©"Заметки по еврейской истории"
Сентябрь 2008 года

Евгения Ласкина


Пережившие Катастрофу

"Я – Стася"

(О Гуте Фиш)

Нынешней Гуте Фиш, врачу-психиатру с большим стажем, в 1941 году было 14 лет. Счастливое детство в достатке, любящие родители, учеба в Ковенской еврейской гимназии «Реаль», любимые подружки – вот что осталось у нее в памяти от довоенного времени.

Гутя Фиш в 2005году

Немцы вошли в Литву 22 июня 1941 года, а через три дня они были уже в Ковно. О том, как проходило уничтожение еврейского населения в ее родном городе, Гутя Фиш написала на иврите в своей волнующей книге «Я – Стася».

В июле в районе Слободки немцы создали Ковенское гетто, огородив большой участок колючей проволокой. Всем велели нашить на одежду шестиконечные звезды, ходить разрешалось только по мостовой. Дед Авраам успел обменять у литовки свой дом на ее небольшую квартиру в Слободке. Там, в тесноте, и поселились три семьи, в том числе дедушки, бабушки, тети и дяди Гути с их детьми.

«Акция интеллигентов»

14 августа 1941 года немцы потребовали от совета старейшин гетто, в который входили наиболее уважаемые евреи общины (а всего туда согнали около 30 тысяч человек), представить список на 500 персон, самых умных и образованных, в возрасте от 25 до 40 лет. Сказали, что их пошлют работать в литовские архивы. Желающих поработать в архивах было много. Внесли в список 534 человека. Это была интеллектуальная элита общины. Люди даже не попрощались с близкими, когда их усадили утром в грузовики. Они были уверены, что вечером вернутся, но всех увезли и расстреляли. Это массовое убийство  позже назвали «акцией интеллигентов», после нее вера в «просвещенных и культурных» немцев, еще теплившаяся у некоторых евреев, полностью улетучилась.

«Малая акция»

17 сентября 1941 года должна была состояться следующая по счету акция. Всех собрали на площади Саюнгус, отделили от них рабочую силу - 5000 специалистов, имевших «белые» удостоверения, а остальных собирались отвезти в 9-й форт и расстрелять. Но почему-то в последний момент дали отбой, отпустив всех по домам. Однако 4 октября заставили евреев вырыть ров перед больницей, вывели к нему из хирургического отделения всех больных мужчин, женщин, детей и расстреляли. Инфекционное отделение вместе с врачами и медсестрами облили горючим и подожгли. Спалили заживо 180 человек. Еще 1500 евреев, живших в районе больницы (это было малое гетто), отвезли в 9-й форт и тоже расстреляли. Оставшихся в живых евреи большого гетто приютили у себя, проявляя в тяжкую минуту милосердие к собратьям. Отныне территория малого гетто превратилась в своеобразную долину смерти. На ней позже не раз.

«Большая акция»

Из рассказа Гути: «27 октября 1941 года было приказано абсолютно всем жителям гетто явиться на следующий день, в 6 часов утра, на огромную площадь в центре гетто - Демократен плац. Двери квартир велели не запирать. Тот, кто останется дома, будет расстрелян.

Уже с вечера всех охватил страх, стали распространяться слухи, что в 9-м форте роют рвы. Люди не знали, что их ждет, были бессильны что-либо предпринять. Ночью все плохо спали. Наутро мы тепло оделись, так как земля была покрыта тонким слоем снега. Улицы уже были полны людьми. Матери тащили плачущих детей, грудных несли на руках. Взрослые волокли стариков и больных, некоторых несли на носилках. Детский плач раздражал полицаев, матери старались успокоить детей. Из последних рядов колонн донеслось, что литовцы уже ворвались в наши дома и грабят их.

Почти тридцатитысячное население гетто медленно двигалось к плацу, на котором стояла батарея пулеметов с дулами, направленными в нашу сторону. Там же выстроились большие полицейские силы и вооруженные литовцы. Акцией руководил офицер гестапо Гельмут Рауке.

Колонну узников гетто возглавляли старейшины с семьями, за ними шли евреи из «юденрата» с семьями, а дальше мы, рабочие гетто.

С шести до девяти часов утра длилось ожидание. На площади ничего не происходило, и это еще более нагнетало страх.

В девять часов стали евреи подходить группами к Рауке. Он взмахом руки указывал каждому направление: налево или направо. Разлучались семьи, но никто не понимал, по какому принципу и для чего.

Гельмут был опьянен властью: взмах его руки означал, жить или не жить человеку. Стало ясно: направо отправляют стариков, больных, слабых на вид и женщин с детьми.

Когда очередь дошла до нас, Рауке рукой указал дедушке Аврааму, дедушке Песаху, его жене Симе и мне – направо, а маме с папой – налево.

Я понуро шла в потоке правой колонны. С обеих сторон нас сопровождали полицейские. Вдруг без всякой причины на меня набросился полицай Виленчук. Он ударил меня так, что я упала, поражаясь: «За что?» Я ведь не давала никакого повода. Затем он поднял меня, грубо толкнул и сказал: «Быстро беги в левую колонну». Виленчук был нашим соседом и другом отца. Только позже я поняла, что он спас мне жизнь.

Я стала искать среди тысяч людей своих родителей. Пять часов металась в толпе, вглядываясь в лица, спрашивая, не видели ли моих папу и маму. Затем, когда надежда найти их иссякла, я услышала родной голос отца: «Гутя! Гутенька!». Мы замерли в объятьях.

Селекция «направо-налево» продолжалась и продолжалась. Немцы не укладывались в график, поэтому стали сортировать людей не поодиночке, а группами, причем все больше и больше людей шли направо. К шести часам вечера 10 тысяч человек отправили в 9-й форт на расстрел. Среди них оба мои дедушки и Сима. Оружейные залпы мы слышали из наших домов допоздна. Только 10 человек спаслись из той массы. Они притворились убитыми, а потом из рва выбрались наружу из-под мертвых тел и через день-два вернулись домой (к нам, в большое гетто).

Это была самая крупная акция, не считая поджога гетто в самом конце войны. Так была уничтожена треть населения гетто. Наша родня вышла утром на плац в составе 30 человек, а вернулись только десять».

