"Альманах "Еврейская Старина"
Июль-сентябрь 2009 года


Владимир Матлин


Чайкины и Рабочевы: параллельная история

(мини-роман)

Лежащие в одной плоскости параллельные линии не пересекаются. Так полагал древнегреческий математик Эвклид, так, в основном, считаем и мы, правда с разными оговорками вроде математики Лобачевского и продолжения линий в бесконечность. Но параллельная история двух семейэто все же не геометрия, тут свои закономерности. Начать с того, что параллельные линии двух этих семей, Рабочевых и Чайкиных, вышли из одной точки, что невозможно в геометрии. Название этой точки на крупномасштабной карте Российской Империи обозначалось как населенный пункт по имени Захвылье; еле заметная точка, какими на картах отмечаются самые маленькие городки, поселения, местечки…

Впрочем, начать нужно не с географических названий (топонимов), а с личных имен (антропонимов). Только следует оговориться: речь пойдет не о реальных, существовавших в истории людяхвсе персонажи придуманы автором. Однако эти вымышленные персонажи обобщают несколько биографий реальных людей, еще недавно живших в Советском Союзе и Соединенных Штатах, и так или иначе участвовавших в реальных исторических событиях.

1. В поисках дяди

В английском языке русский звук Х может изображаться и буквой H (эйч) и сочетанием букв СН (си-эйч). Но СН произносится чаще как русское Ч, поэтому Исаак Хайкин, еще сидя в карантине на острове Эллис-Айленд, уже стал именоваться Чайкин, Айзек Чайкин. Не то, чтобы он сам это придумалон не знал по-английски ни словаа просто чиновники иммиграционных служб так его называли, и он стал называть себя этим же именем, чтобы им было понятно. Чайкин так Чайкин, не все ли равно!

Холодным осенним утром Исаак был отпущен из карантина и вступил на американский материк в районе Бэттери-парка в Нью-Йорке. Ветер с океана пробирал до костей, и Чайкин старался заходить во все попадавшиеся на его пути магазины, чтобы хоть недолго погреться. Но это удавалось далеко не всегда: в большие дорогие магазины его не впускали швейцары, величественные и неприступные, как средневековые замки. Смерив взглядом жалкую фигуру в куртке и с мешком на плече, они брезгливо махали рукой – «прочь пошел!». А в маленьких магазинах, едва он заходил, подбегал приказчик и спрашивал «чем могу помочь?». Исаак молча уходил.

Так он двигался по Манхэттену по направлению с юга на северо-восток, перекидывая время от времени с плеча на плечо парусиновый мешок с пожитками. В кармане его подбитой ветром куртки хранилась драгоценная бумажка, где рукой отца был нацарапан адрес единственного знакомого в Нью-Йорке человекадяди Берла. Исаак шел к Берлу, со страхом думая о том, что он будет делать, если дяди не окажется по этому адресу. Или он не захочет принять Исаака…

А причины для беспокойства были, и весьма основательные. Начать с того, что дядя Берл был вовсе не дядей, а братом мужа маминой кузины. В Америку он уехал с семьей лет пять назад, и за все это время прислал домой, в Захвылье, только одно письмо, в котором уведомлял, что живет в Нью-Йорке, что все, слава Богу, здоровы, и что жизнь в Америке дорогая. С конверта этого единственного письма и был старательно скопирован нью-йоркский адрес Берла. Но поскольку написан адрес был по-английски, произнести его вслух никто в Захвылье не мог. Выгрузившись с парома на берег, Исаак показал бумажку хмурому матросу, возившемуся с чалкой. Тот закончил свое дело, внимательно изучил бумажку и стал было объяснять что-то по-английски, но увидев, что Исаак ни слова не понимает, просто показал рукой направление. Иди, мол, туда, и придешь. И Исаак шел…

Он уже потерял счет времени и стал опасаться, что сбился с пути. Названия попадавшихся улиц он сравнивал со своей бумажкойнет, не то… Он попытался спрашивать прохожих, но из этого ничего не получалось: они не понимали его, он не понимал их. И тут он увидел в витрине какой-то лавки с детства знакомые буквы, означавшие с детство знакомое слово: «кошер». Исаак вскрикнул от радости.

Первое, что он ощутил, просунувшись в дверь, был ни с чем не сравнимый запах свежего хлебазапах покоя, домашнего уюта, семейного счастья. За прилавком маячил человек с заплетенными в косички пейсами.

Ну, вус вилсте? – спросил он, и Исаак затрепетал, услышав «мама-лошн», родной язык

Я ищу улицу… как она называется? – радостно заговорил он. – Я только сегодня утром приехал, а мой дядя… Я ищу дядю, он живет в Америке. У меня записан его адрес.

С этими словами он извлек из кармана заветную бумажку.

Так это Дилэнси, это совсем недалеко, – сказал продавец, взглянув на бумажку. – Пойдешь дальше по улице, пройдешь три… нет, четыре блока и свернешь налево. Пройдешь мясную лавку Штильмана, еще три блокаи тут Дилэнси. Понял?

Понял, – неуверенно проговорил Исаак. – А что такое блок?

Продавец сокрушенно покачал головой:

Смотри: вот так идет улица, тут пересекает ее другая, и тут еще одначертил он пальцем на прилавке, – а между нимиблок. Откуда ты такой приехал? Подожди, не уходи, я сейчас…

Он повозился под прилавком и протянул Исааку большую булку и стакан горячего молока:

На вот, поешь. Нет-нет, денег не надо. Покормить такого как тыэто мицва.

Подбодренный горячим молоком и булкой, Исаак зашагал веселее. Он шел и удивленно озирался по сторонам: в этой части города на каждом шагу он видел надписи по-еврейскипрямо как в Захвылье на еврейской стороне, но только в десять, пятьдесят, сто раз больше. Он прошел несколько синагог, множество кошерных лавок, портняжных и часовых мастерских. По улицам ходили евреи в черных шляпах и еврейки в париках и громко говорили на идиш. «Шлемеле! Шлемеле!» – протяжно кричала из окна пожилая рыжая женщина, и Исаак вспомнил бабушку, как она звала его к обеду.

Исаак отсчитал четыре квартала, свернул налево, миновал лавку Штильмана. Он старательно сверял названия улиц с бумажкой и, наконец, увидел: «Дилэнси». Название этой улицы стало первым словом, которое Айзек Чайкин прочел в своей жизни по-английски.

2. Орден Красного Знамени

В боевом 1918 году Арону Хайкину исполнилось восемнадцать лет, он был рабочим на мельницетаскал мешки. Отец к тому времени умер, старший брат жил где-то в Америке, Арон был единственным мужчиной в семье из четырех человек: мать и две сестры. Семья жила, мягко выражаясь, весьма скромно: еле-еле хватало на пропитание. У бедных девушек шансы на замужество были совсем небольшие, а пока сестры оставались в его семье, Арон не мог жениться. Хотя по тогдашним понятиям ему уже следовало подумать о невесте.

