила того, что надо делать. Конечно, надо было отдать знакомой. Эта софа могла бы изменить её жизнь к лучшему.

Помогала мне во всех хлопотах соседка Лидия Васильевна. Когда требовалась физическая сила – её сын Виктор.

Лидия Васильевна даже провожала меня до встречи со Светой в метро на Пушкинской. Дальше, уже со Светой, мы ехали в Израильское консульство оформлять документы на ПМЖ. Езды по разным инстанциям и при продаже квартиры, и при оформлении отъезда было много. Но всё утряслось.

Отъезд из отдаленного будущего стал реальностью сегодняшнего дня. Прощалась со всеми близкими и знакомыми. Всем старалась оставить что-нибудь на память. Ещё когда только было принято решение уехать и началась продажа квартиры, а это было зимой, выходя на улицу, думала – снег больше не увижу.

Зашла попрощаться к одной замечательной молодой женщине Лене Хайкиной. Жила она в нашем доме, но в другом подъезде, замечательного в ней было то, что она, полный инвалид, прикованная к кровати, не унывала и активно интересовалась жизнью. Первым познакомился с ней Дуся. Он, уже на пенсии, выходил летом посидеть в саду. Она тоже там иногда сидела. Она уже тогда чувствовала себя плохо. Но ещё работала и двигалась нормально. Потом, во время беременности, её болезнь суставов резко обострилась. А когда я уезжала, её сыну было уже 12-13 лет. А она сама – полный инвалид. Она тоже собиралась уехать в Германию. Они рассчитывали, что там ей помогут поправить здоровье.

Я недавно узнала её телефон в Германии и позвонила. Она уже ходит. Перенесла пять операций под общим наркозом. Первая длилась 8 часов. У неё оказались разрушенными два шейных позвонка – второй и четвертый. Такую операцию делает только один хирург, и он ей делал. Один позвонок укрепили косточкой, взятой из её бедра, а второй – титановой пластинкой. Потом ей заменили по очереди два тазобедренных и два коленных сустава. Всё бесплатно. Отношение соседей по дому, по больничной палате и вообще в повседневной жизни – доброжелательное и приветливое. Это же подтвердил и Андрей Векслер, который живет уже много лет в Германии, и вчера поздравлял меня с днем рождения. Ещё раз невольно чувствуешь уважение к этой стране. Да, она принесла много бед миру, а евреям – особенно. Но покаялись, и сейчас активно искупают этот грех. А за Лену я очень рада. Надо же, в таком состоянии продолжать активно бороться за жизнь!

Сегодня говорила с Лидией Васильевной. Говорит, вернулся старый председатель домового комитета. Установил в саду новые скамейки. Но сидеть на них некому. Почти все бабки ушли в мир иной.

Я думаю, что мой переезд в Израиль добавил мне на сегодня года три жизни. Я вот жалела, что не увижу больше снег, зато здесь почти круглый год лето. В Москве я уже несколько лет зимой не выходила бы на улицу – скользко. И зима там длинная.

Спасибо Илье.

О жизни в Израиле писать воспоминания рано. Она ещё живая жизнь и в разряд воспоминаний не вошла. О ней напишет, может быть, Илья, когда через 7 (!!) лет уйдет на пенсию. Может быть, этот возраст, 67 лет, еще сократят. Это слишком много.

Так что пока

КОНЕЦ

Тель-Авив
2007

 


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Майя
США - at 2009-09-23 13:15:08 EDT
Про Александру Канель можно прочитать: Эмма Герштейн. Мемуары. Изд. Инапресс,1998 год, стр. 222-224, 259-260


_Реклама_