Побег

В 1943 году 16-летней Гуте представилась возможность бежать из гетто. Побег устроили представители тайной организации вне гетто, а кандидатуру на побег определяли через уже сбежавших из гетто и законспирированных евреев. Утром она вышла в город с колонной на работу, а затем отстала от нее. В подворотне сняла с одежды желтые магендавиды и направилась по условленному адресу.

В тайную организацию входили Наталья Егорова и Наташа Фугалевич. У них был пересыльный пункт, где Гутя провела несколько дней, пока ей не сделали фальшивый документ и не подготовили укрытие. В документе значилось, что отныне она литовка, Стася Биретайте, 14-ти лет (возраст занизили), уроженка Утяны, отец Юзас умер, а мать, оставшись с ней и маленьким братом, отправила ее зарабатывать на жизнь.

Покровители пристроили девочку в семью литовца Бенедиктаса Руткунаса для ухода за малолетними детьми. Хозяева знали, что она еврейка. Девушка владела свободно литовским языком, и во внешности ее не было семитских черт. Хозяин научил Гутю-Стасю креститься, молиться и исповедоваться в церкви.

У Руткунасов она прожила почти до конца войны. Но когда Советская Армия стала приближаться к Ковно, хозяева срочно собрались и уехали. Ее оставили прибрать квартиру, запереть и отдать ключи знакомым. Тогда-то и настигла ее беда: кто-то выдал Гутю. В тот же день вошли в дом трое литовцев с криками: «Попалась, Хайка! Ну, признавайся, жидовка, кто тебя вызволил и кто прятал! Называй имена!». Девушка твердила, что является литовкой, зовут ее Стася Биретайте, рассказывала свою легенду, но ей не поверили и потащили в штаб, где начальник долго допрашивал ее. Перед уходом в штаб она успела подняться на второй этаж, разорвать в клочья дневник, в который подробно записывала все происходившее с ней в гетто, и спустить в унитаз.

В штабе следователь выведывал имена спасителей. Она упрямо твердила: «Я – Стася» и сама верила в это. Подручные следователя избивали ее так, что на теле не оставалось живого места, бросали в карцер, обливали холодной водой и снова допрашивали. Следователь приказывал бить, при этом азартно приговаривал: «Еще! Еще! Этого мало! Получи еще!». Она сопротивлялась, кричала, молила о пощаде, не переставая твердить: «Я – Стася», корчилась от боли, теряла сознание. Она знала, что если назовет имена своих спасителей, их уничтожат, но и ее не пощадят, поэтому дала себе слово молчать, что бы с ней ни делали. Так продолжалось несколько дней.

Как-то зашел в комнату для допроса человек в гражданском и заговорил с ней на правильном идише. «Когда тебя избивали, ты кричала по-еврейски: «Мамеле! Маменьке!». Ты же еврейка, в гетто работала в прачечной, не помнишь?», – продолжал он допытываться на идише. Тут она поняла, что он провокатор, так как в гетто она работала не в прачечной, а в цехе по изготовлению корзинок. – «Я не понимаю этого языка», – правдоподобно ответила Гутя. И тогда этот человек сказал следователю: «Не уверен, что она еврейка».

Позже привели к ней литовца из Утяны, который должен был установить ее алиби. А ведь Гутя никогда в жизни не была в этом городке!

– На какой улице ты жила?

– На Витауто, – она назвала улицу, которая была в каждом городе.

– В какой школе ты училась?

Гутя наугад назвала школу имени Гедемино – такие тоже были чуть ли не в каждом городке.

– Да, есть такая школа в Утянах. У тебя живут там родственники? На какой улице их дом?

Она не знала, что сказать и выпалила глупость:

– На улице Биржо, 8 живет мой дядя.

Это было все равно, что сказать: «на улице Герцля в Газе».

Утянец наморщил лоб, будто вспоминая:

– Биржо – боковая улица от базара, да?

Гутя поняла, что он ее спасает. В это время гестаповец потерял терпение: «Довольно!»…

На шестой день допросов и избиений ее освободили и приказали прийти на следующий день за билетом на поезд в Германию. Но она, разумеется, скрылась – две недели по рекомендации друзей жила в семье известного актера Купстаса, пока Ковно не освободили советские войска. Друзья не надеялись на то, что 16-летняя девочка устоит перед издевательствами и не назовет имен. Но она их не предала, поэтому они называли ее настоящей героиней.

***

После войны Гутя закончила медицинский институт, стала психиатром. Ей хотелось понять и изучить психологию убийцы, а также помочь тем, кто, пережив Катастрофу, лишился разума. Таких пациентов было у нее немало…

23 года она проработала в Вильнюсе заведующей отделением в крупной психиатрической лечебнице. В 1972 году вместе с мужем и сыном приехала в Израиль. Ивритом владела свободно с детства, поэтому на Земле Обетованной сразу же стала работать по специальности. Позже ее назначили заведующей отделением и заместителем главного психиатра округа Тель-Авива.

Гутя Фиш в в детстве

После войны Гутя Фиш много рассказывала о пережитом, ее будто прорвало, хотелось говорить и говорить, чтобы сбросить с себя груз горя (ее родители погибли в сожженном немцами гетто). Потом она надолго замолчала, виня себя за то, что приносит рассказами печаль другим. Были моменты, когда ей казалось, что люди не верят ей. В Дни Катастрофы она не включала телевизор. По ночам отгоняла видения прошлого. Но через 50 лет у нее снова возникла потребность говорить и рассказывать о пережитом. Сын с невесткой и внуки настояли на том, чтобы она написала книгу. Так родилась ее горестная исповедь «Я – Стася», в которой Гутя Фиш поведала будущим поколениям о своем выживании в Катастрофе. Она вела после войны подробные записи всего, чему была свидетельницей и участницей в гетто и за его пределами. Это помогло ей образно воссоздать на примере лишь ковенского гетто незабываемые картины тотального уничтожения евреев.