И вот однажды августовским утром в их родное местечко Захвылье вступил казачий отряд какого-то «батьки» какого-то цвета. До того в Захвылье побывали уже всякие борцы за правду и народное счастьеи белые, и красные, и зеленые. Но все они проходили не задерживаясь. На этот же раз отряд расположился на постой, и в середине дня начался дикий еврейский погром, в котором приняли участие и местные захвыльские жители. Население города состояло примерно поровну из евреев и неевреев.

Мельница, где работал Арон, находилась в двух верстах от местечка. Первым побуждением Арона, когда слух о погроме достиг его, было бежать домой, чтобы защитить семью. Но владелец мельницы Хома Грищук буквально силой удержал его: «Куда ты? Тебя ж замордует первый встречный казак, домой ты нипочем не добежишь». Не отпустил он в местечко и других работавших у него евреев, и тем самым, скорей всего, спас им жизнь. Вообще Грищук, можно сказать, хорошо относился к евреямв том смысле, что не разделял господствующего мнения, «шо усих жидив трэба поубивати».

Ночью Арон все же прокрался к себе домой… вернее, к тому месту, где до вчерашнего дня был его дом. Он застал остов дома с разбитыми окнами и обезумевшую от горя мать. С окаменевшим лицом без единой слезинки она сидела над телами двух дочерей…

На следующее утро в Захвылье вступили красные. Весь день в местечке хоронили убитых. Вечером красный командир товарищ Кумачев собрал жителей еврейской половины Захвылья, обещал наказать погромщиков и предложил молодым людям добровольно вступать в Красную Армию, поскольку все равно мобилизуют. И Арон Хайкин вступил. Полуживую мать оставил на попечение ее замужней сестры, а сам ушел с красными. Когда он записывался, командир товарищ Кумачев посоветовал Арону сменить фамилию, поскольку Хайкин звучит недостаточно революционно. Он предложил фамилию Рабочев, Аркадий Рабочев. «Ты на мельнице кто? Рабочий человек, верноАрон согласился, и командир тихо добавил: «Я ведь тоже раньше назывался Кацман»

А виновных в погроме так и не нашли, все свалили на казачий отряд. Но одного жителя все же расстрелялиХому Грищука. Не за погром, а за то «как есть буржуазия и эксплуататор трудового народа». Так объяснил товарищ Кумачев тем беспринципным евреям, которые пришли хлопотать за арестованного Грищука. «Где ваша классовая сознательность, товарищи евреи?!» – возмутился товарищ Кумачев.

В рядах Красной Армии Аркадий Рабочев сражался храбро, о чем свидетельствовали боевые награды, украшавшие его грудь. И среди этих наградорден Красного Знамени, один из первых в стране; Аркадий получил его за «личную храбрость и находчивость», проявленные в боях за Каховский плацдарм в сентябре 1920 года. Он воевал там под непосредственным командованием легендарного красного маршала Василия Блюхера, чем очень гордился (и что потом, как говорится, вышло ему боком, но это потом)

Демобилизовавшись из армии ввиду тяжелого ранения, Рабочев поступил в Киеве в политехнический институт и окончил его специалистом по сельскохозяйственным машинам. Далее карьера молодого инженера, героя войны, кавалера ордена Красного Знамени, члена партии, развивалась с головокружительной скоростью. К тридцати семи годам, то есть к моменту ареста, он занимал пост заместителя министра в правительстве Украины и был членом ЦК республиканской компартии.

3. Пожар

На счастье Исаака, дядя Берл жил по-прежнему на Дилэнси по тому самому, записанному на бумажке старому адресу. Появлению родственника из Захвылья он не удивился, как будто всегда ожидал. И хотя семья жила тесно, поселил его у себя.

Спать будешь с Йошкой, он маленький, уместитесь. Завтра же пойдешь работать, я тебя устрою учеником на швейную фабрику. По вечерам будешь ходить в школу, учить английский. Без английского ты в этой стране никто, запомни это. Без английского будешь вроде меня до старости на побегушках в какой-нибудь лавочке.

В семье Берла помимо десятилетнего Йошки была еще двадцатилетняя дочка Рози, которая работала на швейной фабрике. Фабрика называлась The Triangle Shirt Waist Factory и находилась в получасе ходьбы от Дилэнси. Дядя Берл был знаком через синагогу с одним из владельцев фабрики Максом Бланком, к которому и привел Исаака рано утром на следующий день после его прибытия в Новый Свет. Мистер Бланк выслушал просьбу Берла, смерил взглядом Исаака и задал ему какой-то вопрос по-английски. Исаак растерянно посмотрел на дядю Берла и на всякий случай кивнул головой. Мистер Бланк поморщился:

Ладно уж, попробуем взять его учеником наладчика. Но если не научится по-английски…

Дядя Берл подобострастно закивал. Считалось, что Бланк делает большое одолжение, хотя условия, на которых Исаака взяли на работу, были весьма жесткими: первые два месяца ученичества он не получал ни цента зарплаты, а вкалывал полный день.

С учителем Исааку повезло: старый Димарко знал свое дело досконально, а главное, был толковым и терпеливым наставником. А терпения ему понадобилось много, особенно на первых порах, когда Исаак совсем не понимал по-английски. Но Джино Димарко всегда помнил, как тридцать лет назад он сам приехал в Америку из родного Неаполя и как трудно ему приходилось без языка. Собственно говоря, старым он не был, особенно по нашим нынешним понятиям: мужчина лет пятидесяти с модными закрученными вверх усами, большого роста, атлетического сложения. В молодости он увлекался классической борьбой и даже подрабатывал, выступая в цирке. «Старым Димарко» его называли скорее из почтения.

Конечно, языковая нестыковка создавала неудобства в общении учителя с учеником, но с другой стороны, служила Исааку еще одним стимулом для изучения английского. В течение рабочего дня он старался запомнить всякие специальные названия и производственные термины, вечером на занятиях в школе для эмигрантов заучивал грамматические конструкции, а утром в течение получаса, пока они шли на работу, получал от Рози поправки к своему английскому произношению. Таким образом, через два месяца американской жизни, когда подходил к концу его ученический срок, он уже мог в простых словах что-то сказать по-английски – «в этой машине нужно заменить шпульку» – и его оставили на фабрике в качестве помощника механика-наладчика. Зарплату, правда, положили мизернуючетыре с половиной доллара в неделю. Рози, к примеру, зарабатывала семь.