***

Американский публицист еврейского происхождения Михаэль Дорфман заметил как-то, что история уцелевших в Холокосте, подпольщиков в гетто, узников концлагерей, партизан стала символом сопротивления, а, став символом, превратилась в миф, заслонивший живых людей. «Не потому ли, - спрашивает он, - придуманные мифы заслонили живую историю, что некому было рассказать всю правду? Или потому, что все равно те, кто не был там, не способны понять? На тех же, кто выжил, в лучшем случае смотрели, как на недоразумение. Тому виной официальная идеология молодого, устремленного в будущее государства, и еврейская традиция, и страх, что не поверят правде. Часто это происходило в силу еврейской привычки отодвигать в тень нехорошие вещи и обходить молчанием неудобные темы».

Гутя Фиш выжила и рассказала свою правду. Спасибо ей за это.

"Это как костер в сердце"

(О Софии Комиссаровой)

Мы сидим с Софией Борисовной Комиссаровой во дворе одноэтажного коттеджа, утопающего в зелени. Над головой шатер старого мандаринового дерева, и золотые плоды висят, словно елочные украшения. Здесь тишина, покой и умиротворение. Не верится, что за углом нетанийская улица Гева, ведущая к автобусной станции, и что вообще совсем не далеко городской шум и сутолока. Такая идиллия располагает к задушевной беседе, но мне совестно  спрашивать у этой женщины с добрым лицом о годах, проведенных в гетто, ибо вспоминать и рассказывать – это, значит, переживать все заново…

София в 1965 году

– Много лет прошло с тех пор, - говорит Софья Борисовна, - но чувство тревоги не покидает меня и сейчас ни на минуту. Войну и послевоенные годы помню, будто это было вчера. Порой то, что я пережила, кажется мне нереальным, настолько все это было страшно. Пережитое постоянно заполняло душу этой женщины, и пока она уже здесь, в Израиле, не излила свои чувства на бумагу, не могла успокоиться. А теперь вот, наконец, перестал сниться все один и тот же проклятый сон, будто прячется она сама от какого-то злодея, или прячет внуков, но спастись не удается…

Я постараюсь, со слов Софьи Борисовны пересказать сейчас ее историю, одну из тысяч подобных, выпавших на долю еврейских мучеников.

…Сонечка Комиссарова в пять лет осталась сиротой. Отец умер еще до ее рождения, а 23-летняя мать скончалась от скоротечной чахотки.

Комиссарова – это фамилия деда Бориса Израилевича, удочерившего девочку. Бабушка Нехама, добрейшее существо, была провизором и владелицей аптеки, а дед – адвокатом. Дед не практиковал, помогал жене в аптеке. Прадед Сони был судовым врачом. Прадедушку и прабабушку вместе с ее сестрой вырезала банда Булак-Булаховича. Это было, когда поляки завладели Литвой и Белоруссией.

В 1920 году бабушкину аптеку сожгли погромщики, и это спасло семью от репрессий, но все равно деда лишили права голоса как бывшего владельца аптеки. Семья проживала в белорусском местечке Любань. До 1938 года дома разговаривали только на идише. А в школу Соня пошла белорусскую.

Когда началась война, на фронт ушли сразу трое маминых родных и трое двоюродных братьев. Соня осталась с бабушкой, тетей и двумя двоюродными братьями. Дед скончался от чахотки по дороге в Саратов, куда везли больных из больницы, в которой он оказался накануне войны.

Немцы пришли в Любань в конце июля, а 6 августа там уже был погром, и многих евреев расстреляли. Потом организовали гетто, огородили ряд улиц. В их число вошла и та улица, где находился дом Сониной бабушки. Но одиннадцатилетняя Соня знала все лазейки и беспрепятственно могла через них выходить с территории гетто. Поэтому именно она и кормила всю семью, уходя из гетто с вещами, которые меняла на продукты.

После 7 ноября, когда партизаны в честь праздника совершили налет на немцев, те организовали новый погром: схватили всех, кто попался им под руку, и расстреляли. Тела захоронили в трех километрах от Любани, в Костюковском лесу. С тех пор страх охватил все население гетто. Люди рыли подполы, "хованки" и прятались там от озверевших полицаев, более жестоких, чем сами немцы.

Потом стала известна дата предстоящего уничтожения гетто: 4 декабря. Евреи узнали эту немецкую тайну и начали прятаться. Бабушка Нехама позвала Сонечку в кухню и сказала, что она должна уйти из гетто к библиотекарше Лидии Данилевич: "Может, ты останешься жива, и, когда твой дядя Давид вернется с фронта, расскажешь ему, как мы жили здесь".

Так, кстати, и случилось потом. Сонечка из гетто ушла. А оставшихся – бабушку, двоюродного брата Цалика, тетю и многих других фашисты уничтожили.

Девочку прятала, пока можно было, белорусская женщина Лидия Данилевич, а потом, снабдив едой и теплой одеждой, выпроводила, строго наказав, куда идти. Но по дороге Соню узнал сосед-полицай и привел в полицию. Начальником полиции был другой сосед Гедранович. "Ты что тут делаешь? – спросил он девочку. – Ты же русская, только жила у евреев. Уходи!" Он вытолкал Соню на крыльцо, опередив немца, который уже собирался отправить ее в камеру. Позже девочка узнала, что Гедранович был связан с партизанами.

Через день Соня сама снова пришла в полицию к бывшему соседу – ей больше некуда было идти. Гедранович выхлопотал для девочки у немцев разрешение на проживание в Любани, выдав ее за русскую и пристроив посудомойкой в столовую. Горя, которого пришлось хлебнуть Сонечке, с лихвой хватило бы на много жизней. И все-таки она выжила. Вязала носки, пасла скотину, нянчила чужого ребенка. Потом ее и еще двух девочек посадили в тюрьму – якобы за намерение бежать к партизанам. Из тюрьмы Соня вместе с девочками в товарном вагоне, битком набитом людьми, отправилась в скорбное путешествие – Бобруйск, Белосток, Шнайдемюль, Штеттин… В Штеттине ее "купила" немецкая фрау и привезла на шелковую фабрику. В лагерных бараках Штеттина Соня перенесла все: голод, холод, побои, тяжкий до изнеможения труд…

1 мая 1945 года Красная Армия освободила лагерь. Домой Соня добиралась пешком, но на этом пути был еще один лагерь – для перемещенных лиц, где девочка пробыла два месяца. И повсюду она считалась русской по фамилии Васильева. Прошло время, прежде чем Соня снова стала Комиссаровой и еврейкой.

После войны Соня выступала свидетельницей на суде, давая показания против полицаев. Перед ее глазами как будто снова появлялись видения повешенных еврейских женщин, ребенок, чью голову размозжил об угол стены полицай на глазах у матери, труппы расстрелянных в гетто…

Из девятитысячного населения Любани семь тысяч составляли евреи. Две тысячи фашисты уничтожили на месте, остальные погибли на фронтах или разъехались, кто куда: страшно было возвращаться на пепелище. После войны в Любань вернулись 12 еврейских семей, а к 1950 году их осталось всего четыре.

По окончании войны Софья много и жадно училась, наверстывая упущенное. Окончила курсы агрономов, техникум и затем два факультета института: агрономический и экономический. Была председателем колхоза. Сталину была предана, как самому Всевышнему…

Личная жизнь складывалась непросто: вышла замуж, родила дочь, потом разошлась. А потом снова вышла замуж – за соседа-еврея, вдовца с тремя дочками. Так и воспитывала четырех девочек, учила их, выдавала замуж.

В 1992 году умер ее муж. Уже перед самым концом он произнес молитву "Шма Исраэль", чем очень удивил Софью Борисовну. Но еще больше удивилась она, когда муж сказал: "Соня, собирай детей и уезжай в Израиль".

Однако ей пришлось еще немного задержаться там. На братской могиле, где покоятся тела 2524 убиенных нацистами евреев, в том числе и ее близких, был невзрачный памятник. Софья решила сделать его заново. Сама собирала деньги, сама придумала, что на нем будет изображено – Стена Плача и ров; сама выбрала текст надписи – строка из стихотворения Арона Вергилиса "И молча плакали камни". Список всех погибших евреев Ивьевского района она уже здесь, в Израиле, передала музею "Яд ва-Шем".

А потом в Любань приехала из США бывшая жительница этих мест режиссер Тамара Рогова, чьи родители тоже покоятся в той братской могиле. Она подготовила спектакль-трагедию о жизни и гибели местечка и его обитателей. Когда спектакль был готов, из разных стран были приглашены на премьеру гости, евреи и не евреи. Премьера состоялась прямо у памятника. Именно из-за той премьеры и отсрочила Софья Борисовна свой отъезд в Израиль, так как помогала ставить спектакль и сама участвовала в нем.

В Нетании Софья Комисарова ходит в полюбившийся ей клуб пенсионеров в Доре, где изучает иврит, поет в хоре и занимается физкультурой. Кстати, у нее хорошее меццо-сопрано, и она любит петь романсы, аккомпанируя себе на гитаре.

Молодежь нас не понимает, говорит Софья Борисовна. - "Сколько можно вспоминать!" – сердятся внуки. Но ведь это невозможно забыть, эта незаживающая рана как костер в сердце…

Побег

(О Рауле Алими)

Обычно, отмечая День Победы во Второй мировой войне, мы, русскоязычные, почти не помним, что живут среди нас ветераны, воевавшие в армиях европейских стран. А ведь они начали свою битву еще в 1939 году. Многие из них прошли через горнило войны и остались жить с грубыми, нестирающимися рубцами в памяти и душе. Кто они? Что пережили в те годы?

Рассказывает Рауль Алими, репатриировавшийся из Парижа в Израиль в 1985 году:

- Я родился в Алжире, в маленьком городке, в семье булочника, и был у родителей тринадцатым ребенком. В 1938-м уехал в Париж, работал музыкантом в дансинге "Бальмюзет", а параллельно – страховым агентом. Когда началась в сентябре 1939 года война, я жил в Париже на улице Дизапна, и в первые дни просто не мог выйти из квартиры, потому что знакомые мне говорили, что я не пошел воевать, чтобы соблазнять в тылу оставшихся женщин. Это меня очень разозлило, и 21 сентября 1939 года я отправился на площадь, где набирали добровольцев, и тоже записался в армию. Меня определили в пятую пехотную дивизию, в которой сражался в 1914 году мой брат (он погиб в 1918 году). Нам сразу выдали военную одежду и через пятнадцать дней отправили на фронт, где в лесу Форе-Нуар произошел тяжелый бой. Почти все погибли, а оставшихся в живых немцы взяли в плен. Нас пешком погнали в Германию. Шли восемь дней по 50 километров в день. Пригнали нас в Висбаден, в "Сталлаг-11-F" и, заставив раздеться догола, стали тщательно проверять нашу одежду, ища в карманах, каждой складке документы, оружие. Помню, что я стоял ни живой, ни мертвый, потому что у меня в кармане брюк был талисман, подаренный братом перед уходом в армию.  Это был плоский камень размером восемь на десять сантиметров, на котором была записана на иврите охранительная молитва. Ее собственноручно записал для меня известный во Франции раби Меир Франко, чтобы я носил ее всегда в правом кармане и сжимал правой рукой. Этот талисман был одним из прямых подтверждений того, что я еврей.

…Дальше произошло необъяснимое чудо: три немецких солдата поочередно проверяли карманы моих брюк, выворачивали их наизнанку, и талисмана там не было. Я онемел, а потом решил, что талисман утерян мной. Но, когда мне вернули одежду и я сунул руку в карман, обнаружил талисман на месте. Друзья (нас было четверо евреев), знавшие о талисмане, тоже были поражены, так как я им сказал по-французски, что все в порядке: талисман в кармане. На вопрос немцев, почему мы обрезаны, мы ответили, что родились на юге Алжира, там очень жарко и из-за гигиенических соображений всех обрезают, даже христиан. В протоколах нам записали: "Не евреи, но обрезаны…"

В плену мы работали на лесоповале, выполняли различные тяжелые работы, сидел я и в карцере, получал удары плетью за бунтарское поведение…

Как-то на кухне меня опознал музыкант, с которым я играл в дансинге, и донес немцам, что я еврей. Донесли также и на остальных трех евреев – и наша жизнь круто изменилась. Вскоре немцы собрали всех пленных, а их было три с половиной тысячи, и объявили, что среди них есть четыре затесавшихся еврея и их надо удалить. Тогда вся толпа французских военнопленных заорала: "Смерть евреям!" С этого дня нас перестали выпускать за пределы зоны.