Любая, даже не очень подробная история американских профсоюзов, непременно упоминает The Triangle Shirt Waist Factory, швейную фабрику, события на которой сыграли столь заметную роль в развитии рабочего движения в стране. Вообще говоря, фабрика была во всех отношениях типичным для того времени предприятием sweat-shop, как их называли, то есть функционирующим на основах «потогонной системы»: 13-часовой рабочий день, антисанитарные условия труда, жестокие нормы выработки, свирепые надзиратели и циничное пренебрежение условиями безопасности. В частности, правилами пожарной безопасности.

Все швеи на фабрике были молодые женщины, средний возраст 19-20 лет. Почти все они недавно приехали в Америку: примерно половину составляли еврейки из России (точнее, из Польши, Украины и Белоруссии), также много было итальянок и латиноамериканок. Все они плохо говорили по-английски, и sweat-shop был единственным местом, где эти женщины могли как-то заработать на жизнь; уборкой улиц и помещений, заметим кстати, в те далекие времена занимались мужчины.

Рози, высокая медно-рыжая девушка с решительными манерами, отличалась от других швей лучшим знанием английского языка, и это означало, что в недалеком будущем она постарается перейти на лучшую работускажем, продавщицы или кассирши. К Исааку она относилась несколько снисходительно: все же она была на год старше и жила в Америке уже пять лет. Когда их смены совпадали, они ходили на работу и с работы вместе. Для Исаака это были очень полезные прогулки, потому что Рози заставляла его говорить по-английски. Хотя в тот незабываемый день, изменивший жизнь Айзека Чайкина и определивший его судьбу, они в первый и последний раз говорили на родном языке: английский никак не подходил к теме разговора.

Весна в тот год пришла к концу марта, и это было первое по-настоящему весеннее утро с теплым солнцем, ясным небом и еле ощутимым ласковым ветерком. Лучезарное утро, суббота 25 марта 1911 года.

Ты заметил, как отец нервничает эти дни? – спросила Рози. Вопрос был неожиданный: Исаак был готов к разговору о неправильных английских глаголах или там о конструкции вопросительного предложения, а она вдруг заговорила на родном языке на сугубо домашнюю тему. – А знаешь, почему? Из-за того, что мы должны сегодня работать, а сегодня суббота. Он вырос в этих представлениях, с этим ничего не поделаешь…

Она сокрушенно покачала головой и замолчала. Они шагали еще целый кварталблок», как Исаак теперь говорил) прежде, чем он несмело признался:

Знаешь, мне тоже не по себе как-то. Не то, чтоб я такой религиозный… но как-то… Шаббес все-таки…

Вот именно: «как-то», – возбужденно заговорила Рози. – Это и есть предрассудки. Сам не знаешь, как объяснить, а почему-то боишься. На этом вся религиозная жизнь построена: ни логики, ни смысла, одни смутные ощущения. – И решительно: – Пока люди не освободятся от предрассудков, пока не научатся рационально рассуждать на основе фактов, так и будут жить в невежестве и бедности. Особенно мы, евреи.

Исаак надолго замолчал, и когда уже свернули на Грин-стрит и подходили к фабрике, со вздохом проговорил:

Наверное ты права. Но нам ведь с детства внушали… И так сразу взять и отказаться…

Фабрика занимала три верхних этажа в десятиэтажном кирпичном здании. Рози поднялась на восьмой этаж, Исаак на десятый. Рабочие, как правило, пользовались грузовым лифтом. Помимо лифта, внутри здания была лестница с выходом на Грин-стрит, обычная лестница, притом только одна. И потому когда на восьмом этаже вспыхнул пожар и сразу же охватил эту лестницу, пятьсот рабочих фабрики, в большинстве молодые женщины, оказались в огненной западнеединственный путь к спасению был отрезан…

Позже ни одна из следственных комиссий так и не смогла установить, отчего начался пожар. В течение считанных минут пламя, распространяясь по кучам сухого тряпья, рулонам ткани и кипам изделий, охватило восьмой этаж, пошло вверх, перекинулось на девятый и затем на десятый этажи.

Рабочим на десятом этаже, можно сказать, повезло: когда начался пожар, диспетчер цеха с восьмого этажа позвонила на десятый и подняла тревогу. Люди кинулись к лестнице, увидели огонь, и вспомнили про единственный выход: через чердак на крышу. На крыше горящей фабрики сгрудилось более сотни человеквсе, кто был на десятом этаже и немногие, сумевшие проскочить на десятый этаж с восьмого и девятого. Несколько молодых девушек и парней, в их числе Исаак, решились перепрыгнуть на крышу соседнего здания. Проход между домами был не такой большой, но крыша соседнего здания была несколько выше, и это затрудняло прыжок. Так что большинство людей продолжало толпиться у края в надежде на помощь.

И тут на крыше соседнего здания, где размещался юрфак нью-йоркского университета, появились студенты с лестницей. Они перекинули ее в виде мостика на крышу горящей фабрики. Три студента перебежали на другую сторону. Им удалось навести порядок, успокоить людей, построить их в ряд, и одного за другим перевести на безопасную сторону. Так были спасены все, находившиеся на крыше.

Иначе развивались события на восьмом этаже. Увидев огонь, Рози бросилась через весь огромный цех к выходу, к лифту, но пока она добежала, там уже сгрудилась большая толпа кричащих людей. Они тщетно вызывали лифт. Рози вспомнила про лестницу, побежала к двери, ведущей на площадку, но там тоже билась толпа обезумевших от страха женщин. Они пытались выломать железную дверь. «Пустите меня, я открою! Пустите!» – услышала Рози мужской голос. Димарко пробивался через толпу к двери. «Внутрь! Дверь открывается внутрь!» – кричал он. Наконец, ему удалось приблизиться к двери, но толпа напирала, и он не мог оттянуть створку. Он уперся ногой в стену и тянул дверь на себя, отодвигая своей спиною людей назад. Ценой огромных усилий ему удалось приоткрыть дверную створку, и в образовавшуюся щель протиснулись три-четыре девушки, но тут же с криком метнулись назад: на лестнице полыхало пламя.

Тогда люди бросилась обратно, в цех, к окнам. Несколько девушек вскарабкались на подоконник. С высоты восьмого этажа они видели толпу, через которую пробивались к горящему зданию пожарники с лестницами. Они кричали пожарникам «помогите», одна сорвала с себя блузу и махала ей над головой. Пламя подступало все ближе, и пожарные лестницы были их единственным шансом спастись. Пожарники внизу понимали ситуацию, они спешили, как могли, они изо всех сил крутили ручки барабана. Лестница ползла вверх с невыносимой медлительностью, одна секция постепенно вырастала над другой. Вот она достигла четвертого этажа… пятого… «Скорей! Скорей!» – кричали из толпы. Люди видели, как вырываясь из окон, языки пламени обвивают сгрудившихся на подоконниках девушек. У одной загорелась юбка, она пыталась сбить огонь, не выпуская из рук оконную раму.

И тут люди увидели, что движение лестницы вверх прекратилось. Лестница замерла, едва достигнув шестого этажа, не дотянув до несчастных девушек футов тридцать. «Всё, это вся длина», мрачно сказали пожарные. Девушки в окне поняли это тоже. У некоторых уже горела одежда, и дымились волосы. И тогда одна из них прыгнула… Может быть, она рассчитывала зацепиться за лестницу, но пролетела мимо, пробила навес над тротуаром и врезалась в асфальт. Трупа не былосплошное кровавое месиво…

Толпа взвыла от ужаса. «Не прыгайте! Не прыгайте!» – кричали снизу. Но девушки, одна за другой, а то и группами по три-четыре, стали прыгать из окон. На что они могли надеяться? Ни на что…

Рози и Димарко видели это изнутри цеха. Рози было рванулась к окну, но Димарко удержал ее за руку. Он сдернул с себя рубашку, разорвал ее пополам, одной половиной замотал себе голову, а другую подал Рози. Она тоже обмотала себе голову. Через бушевавший огонь они перебежали к боковой стене цеха. Этой стороной фабрика выходила в узкий проход, отделявший ее от здания нью-йоркского университета. Окна здесь были уже, чем со стороны фасада. В одном окне билась совсем молодая девушка, лет шестнадцати. Она пронзительно визжала. Димарко вскочил на подоконник. Напротив, в окне противоположного здания, футах в семи от себя он увидел Исаакатот орудовал обломком письменного стола, пытаясь перебросить его как мост из окна в окно. Но доска была слишком коротка.

Не так! – крикнул Димарко. – Положи доску на подоконник! А теперь ложись на нее грудью!

Исаак прижал доску к подоконнику всей силой своего веса. И тогда Димарко проделал немыслимый трюк: он зацепился ногами за раму окна и, пружинисто перебросив свое тело над пролетом, ухватился руками за доску на противоположной стороне. Его спина и доска образовали что-то вроде моста над пропастью.

Придерживай мои руки, – прохрипел он Исааку. Челюсти его были сжаты от напряжения. – Давай, ползи!

Эта команда относилась к Рози, но она подсадила на подоконник визжащую девчонку. «ПолзиНе прекращая визга, девушка благополучно переползла через живой мост, и на другой стороне ее подхватили прибежавшие на помощь студенты. «Давай скорей!» – скомандовал Димарко, и Рози начала свой путь по его спине. Она была вдвое больше той первой визжащей девчушки, и Исаак чувствовал, как задрожали от напряжения руки Димарко. И вот когда Рози доползла примерно до середины, на подоконнике возникла охваченная огнем фигура женщины. Прежде чем кто-нибудь успел что-то сообразить, она с криком бросилась на спину Рози. Исаак изо всех сил вцепился в руки Димарко, кисти его рук мертвенно побледнели, из-под ногтей выступила кровь. Студенты через голову Исаака тоже пытались удержать Димарко, но тяжесть была слишком велика. Исаак чувствовал, как руки старого итальянца сползают с доскиэто приближалась катастрофа… Последнее, что врезалось в памятьрасширенные от ужаса глаза Рози и багровое от напряжения лицо Джино Димарко.

Тело Димарко опознали по усам, а Рози опознать так и не удалось: ее обезображенные останки не отличались от останков других работниц, погибших в этот день на фабрике Triangle Factory. Из ста сорока шести погибших сто двадцать были женщины.

То о чем молчали годами, вдруг выплеснулось наружу и стало предметом страстных дебатов: «потогонная система», безжалостная эксплуатация иммигрантов, антисанитарные условия труда, производственные травмы и пожары на предприятиях...

Собрание рабочих на фабрике проходило дней через десять после пожара. Многие работницы сидели на собрании с незажившими ожогами, забинтованные, в гипсе. На стене висел список погибшихеще неполный, еще пополнявшийся каждый день. Помимо рабочих, присутствовал владелец предприятия Макс Бланк и представители городского управления, полиции, пожарной службы.

Мистер Бланк открыл собрание пространной речью. Он искренне скорбел о потерянных жизнях и обещал сделать все возможное, чтобы подобное не случалось впредь. Затем он заговорил о причинах и обстоятельствах пожара. Собственно говоря, причину установить пока не удалось, но что важно подчеркнуть: администрация фабрики соблюдала и выполняла все предписания закона относительно пожарной безопасности на промышленных объектах. И у администрации есть доказательства. Вот, например, составленный по всей форме в прошлом году акт о соответствии фабричного помещения требованиям пожарной безопасности, подписанный представителями пожарной инспекции, городского отдела промышленных зданий, городской полиции. Макс Бланк потряс над головой бумагой с лиловыми печатями и кружевными подписями. Однако пожар все же произошел. Но что проделаешьничьей вины нет, это как стихийное бедствие: случаются же ураганы, штормы, землетрясения…

Рабочие приуныли. Они понимали, куда клонит Бланк: раз нет вины, то и спрашивать не с кого, и значит, компенсаций за потери и ранения в законном порядке не будет, а такчто хозяин захочет, то и даст, и скажи спасибо.

Мистер Бланк еще не закончил свою речь, как произошло нечто неожиданное. Собственно говоря, для Исаака это было такой же неожиданностью, как и для других. В последнее время, со дня пожара, он пребывал в страшном нервном напряжении. Сцены гибели друзей преследовали его, он не спал по ночам. На собрание он пришел без всяких специальных целей, не собираясь вмешиваться в ход событий. Совершенно неожиданно для себя он вскочил на ноги и громко заговорилпо-английски, первый раз в жизни публично и по-английски.

Нельзя сказать, что речь его отличалась гладкостью и правильностью. Он не говорил, а кричал, скорее даже выкрикивал английские слова, которые все же складывались в осмысленные фразы. И самое главноеэто совершенно соответствовало настроению и мыслям рабочих, они тоже громко кричали, выражая поддержку Айзеку Чайкину. Смысл его слов сводился к тому, что люди погибать не должны ни в каких случаях. Если правила соблюдены, а люди погибли, значит это плохие правила, и за них должны отвечать и те, кто их составил, и те, кто их применял. Погибли люди, наши друзья, мои друзья, и не может быть, чтобы за это никто не отвечал. Что здесь происходит? Здесь владельцы и городские власти пытаются снять с себя ответственность за происшедшую трагедию. Но им это не удастся. Мы, рабочие, не дадим себя обмануть. Мы закроем фабрику и не впустим никого, пока наши требования не будут удовлетворены.