В одно утро за нами (нас уже осталось трое: Эмиль Аюн, Рене Меир и я, четвертый сбежал из лагеря) пришли семь солдат и один сержант и куда-то повели по дороге. Сначала километр мы шли строем. Немец считал: "Айн – цвай, айн - цвай!" Меир, понимавший по-немецки и говоривший на нем, сказал мне: "Рауль, талисман в руке? Переверни его, мы сейчас все умрем". Мы поняли, что нас ведут к горе, у подножья которой обычно расстреливали арабов и негров. Я стал громко молиться: "Боже! Рав Меир! Спасите нас!". Эмиль и Рене стали громко кричать "Шма Исраэль!" Я присоединил свой голос к их, не выпуская из руки талисмана. Немцы требовали: "Заткнитесь!"

Когда до горы оставалось метров десять, неожиданно появился немецкий всадник на лошади. Он спешился, отдал честь сержанту и что-то начал говорить по-немецки. Говорил долго. После этого сержант скомандовал: "Кру-гом!" и нас погнали обратно.

Мы вернулись в лагерь, но беспокойство нас не покидало. Выдавший меня музыкант сотрудничал с немцами и обладал информацией. Он сообщил мне, что мы, евреи, в списке, и подлежим расстрелу. Видимо, выдав меня, он мучился угрызениями совести и решил хоть как-то помочь мне этим сообщением. Мы с друзьями посовещались и решили бежать: все равно впереди смерть, а вдруг побег удастся? Стали готовиться. Днем, когда все были на работе, мы шарили в бараках по чужим сумкам и крали консервы, другие съестные припасы, выкрали спички, мешочек черного молотого перца…

На второй день рождества 25 декабря 1941 года, спустя более двух лет плена, когда вся охрана была полупьяной, один из нас взял лопату, другой топор, третий – тачку, и мы начали свой побег: как ни в чем не бывало, прошли мимо трех десятков охранников, будто бы - на работу. Один немец только спросил: "Вас?" – "Арбайтен", сказали мы, и он пропустил всех через ворота. По дороге шли обычным шагом, никуда не сворачивая, но метров через триста перед нами появился немецкий офицер, он шел нам навстречу, пройдя мимо, остановился, окликнул и поманил пальцем. Посовещавшись, мы направили к нему Меира, знатока немецкого. Офицер сказал ему: "Вы не идете на работу. Вы убегаете…". Меир ему настойчиво твердил, что мы идем работать. Немец, оглянувшись по сторонам, сказал ему: "Я австриец. Гитлер нихт гут". И жестом показал: сматывайтесь… Перед этим вытащил пачку папирос и протянул Меиру, сказав, чтобы брал три штуки, то есть и для нас с Рене.

…Перед нами был лес, в руках у нас был компас (он сохранился у меня по сей день). Мы побросали инструмент и тачку и побежали в лес. Шли до двух часов дня, а затем услышали вдалеке собачий лай: за нами шла погоня. Но Меир, будучи образованным и сообразительным человеком, заставил нас идти по кругу и прийти в начальное место. И уже от начального места мы пошли гуськом в нужном нам направлении, последний из нас посыпал следы на снегу черным перцем, который отбивал нюх у собак. Постепенно лай стал удаляться, и мы поняли, что ушли от погони.

В зимнем лесу мы провели 27 дней. Как-то, выйдя на широкую дорогу, мы столкнулись с немцем, ехавшим в машине. Затормозив, он вышел из нее, вытащил пистолет и несколько раз нажал курок, но каждый раз оружие давало осечку. Он отшвырнул пистолет, и тогда мы набросились на него, повалили на землю и… стали совещаться, что же делать с ним дальше. Оставь мы его живым, он бы выдал нас… Эмиль Аюн поднял большой камень и опустил на его голову…

Скитаясь по лесу, мы терпели голод и холод. Когда еда закончилась, я сделал рогатку (она у меня тоже сохранилась) и подстреливал белок, которых мы жарили на костре… Однажды мы обнаружили, что Эмиль Аюн заболел пневмонией, у него была высокая температура. Мы с Рене раздели его догола и стали растирать снегом до красноты. Потом, одев, уложили на свои шинели спать. Через несколько часов он проснулся здоровым…

Однажды, когда мы спали вповалку, попеременно меняясь "теплым" местом в середине, я почувствовал прикосновение к щеке. Проснулся и увидел в утренних сумерках, что меня лижет, скуля, маленькая собачонка. Мы поняли, что недалеко жилье. Следуя за собачкой, пришли к обрыву, внизу была дорога, а напротив – дом. Собачка спустилась вниз, поскулила у дверей и "вызвала" хозяйку. Та сделала нам знак: не спускаться. Убедившись, что никого поблизости нет, она пригласила нас к себе. Оказывается, мы находились в Эльзасе. Позже мы узнали, что в доме этом жили две сестры вдовы, связанные с Сопротивлением. Они нас приняли, вызвали представителя Сопротивления, который принес нам гражданскую одежду, а нашу спалил в печи. Потом нас распределили по квартирам своих людей, один из которых был доктором, другой – полицейским, третий – таможенником. Нам сделали фальшивые паспорта и отправили в Париж. Там у Аюна были две сестры. Одна из них прятала нас 20 дней, в течение которых мы набирались сил. С пятого этажа ее квартиры я видел, как внизу немцы хватали евреев. Оправившись, я поехал в Марсель, оттуда пароходом – в Алжир. Аюн остался у сестры, а Рене вернулся в Эльзас.

Дома моя мама от горя заболела, она уже оплакала меня, считая погибшим. Ее долго готовили к встрече со мной, но все равно, это была душераздирающая сцена. Увидев меня (я весил 48 килограммов), она залилась слезами…

Так я вернулся с войны, но в Алжире началась для меня другая битва за выживание – при режиме правительства Петена нам, евреям, не давали ни работы, ни житья, но это уже другая история…

Спустя много лет, встретившись с Рене на курорте в Виши, на скачках, мы бросились друг к другу в объятья и были не в силах сдержать слезы. Оказалось, что Рене-атеист после нашего спасения стал раввином…

Такова история побега из плена нетанийца Рауля Алими, ветерана французской армии.