Тут все повскакали с мест, и начался невообразимый шум. Мистер Бланк пытался говорить, но его заставили замолчать. То же произошло с представителем городского управления, который призывал к выдержке и терпению. Рабочие бурно требовали немедленных компенсаций и улучшения условий труда. Тогда владелец и представители властей ушли с собрания. Макс Бланк уходил с опущенной головой, ни на кого не глядя, мысленно проклиная тот день и час, когда по просьбе Берла взял на работу этого местечкового революционера. И ведь по-английски не знал ни слова, а вот научился, скандалист чертов… Начальство ушло, а рабочие остались и приняли резолюцию, угрожающую забастовкой. Главой комитета по проведению забастовки и переговорам с администрацией был единодушно избран Айзек Чайкин.

Так началась карьера этого выдающегося лидера американского профсоюзного движения. В двадцатых и тридцатых годах он возглавлял профсоюз швейников, в пятидесятых вошел в правление объединенных американских профсоюзов, назначался во многие комитеты и комиссии как на городском, так и на штатном уровне, неоднократно избирался в городской совет Нью-Йорка и один раз в штатный сенат, в шестидесятых годах участвовал в совещаниях в Белом доме под председательством президента Джонсона. Умер он в 1978 году в возрасте восьмидесяти шести лет, и о его кончине сообщили все нью-йоркские газеты.

4. «Вам письмо»

Когда Василию Рабочеву было шестнадцать лет, тетя Рая поведала ему семейную тайну. Она рассказала, что где-то в Америке, возможно в Нью-Йорке, живет его родной дядя Исаак, старший брат его отца, а если у дяди есть дети, то значит и двоюродные братья и сестры. Тайна эта была воспринята Васей довольно безразлично: никакого практического значения она не имела, поскольку всякие контакты с заграницей были под строжайшим запретом, а неприятностей такое родство могло навлечь очень много. В Васиной жизни и без того было предостаточно неприятностей, если употреблять это слово как эвфемизм другого, более сильного слова «несчастья».

Васин отец, герой гражданской войны, член украинского республиканского правительства Аркадий Рабочев, был арестован и расстрелян в 1937 году как участник военно-фашистского заговора, Васина мать вместе с Васей была сослана в Восточную Сибирь. Правда, через какое-то время мальчика отдали на воспитание маминой сестре; мама к тому времени была уже тяжело больна, и вскоре умерла в ссылке, а тетя Рая заменила Васе мать. Насчет американского дяди она упомянула всего один раз, да и сказала-то как-то неопределенно: «где-то в Америке», «возможно, живет», «если у него есть дети» Дядя этот, если он действительно существовал, никогда ничем о себе не напоминал. Конечно, Василий не забыл о том единственном разговоре с тетей Раей, все же, как ему казалось, он имел все основания не упоминать об этом «возможном» родстве, и в 1951 году, когда поступал в киевский строительный институт, уверенно написал в анкете, в пункте о родственниках за границей: «не имею». И это обошлось ему дорого.

В январе 1953 года Рабочев учился на втором курсе. Однажды утром его вызвали в деканат прямо с лекции. Секретарша сказала, что его просят зайти в комнату номер 211. Безотлагательно, прямо сейчас.

На комнате 211 не было никакой надписи, но все прекрасно знали, что там помещался «особый отдел» или, проще говоря, местное отделение госбезопасности. С понятным волнением Василий открывал тяжелую, обитую черным дерматином дверь.

С ним беседовали двое: один был начальником отдела кадров, Василий видел его раньше, но говорил-то все больше как раз второйнезнакомый человек неопределенного возраста с незапоминающейся внешностью; он представился, назвав себя по имени-отчеству, которые Вася тут же забыл. Унылым голосом, словно сожалея о происходящем, незнакомый задал Васе несколько вступительных вопросовимя, адрес, с какого года в комсомоле, когда репрессирован отеца потом показал край какой-то лежавшей перед ним бумаги:

Ваша подпись?

Вася привстал, разглядывая бумажку:

Вроде моя.

– «Вроде»? А точнее?

Моя.

Значит, ваша. Так. Теперь он показал Васе всю бумагу целиком:

Это ваша анкета, которую вы заполняли при поступлении в институт. Узнаете? Вот тут, в этом пункте, вы категорически утверждаете, что за границей у вас родственников нет. Это правда?

Правда, – еле слышно произнес Вася. – Вроде бы, нет…

Опять «вроде бы»! – рявкнул незнакомый и хлопнул ладонью по столу. – Подпись «вроде моя», родственников за границей «вроде нет» Думаете, вы здесь что? В игрушки играть? Отвечайте честно, без этих ваших штучек!

Родственников за границей нет. Во всяком случае, я никого не знаю, – сказал Вася как можно тверже.

Так. А кто такой Джино Хайкин, проживающий в Нью-Йорке? А?

Не знаю. Никогда не слышал о таком.

Вот чудеса какие, – с наигранным удивлением сказал Васин собеседник и достал из ящика стола почтовый конверт. – Посторонний человек пишет ему письмо из Нью-Йорка, называет «дорогим двоюродным братом». Ну не чудеса ли? Мне таких писем не пишут. А вам?

Он обращался к начальнику отдела кадров, тот с готовностью замотал головой и захихикал.

Вот смотрите, – он поднес конверт к Васиному лицу. – Ваш адрес, ваше имя. Видите? И обратный адресДжино Хайкин.

Все так и было написано на белом конверте со множеством марок и печатей. И еще Вася заметил, что конверт не распечатан. «Как тогда они узнали, что он обращается ко мне «дорогой двоюродный брат?» – пронеслось у Васи в голове.

Кстати сказать, как ваше настоящее имя?

Вопрос поставил Васю в тупик.

Василий Рабочев.

Знаем, по документам вы Рабочев. Ваш отец сменил свою фамилию Хайкин на русскую. Запутывал следы, чтобы заниматься шпионажем и контрреволюцией. Так что на самом деле вы Хайкин. Только вот имя… Василий Хайкинкак-то не звучит. Чего это ваши родители решили дать вам такое имя?

Вася замялся:

Это отец… в честь своего командира. Так мне говорили.

Командира? Это кого же? Чапаева, что ли?

Блюхера, – выдавил из себя Вася.

Блюхера, – торжествующе повторил собеседник. – Конечно, Блюхер, враг народа! Подходящая компания для вашего отца…Он сокрушенно покачал головой. – Вы пользуетесь тем, что советская власть не взыскивает с детей за грехи родителей. Вам дали возможность жить в Киеве, приняли вас в институт. А вы…

А что я? – вдруг прорвало ВасилияЧто я сделал? Какой-то человек написал мне письмоя даже не знаю, кто он. Откуда у него мой адрес? Может, это провокация… Я не хочу даже читать это письмо. Заберите его! Я напишу заявление на почту, что не хочу получать из заграницы. Пусть ему сообщат, чтоб не писал! Я знать не знаю никакого Хайкина.

Тут же, не покидая комнаты номер 211, Рабочев написал заявление в Министерство связи СССР, в котором уведомлял, что отказывается получать письма от незнакомых людей из Америки, и просил вернуть нераспечатанное письмо отправителю. Но напрасно он рассчитывал закончить таким путем это дело.

Ну, с почтовыми делами, кажется, разобрались, – сказал Васин собеседник, перечитав заявление. – А что делать с комсомольцем, обманувшим в своей анкете государственную комиссию, должна сказать комсомольская организация.

5. «Да здравствует диктатура пролетариата

Джино Чайкин с детства знал, что где-то там, в России, живут его родственники, брат его отца, то есть дядя, а также, возможно, его потомки. Знал и не придавал этому никакого значения: у всех есть родственники где-то там… не в России, так в Италии или Пуэрто-Рико. Какое ему дело до незнакомых родственников? У него своих дел всегда по горло, и очень важных дел.

Студенческие годы Джино Чайкина пришлись на критическое для его страны время, когда вопрос стоялбыть или не быть в Америке демократии. Во всяком случае, так это виделось молодому Чайкину. Американское правительство все больше увязало в преступной войне против вьетнамского народа, а внутри полным ходом шло наступление на права трудящихся. Вообще говоря, правительственная политика в принципе не может быть правильной или неправильной, она всегда преступная и антинародная, поскольку осуществляется в интересах эксплуататорского класса. Поистине демократическим может быть только то общество, где власть находится целиком в руках трудящихся, а не капиталистических корпораций и их наймитов в лице профессиональных политических деятелей. Эту доктрину молодой Чайкин усвоил в студенческие годы на собраниях студентов-социалистов, которые позже создали организацию Студенты за демократическое общество (SDS). Лидеры и идеологи этой организации призывали к глубоким изменениям в американской жизни, в которой укоренились такие отвратительные явления как бедность и расовая дискриминация. Но проблема, на их взгляд, была в том, что нормальным демократическим путем добиваться этих изменений невозможно, поскольку всякую критику, всякие акции, направленные на улучшение общества, власти объявляли коммунистической пропагандой. И поэтому одним из главных врагов организация студентов за демократию в своей Порт-Гуронской декларации 1962 года объявляла антикоммунизм. Под видом борьбы с коммунизмом, опасность которого невероятно преувеличена, если не сказать искусственно создана, власти зажимают рот прогрессивным организациям и лишают американский народ свободы слова, говорилось в декларации.

Надо сказать, что до середины шестидесятых годов, то есть до возникновения широкого движения против Вьетнамской войны, SDS оставалась кучкой радикалов, влияние которых не шло дальше нескольких политизированных университетов. Но в середине шестидесятых руководители этой организации оказались во главе массового антивоенного движения, которому сочувствовали многие американские студенты, потенциальные призывники. По американским университетам пошла волна митингов и демонстраций, носивших порой весьма бурный характер. Дело доходило до поджогов и столкновений с полицией. Студенты требовали прекращения войны, расширения гражданских свобод и государственных программ по ликвидации бедности.

В некоторых случаях требования студентов носили конкретный характер. Так в университете Гриндейл, где учился тогда Джино, студенты требовали, помимо прекращения войны и установления социальной справедливости, еще и удаления с кампуса представителя производственной компании «Кемпрод». Представитель компании прибыл в университет, как это было принято, чтобы предложить студентам-выпускникам работу на своих предприятиях. Однако вскоре на кампусе стало известно, что «Кемпрод» имеет отношение к производству напалма, который применяется американскими войсками в войне против вьетнамского народа. Это возмутило студентов. И хотя представитель «Кемпрода» категорически отрицал причастность компании к этому делу, студенты собрались на митинг протеста.

Митинг проходил бурно, страсти накалялись. По предложению местной представительницы SDS Берты Леон была единодушно принята резолюция, требовавшая удаления с кампуса пособника войны. Администрации университета был предъявлен ультиматум: в течение восьми часов очистить кампус от «Кемпрода». В противном случае студенты намеривались сделать это сами с применением силы.

Что означала подобная угроза, администрация хорошо понимала: вполне можно было ожидать захвата студентами административного здания, разгрома внутренних помещений, поджога и захвата заложников. Да, так уже случалось в других университетах. Поэтому ректор связался срочно с губернатором штата и попросил защиты. И вот когда к семи часам вечера объявленный ультиматумом срок истек, студенты собрались на повторный митинг. Перед фасадом административного здания выстроилась цепочка защитниковчеловек сто национальных гвардейцев в форме цвета хаки, в шлемах и с дубинками. Но студентов-то было тысячи полторы…

Этот второй митинг проходил еще напряженнее, чем первый. Перед студентами выступил перепуганный ректор, который заверил, что представителя «Кемпрода» на кампусе нет, он уехал. Таким образом, нет причины для беспокойства, и всем можно разойтись. Ему возразил один из организаторов митинга: он лично проверил и убедился, что хотя представителя «Кемпрода» в офисе нет, но офис-то существует, вон он, на втором этаже административного здания, все оборудование на месте, и представитель «Кемпрода» в любой момент может вернутьсяпожалуйста, все для него готово. А мы не хотим терпеть на кампусе убийцу вьетнамских детей…

Толпа ревела от негодования. Ректор пытался объяснить, что офис не предназначен специально для «Кемпрода», что это офис для представителя любой производственной компании, который прибывает на кампус для знакомства со студентами на предмет дальнейшего трудоустройства, но его не слушали. Толпа гудела и размахивала плакатами до тех пор, пока слово взяла Берта Леон.

Она вспрыгнула на сооруженную из двух столов трибуну, стремительная, в ловко сидящей кожаной куртке, и заговорила громко и спокойно, как человек, привыкший обращаться к большой аудитории. И толпа затихла, прислушиваясь к ее словам. Она начала с комплимента, сказав, что собравшиеся здесь гораздо умнее, чем это кажется ректору университета. В этом месте ректор закивал головой, что вызвало дружный смех студентов. Напрасно ректор думает, продолжила Берта, что студены так наивны. Наша цель (она повысила голос) не физическая расправа с отдельным представителем отдельной компаниимы не хулиганы и не погромщикиа цель наша: показать и администрации, и производственным предприятиям, вербующим выпускников, что студенты нашего университета никогда, ни за что не будут работать на войну. Толпа одобрительно загудела. Но было бы непростительной ошибкой ограничить наши требования закрытием вербовочного офиса или чем-то подобным, продолжила Берта. Мы должны воспользоваться этим собранием, чтобы высказать им (тут Берта показала рукой то ли на административное здание, то ли на строй гвардейцев) все наши требования, да, предъявить все наши счета. Вон я вижу у ребят в руках правильные транспаранты: «Прекратить преступную войну», «Президент заврался», «Управлять страной должен народ», «Да здравствует диктатура пролетариата». Вот это серьезный разговор, вот чего надо добиваться!