Пепка

(О Пепке Бергман

Говорят, что имя отражает характер человека. Наверное, в таком утверждении есть весомая доля истины. Имя Пепка, как нельзя лучше, подходило озорной, неугомонной девочке из польской религиозной семьи. Сейчас эта девочка стала пожилой женщиной, но ее по-прежнему все называют Пепкой, ибо в ней остались прежние черты характера: неугомонность, любознательность, стремление постоянно что-то делать и "охота к перемене мест". А настоящее имя ее – Паулина – значится только в официальных документах и на визитной карточке.

Пепка в 1960 годы

Пепка Бергман – личность, хорошо известная не только в Нетании, но и далеко за ее пределами. И это неудивительно. Когда человек живет в одном и том же городе почти полвека и большую часть этого времени интенсивно занимается общественной работой, то, разумеется, его будут знать очень многие. Чем только ни занималась Пепка в течение нескольких десятилетий!

В Израиль она приехала в марте 1948 года. Она возглавляла добровольное общество содействия "Маген Давид адом", была председателем нескольких отделений ВИЦО, членом руководства всеизраильских обществ по борьбе с малярией и раком,  работала в сферах культуры и народного образования, читала лекции на различные темы, в том числе и о Катастрофе.

Квартира Пепки и Моше Бергманов на протяжении последних двадцати шести лет числится в муниципалитете как туристическая достопримечательность! Ее уже посетило множество людей из разных стран. Благо, Пепка владеет восемью языками.

Наверное, самое главное в ее деятельности – бескорыстие. То, что она делала и делает до сих пор, совершается на добровольных началах. "Мне не нужны были деньги, – говорит она. – Мой покойный муж (он умер в прошлом году) был врачом-фтизиатром. Он прекрасно зарабатывал, и мы никогда ни в чем не нуждались".

Имя Пепки Бергман было среди имен первых жителей Нетании, получивших в 1982 году звание "Почетный гражданин города". Сегодня она возглавляет общество покровителей Еврейского университета и занимается распределением студенческих стипендий из благотворительных пожертвований, причем сама является одним из жертвователей. Пару лет назад она отсудила  у польского правительства родительский дом, расположенный в Горлице, неподалеку от Кракова. Она объяснила мне:

– Я начала борьбу за компенсацию ущерба из принципа. Мне не нужен был ни дом, ни деньги за него. Просто хоть капля справедливости должна была восторжествовать. Пепка Бергман продала его за 120 тысяч долларов и все деньги пожертвовала университету. В ее планах – продать еще кое-что из недвижимости и пожертвовать средства медицинскому факультету университета в память о муже Моше (Монике) Бергмане, с которым она прожила 58 лет в любви и согласии. К сожалению, детей у этой семьи не было.

Пепка подарила мне свою книгу "Вэло кехерес ха-мишбар" (приблизительный перевод этого названия на русский – "И не были мы глиняными черепками"). Книжка в сто пять страниц взволновала меня  эмоциональностью, остротой восприятия и точностью описания ощущений. Автор пережил суровые времена Катастрофы европейского еврейства, испытал страшные мгновения жизни. Создается такое впечатление, что все описанное в книге происходило не 50-60 лет назад, а только вчера. Оказывается, Пепка вела дневники, и это помогло ей достоверно восстановить пережитое.

Непростой была жизнь еврейской семьи в небольшом польском городке  перед Второй мировой войной. Глава семьи постоянно ходил в "штраймле" – меховом головном уборе религиозных евреев. В доме свято соблюдали субботу, поэтому учеба в гимназии для Пепки осложнилась поначалу конфликтом с отцом из-за необходимости учиться по субботам. Но семья пошла ей навстречу. Отец разрешил в субботний день сидеть на уроках, ничего не делая, и только тогда примирился с гимназией.

С юных лет Пепка помогала больным и бедным, так было принято в семье. А кроме того, она принимала активное участие в сионистском движении и всегда оказывалась в руководстве. Со своим будущим мужем она дружила с гимназических лет. Уже тогда молодые люди строили планы пожениться и уехать в Палестину. Но, прежде чем совершить это, они поставили перед собой цель: получить образование. Для этого Монек отправился на шесть лет в Италию учиться медицине, а его будущая жена изучала прикладное искусство в Кракове. Кроме того, она, параллельно с обучением искусству, приобрела специальность медсестры.

В 1932. году Пепка приехала к Монеку в Италию. Они попутешествовали по Ривьере, повидали много интересного. Те романтические ночи, сопровождавшиеся песнями гондольеров, остались в ее памяти на всю жизнь. В 1939 году Пепка и Монек Бергман проводили отпуск в Татрах. В воздухе уже пахло войной, и они вернулись домой за несколько дней до ее начала. Наступила самая тяжелая пора жизни. Родители Монека знали, что евреям не поздоровится при немецкой оккупации. Нужно было бежать, но семья Пепки не соглашалась бросить нажитое добро. "Я уже однажды в Первую мировую войну бросил все. Не хочу второй раз становиться нищим", – говорил отец Пепки.

Она уехала на Восток вместе с семьей жениха. Они дошли до границы Румынии и СССР и по дороге поженились. Осели в Коломыи (Западная Украина), где Монек начал работать врачом. Так, с 1939-го по 22 июня 1941 года, прожили они в Коломыи. Но их страшил коммунистический режим и пугала возможность попасть в ГУЛАГ.

Молодые люди решили нелегально вернуться в Краков. Путь их лежал по оккупированной фашистами территории. Монек и Пепка были схвачены и угодили в Белжицкое гетто. Пепке удалось достать для себя и мужа фальшивые паспорта польских граждан. Она сумела уйти из гетто, взяв с собою чужую маленькую девочку. Дождавшись бегства из гетто матери спасенного ею ребенка, Пепка надеялась встретить и мужа. Но фашисты полностью уничтожили гетто. Монека схватили и швырнули в страшный концлагерь Освенцим (Аушвиц). А Пепка отправилась на работы в Австрию.

Ее родителей, брату и сестру фашисты убили в Белжице. Скрываясь под чужим именем, она вместе с другими поляками работала в Австрии на гитлеровских предприятиях. Всё, что пережила эта женщина, хватило бы на несколько судеб. Участь человека, пережившего Катастрофу, Пепка и описала в своей книжке. Вероятно, она пыталась избавиться таким способом от невыносимого груза воспоминаний.

Когда в конце войны в Австрии появились части английской освободительной армии, она, познакомившись с евреями- солдатами, упросила их переправить ее в Италию. Не зная судьбы мужа, не имея даже сведений о том, жив ли он, она приехала в университет итальянского города Павия, чтобы получить его медицинский диплом.

В июне 1946 года Пепка, так и не имея сведений о Монеке, на военном корабле отправилась в Палестину, где начала работать в больнице. И вдруг совершенно случайно узнала от какой-то женщины, что ее Монек жив. Он дожил до освобождения из лагеря смерти в Освенциме, но очень тяжело болен и находится в Германии, в больнице. Пепка немедленно отправилась в Германию на поиски мужа. Она нашла Монека и стала выхаживать его. После концлагеря Монек весил всего 36 килограммов. В марте, когда он уже немного оправился от лагерных истязаний, Пепка записалась в израильскую армию и приехала в Израиль, чтобы служить в медицинских частях. Муж последовал за ней через три месяца. Так началась их жизнь на этой земле с самых первых дней провозглашения государства Израиль.

Первый приют семья Бергманов нашла в Хайфе, затем они некоторое время прожили в Нагарии, а с 1953 года поселились в Нетании. Жизнь супругов была заполнена до отказа полезной работой. Монек с утра до ночи трудился на ниве медицины, а Пепка с головой окунулась в общественную и партийную работу. Но зато, когда у них выпадал отпуск, они отправлялись путешествовать по миру.

Супруги объездили множество стран. Особенно часто они бывали в Швейцарии. И отовсюду они привозили сувениры, так что их квартира постепенно стала похожа на маленький музей. Однако не только этим привлекает людей в последние четверть века обитель Бергманов. Эта семья регулярно устраивала у себя всевозможные благотворительные концерты и выставки работ художников. Сколько артистов, музыкантов, художников, скульпторов обязаны Пепке предоставленной им возможности выступить перед понимающей и внимательной публикой или выставить свои творения на суд знатоков. Как правило, работы прекрасно раскупались  на этих самодеятельных вернисажах.

Совсем недавно Пепка организовала у себя на квартире выставку работ скульптора Льва Сегала, таким образом познакомив с творчеством этого мастера обширный круг израильтян. Кстати, многие из них изъявили желание приобрести работы скульптора.

Даже сейчас, овдовев, уже далеко не в молодом возрасте, Пепка Бергман продолжает путешествовать. Последний свой вояж она предприняла в Россию в июне нынешнего года.

Пепка, зачем вам понадобилось ехать в Россию? – спросила я ее. – Разве вы там не бывали?

– Представьте себе, что никогда не была, – честно ответила она. – Коммунистический режим противоречил моим взглядам точно так же, как и царский. При том и другом в стране существовало рабство, правда, различного характера. Поэтому в Россию я до сих пор не ездила. А теперь, когда коммунистический режим рухнул, мне очень захотелось познакомиться с богатой русской культурой, о которой я много знаю.

Вы не разочаровались? Каковы ваши впечатления?

– Я поехала в Россию с друзьями. Мы жили в гостинице "Россия", напротив Кремля. По утрам я вставала, смотрела в окошко  на кремлевские стены и не могла поверить, что собственными глазами вижу такой знакомый по картинкам вид.

В названиях московских улиц исчезли имена Ленина, Маркса, Энгельса и других вождей коммунизма. Я видела всего лишь один памятник Ленину. В те дни, когда я была в Москве, у всех на устах было только имя Пушкина, потому что отмечалась дата его рождения. Мы побывали в музее имени Пушкина, в Третьяковской галерее, в Большом театре. А в Петербурге были в Эрмитаже, в Мариинском театре, в Царском селе и Петергофе. Я в восторге от русского балета. Это нечто потрясающее!

Русская культура меня не разочаровала. Наоборот, я увидела нечто большее, чем ожидала. Но сама жизнь в России меня повергла в уныние. Я побывала в синагогах Москвы и Петербурга: еврейская жизнь в них еле теплится, молящихся едва ли наберется на два миньяна. Я беседовала с еврейскими женщинами. Просто поражаюсь, как они там существуют.

В России повсюду контрасты. Шикарная гостиница, в которой мы жили, а рядом – люди роются в мусорных ящиках, много нищих и голодных…

Из России Пепка тоже привезла сувениры. После приезда она собрала у себя друзей и знакомых. Человек тридцать пришло отведать "красную и черную российскую икру". Но главное, конечно, было не в икре, а в том, как эта немолодая женщина рассказывала им о своей поездке, о впечатлениях, привезенных из России. Я слушала повествование, которое она вела то на иврите, то на идише, то на английском языке (публика была разноязычной), и мне это немного напоминало отчет партийного лидера о командировке. Пепка, заглядывая в записи, подробно живописала спектакль "Сказка о золотом петушке"  или ресторан "Кармель", где с эстрады замечательно пели еврейские песни, и другие эпизоды из загадочной  российской жизни. Гости внимательно слушали хозяйку и задавали вопросы. Это была самая настоящая культурно-просветительская работа, от которой сама Пепка получала не меньшее удовольствие, чем ее аудитория. Вот такие люди живут в Нетании. По-моему, она осталась верна традициям эпохи "хуг байт" (домашний кружок), которые были так распространены в Израиле в первые несколько десятилетий после его создания.

Абрам Панас

(Об Абраме Бибергале)

Свою военную одиссею Абрам Наумович Бибергал излагал мне подробно три дня подряд помногу часов. Плен, побег, подполье в тылу врага, партизанская деятельность, – все это может стать сюжетом книги или киносценария, а я, к сожалению, отбрасывая много интересных деталей, постараюсь втиснуть услышанное в рамки газетного материала.