Транспарант насчет диктатуры пролетариата держал в руках Джино Чайкин, он и изготовил его сампо совету Берты Леон.

Джино был знаком с Бертой давно, в пятидесятых годах они вместе учились в Колумбийском университете. Берта тогда носилась с идеей преодоления холодной войны через установление контактов с советским студенчеством. По ее замыслу, совместные согласованные выступления американских и советских студентов против холодной войны должны привести к тому, что всем станет очевидна несостоятельность и бессмысленность правительственной политики, ориентированной на обострение отношений между двумя странами. Нужно было лишь установить связь со студенческими организациями в Советском Союзе, над этим и работала тогда Берта. Узнав, что у Джино где-то в России есть родственники, она дала ему задание установить с ними связь и выяснить, нет ли среди них студентов.

Джино, естественно, в первую очередь обратился к отцу. Айзек признался, что мало знает о своих родственниках в России. Когда-то, в первые годы после эмиграции, он ходил на встречи «ландсманшафт», то есть землячества. Правда, из Захвылья там никого не было, но были люди из соседних городов и местечек, так что наиболее важные новости доходили. Именно таким образом он узнал о погроме в Захвылье и о гибели сестер. Примерно тогда же он услышал, что Арон ушел в Красную Армию. Однако все попытки узнать его дальнейшую судьбу, а также местонахождение матери не давали результата: эмиграция из России прекратилась, и традиционный способ узнавать новости от вновь приехавших больше не работал. Да и сам Айзек Чайкин к этому времени стал крупным профсоюзным боссом, постоянно занятым, и ходить на встречи земляков у него не было времени.

Следующая порция новостей из Захвылья обрушилась на Айзека, насколько он мог припомнить, где-то году в двадцать седьмом. К нему в офис на Баури-стрит пришел один из тех стариков, которых он когда-то встречал на земляческих сборах, и вручил ему письмо от захвыльского раввина ребе Эльханана. Письмо это, как объяснил старик, было вывезено кем-то из Советского Союза в Польшу и оттуда отправлено по почте.

Айзек поначалу обрадовался, что старый раввин жив и помнит его. Но что он писал?.. Тяжкие времена наступили в родных краях: новая власть (для него она все еще была новой) хочет уничтожить веру в Бога и закрывает повсюду синагоги. И церкви тоже закрывает. В соседнем городе закрыли синагогу, а раввина выслали куда-то на Урал. В Захвылье, на другой стороне реки, закрыли церковь, а теперь подбираются к синагоге, писал раввин. В прошлую субботу разбили окно и намарали на стене дегтем такие слова, что и вспомнить стыдно. Делают эту гадость так называемые комсомольцы. А кто они, эти комсомольцы? Да мальчики из здешних захвыльских семей, у многих из них рабби Эльханан был на обрезании, бар-мицву проходили в этой самой синагоге, которую теперь мажут дегтем. Очевидно, скоро закроют совсем, устроят в синагоге клуб или склад. И пока это не случилось, раввин умоляет Исаака помочь. Как? Через брата. «Он теперь очень большой человек у новой власти, живет в Киеве, а имя свое изменил, и называется Аркадий Рабочев, – писал раввин. – Тут двое наших, захвыльских, ездили специально в Киев, так их даже близко к нему не допустили. Ты, Исаак всегда был хороший, набожный еврей, я до сих пор помню, как ты читал «Насо» в день своей бар-мицвы. Напиши брату письмо, он тебя послушает, ты же старший. Проси его ради памяти ваших родителей сохранить синагогу».

Я тогда долго думал, что делать, – сказал Айзек сыну, – но письма Арону так и не написал. До сих пор не знаю, правильно ли поступил…

Джино, откровенно говоря, не слишком волновала судьба захвыльской синагоги, зато он получил ценную для дела информацию: он узнал фамилию своих родственников, и что они жили, а может быть и сейчас живут в Киеве. Дальше уже было не сложно узнать адрес Рабочевых в Киеве: это делалось через Красный Крест в порядке розыска разъединенных войной семей. На запрос Джино пришел ответ, что по сведениям от советского Красного Креста в Киеве проживают в настоящее время несколько человек по фамилии Рабочевы, и ближе всего к запрошенным данным подходит Василий Аркадьевич Рабочев, 1933 года рождения; в конце письма был указан его адрес.

Несколько дней Джино и Берта сочиняли письмо вновь обретенному родственнику, потом Берта показывала это письмо друзьям из SDS, и в конце концов письмо приобрело тот окончательный вид, который так не понравился в КГБ. В письме, после сдержанного выражения радости по поводу установления связи с незнакомым двоюродным братом, говорилось о том, что им обоим выпала доля жить в трудное время, когда новая мировая война кажется неизбежной. Правительства обеих сверхдержав, ослепленные ненавистью друг к другу, держат курс на обострение отношений посредством гонки вооружений и демонстрации силы. Это может кончиться только одним: всеобщей ядерной катастрофой. В таких условиях мы, молодежь обеих стран, должны сделать все возможное, чтобы спасти человечество от гибельных последствий теперешней политики. Если бы студентам из Америки и Советского Союза удалось встретиться где-нибудь в нейтральной стране и громко заявить о том, что они ни при каких обстоятельствах не будут принимать участие в войне друг против друга, такое заявление могло бы стать началом широкого молодежного движения в обеих странах, а последствия этого движения могли бы совершенно изменить ситуацию в современном мире. Письмо кончалось вопросом: «Дорогой двоюродный брат, что думаешь ты и твои друзья по этому поводу? С нетерпением жду ответа».

Ответ на этот вопрос получен не был. Вместо ответа пришло официальное уведомление почтовой службы США, что адресат отказывается получать письма от неизвестных лиц из заграницы. Больше Джино не пытался установить контакт с родственниками в Советском Союзе. Да и все это дело по установлению контактов с советскими студентами стало неактуально, началась международная разрядка и, вообще, другие заботы. А самое главное, Джино Чайкин полностью изменил свою жизнь: он ушел из университета и переехал на Западное побережье. Причиной тому было разочарование в университетском образовании. То есть, формально говоря, его отчислили, поскольку он никак не мог сдать зачеты за третий семестр, так что разочарование было взаимным. К этому моменту Джино понял, что его настоящее призваниекиноискусство. Родители не перечили ему, они только просили изучать киноискусство в Нью-йоркском университете. Но нет, Джино считал, что учиться творчеству бесполезно и даже смешно, творчеством нужно заниматься, а где же заниматься кинотворчеством, как не в Голливуде? И Джино переехал в Лос-Анджелес.

Кинокарьера у Джино Чайкина не сложилась. В течение четырех лет он обивал пороги студий, писал какие-то сценарии, составлял проекты, но так и не смог добиться ничего. Все это время родители поддерживали его материально. В конце концов, ему стало ясно то, что отец говорил с самого начала: чтобы преуспеть в Голливуде, нужно иметь либо большие связи, либо большие деньги, либо, на худой конец, большой талант…

Осерчав на Голливуд и разочаровавшись в киноискусстве, Джино вернулся в Нью-Йорк, в отчий дом. Он было снова сунулся в Колумбийский университет, но туда его не приняли. Вообще, вскоре стало ясно, с его репутацией нерадивого студента надеяться попасть в хороший университет, по меньшей мере, наивно. В тщетных стараниях «найти себя» прошли еще два года. И вот однажды, совершенно случайно, он встретил днем на улице Берту Леон. Она была все та жепорывистая, озабоченная, напряженная.

Ты где пропадаешь? – закричала она с другой стороны улицыИди сюда, поговорить надо!

Они встретились, как старые друзья, обнялись, расцеловались.

Почему тебя не видно? Ты что делаешь? Учишься? Где? – спрашивала она, не выпуская его из объятий.

Да так как-то…Рассказывать о своих злоключениях не хотелось. – Колумбия меня не восстанавливает, другие университеты…

Наплевать на Колумбию! Я скажу, куда тебе идти. Ты ведь житель штата Нью-Йорк, верно? Ну тогда тебя наверняка возьмут в штатный университет Гриндейл. Это недалеко от города, часа три на машине. Нам там очень нужны свои люди, там можно кое-что сделать… Вообще-то ты знаешь, что происходит?

Джино промычал что-то невнятное. Она схватила его за руку и оттащила в сторонку, к витрине какого-то магазина.

Значит так. С социалистами мы окончательно расходимся, сейчас главная работапротив войны. Я говорила только вчера с Марком Раддом, он говорит, что Том Хайден тоже так считает. Понимаешь? Это направление очень популярно среди студентов: никому не охота попасть во вьетнамские джунгли… Организация растет как никогда! Но это не значит, что мы забыли наши прежние социальные требования, они должны идти вместе с антивоенными. Вместе, понимаешь?

Толпа студентов с факелами, камнями и палками приближалась к цепочке национальных гвардейцев, выстроившихся перед административным зданием. Впереди всех шла Берта Леон. Она размахивала факелом, и отсветы пламени мерцали в ее глазах и на коже ее куртки. Она кричала: «Мы мирная демонстрация! Мы не хотим столкновений! Мы только хотим войти в здание и проверить, кто там прячется!».

Когда демонстранты приблизились, и их отделяло от здания футов полтораста, вперед вышел командир национальных гвардейцев в форме капитана и прокричал в рупор:

Здание закрыто, вход воспрещен! Прошу всех разойтись! Если кто-нибудь попытается проникнуть в здание, будет применена сила! Расходитесь!

Они не посмеют нас тронуть! – высоким голосом закричала Берта. – Не начинайте первыми! – И обращаясь к гвардейцам: – Ребята! Они все врут про нас. Мы не делаем ничего незаконного. Не слушайте их! Мы проводим законную демонстрацию, а вы выполняете преступный приказ.

Она продолжала идти на строй национальных гвардейцев, размахивая факелом. И студенты шли за ней. Джино шел в первом ряду с самодельным транспарантом насчет диктатуры пролетариатакартонка, прибитая к рукоятке от лопаты. До строя гвардейцев оставалось двадцать шагов, десять, пять. Гвардейцы стояли недвижной стеной, преграждая путь. «Пропусти!» – повелительно сказала Берта и попыталась отстранить высокого, широкоплечего гвардейца. Тот сразу же, без разговоров, огрел ее дубиной по лицу, из разбитых губ и носа у Берты потекла кровь. И тут началось… В гвардейцев полетели камни, палки, бутылки с горючей смесью. Понимая, что на расстоянии их закидают, гвардейцы кинулись на студентов, круша дубинками налево и направо.

Картонный лозунг на палкене особенно эффективное орудие, Джино размахивал им больше для острастки. И вдруг перед ним возник высокий гвардеецтот, который ударил Бертуи одним взмахом дубинки свалил его на землю. Он вырвал у него лозунг и принялся избивать им Джино, хрипло приговаривая:

Пролетариат? Вот я и есть самый настоящий пролетариат! А ты пидер мокрожопый! Я тебе покажу, что хочет пролетарий!

И палкой по голове, по голове… Джино потерял сознание.

6. Политическая принципиальность

Историю с письмом из Америки Василий, конечно, рассказал тете Рае, но не до конца: не сказал ей, что комсомольская организация будет решать его судьбу, иначе говоря, что главные беды впереди. Просто не хотел, чтобы тетка волновалась, она и так потрясена была всем происшедшим, и Василий слышал, как она по ночам ворочалась на топчане в своем углу и тихо плакала. Василий тоже не спал. Он думал о предстоящем комсомольском собрании, которое должно рассмотреть, то есть утвердить или отменить, решение курсового комитета об исключении Василия Рабочева из комсомола с одновременным ходатайством перед дирекцией об отчислении его из института. За обман государственных органов и за политическое двурушничество, говорилось в решении комитета. В чем выражалось это самое политическое двурушничество, Васе не объяснили. «Собрание разберется», сказали ему.

В день комсомольского собрания Вася встал с головною болью. Хотел побриться, но в ванной заперлась соседка. Вася потоптался под дверью и поехал небритыйбоялся опоздать на занятия, только этого не хватало…

Собрание назначено было на четыре. Всего на курсе числилось двести восемьдесят комсомольцев, пришли почти все. В большинстве это были Васины сверстники, двадцатилетние парни и девушки, но также и небольшое число демобилизованных, те были постарше. К ним относился и секретарь организации, Ким Кострищев, демобилизованный сержант и несгибаемый большевик. В институте он всегда ходил в военной гимнастерке с орденскими ленточками, хотя в армию он попал в 1945 году, и воевать ему не довелось. Он-то и докладывал собранию дело Рабочева.

Настоящее собрание происходит в трудные для советского народа дни, – начал Кострищев свое сообщение. Он поправил складки на гимнастерке и тяжелым взглядом обвел притихший зал. – Великий вождь нашего народа и всего прогрессивного человечества товарищ Сталин болен. Мы все надеемся на его скорейшее выздоровление, но в обстановке его