Абрам по натуре своей был общественником, активистом, много занимался комсомольской работой. Летом 1941-го он, 19-летний студент-заочник юридического факультета Киевского университета, работал в пионерлагере вожатым. Через неделю после начала войны, сдав родителям подопечных детей и не уступив просьбам матери и сестер эвакуироваться в тыл (с первых же дней войны Киев бомбили, и все, кто мог, бежали из города), Абрам пришел в райком партии проситься на фронт. Его зачислили в истребительный батальон  Ленинского района Киева. Батальон этот, сформированный из слегка подученных новобранцев, направили в район, где немцы прорвали оборону. Солдаты два месяца стойко отбивали атаки противника, а затем их перебазировали в Голосеевский парк. Там тоже проходила линия обороны. И снова солдаты стояли насмерть. Когда погибло очень много бойцов, был получен приказ оставить Киев. Двинулись к Борисполю. Дороги были запружены. Абрам шел вместе с пулеметчиком Афанасием Степановичем Касаткиным, числясь у него вторым номером расчета. Неожиданно налетела немецкая авиация и бомбардировкой превратила все в сплошное месиво, после чего Абрам потерял Афанасия из виду и больше с ним не встретился никогда. …Несколько бойцов вместе с Абрамом решили пробираться сквозь болота и леса на восток, но в какой-то момент на них наскочили немецкие мотоциклисты с пулеметами и загнали в огороженный огромный лагерь с захваченными окруженцами. А их там собрали несколько сот тысяч.

Был конец сентября. Дней пять не давали ни воды, ни еды, а только требовали выдать коммунистов, офицеров и жидов. Выявленных и выданных доброхотами немцы расстреливали. Абрам подобрал чью-то шапку, нахлобучил на глаза и со страхом ждал, что вот-вот кто-нибудь признает и в нем еврея.

…Когда, наконец, немцы больше не могли выявить жидов и комиссаров, решили отпустить  тех, кто был жителем Киева или западного берега Днепра, выдав им справки об освобождении. Вот тогда-то и назвал себя Абрам первым пришедшим на ум именем – Афанасием Степановичем Касаткиным, именем пулеметчика, которого потерял.

…После переправы через Днепр отпущенные немцами красноармейцы разбрелись. Дом Абрама в Киеве был разбомблен. Соседи и дворничиха делали вид, что не узнают его. Ни учитель физкультуры, ни преподаватель украинского языка, к которым он пришел, ни общежитие его напарника Дерещука, куда тот его привел, не дали ему приюта. Учителя накормили, дали старье, вместо сгнивших ботинок и изорванной одежды, и с извинениями отпустили. Ходить по городу было опасно и страшно. «Я чувствовал себя зверем, за которым все охотятся», – вспоминает Абрам.

Оставшись один, натянув до глаз шапку, вышел по закоулкам за город и к вечеру пришел к хлебозаводу на окраине Василькова. Рассказав о себе придуманную им легенду, попросился на работу, но завхоз пригласил в отдельную комнату и велел спустить штаны. После «освидетельствования» заявил: «Не хочу брать грех на душу. Вот тебе буханка хлеба – иди на четыре стороны».

Вышел Абрам на дорогу и снова пошел в неизвестном направлении, пока не дошел до села Ставы. Там под именем Афанасия Касаткина приютили его сельчане и оформили работать на конюшне при спиртзаводе. Жительница Мария Семенищ отвела место в хате.

Абрама научили ухаживать за лошадьми и поручили привозить выжимки из бураков для возгонки спирта. Так он провел в Ставах зиму. За это время обзавелся знакомыми: Васей Ефремовым, майором из окружения Иваном Ковальчуком, Володей Бердниковым. Все вместе они мечтали создать подполье и связаться с партизанами.

Все эти месяцы жизнь Абрама была далеко не безопасной: то он увидел, как зондеркомандос гнали группу пожилых евреев на расстрел, и это вызывало тайные опасения о собственной судьбе, то в откровенной беседе, по пьянке старший по конюшне признался ему: «Немцы сделали одно хорошее дело – побили всех евреев». Ах, если бы он знал, кому говорил это!

***

А вскоре Абрама вызвали в контору, и он понял: молодежь отправляют в Германию, и его – тоже. Всех построили и – шагом марш! Под конвоем полицаев и немцев с собаками предстояло пройти 12 километров до отборочного пункта в Кагарлыке, где всех должны были осматривать голыми. Абраму это грозило неминуемой смертью. И он решает: во что бы то ни стало бежать.

Дорогу Абрам знал хорошо, единственная возможность побега могла представиться в том месте, где колонна изгибалась. Тогда впереди идущий конвоир с собакой сворачивал за поворот, а сзади идущий – не видел тех, кого уже завернули за этот угол. В этот момент он шмыгнул из колонны во двор и залег под скирдой.

Колонна миновала, и Абрам постучался в дом, объяснив хозяйке, что сбежал от немцев. Пока пересиживал, дожидаясь темноты, пришел еще один сбежавший из колонны – Саша Бакланов. Вместе они вернулись ночью в Ставы. Там Володя Бердников сделал ему липовую справку об освобождении. В дальнейшем, когда организовали подполье, наладили изготовление документов с использованием украденных у немцев бланков с печатями и подписями, штамповали также листовки и пропагандистский материал, причем - в типографии, устроенной в подвале жандармерии Кагарлыка. Кстати, образцы этой печатной продукции и фальшивки сохранились у Абрама до сих пор.

В то время ему было довольно туго - приходилось днем прятаться на чердаке или в погребе, выходить лишь ночью. Хотел уйти в другое село, но из-за обилия жандармерии на дорогах пойти не решился.

***

Вскоре Абрама свели с весовщиком Иваном Васильевичем Сергиенко, оставленным в Разважеском районе Киевским обкомом партии для налаживания подпольной работы. Они проговорили целый день, выпили две бутылки спирта и, рассказав все о себе, прониклись друг к другу доверием. «Такие люди (грамотные), как ты, нам нужны», – заявил глава подполья и предложил сменить фамилию Касаткин, на украинскую – Костенко. Имя и отчество оставили ему прежние в фальшивом документе, якобы выданном немцами 22 сентября 1941 года. Так началась опасная деятельность Абрама-Панаса в организованном подполье. Портной сшил ему из брезентовой куртки теплое полупальто, и стал наш подпольщик связным между тайными группами разных районов. Приходилось в день делать по 50 километров в оба конца. Был случай, что его переодели в обносившуюся женскую одежду, и он в ней на проселочной дороге встретился с конным разъездом жандармерии. К счастью, и там пронесло. Разъезд проехал мимо. Таких моментов, когда его бытие находилось на грани жизни и смерти, было множество. Вот еще один такой случай. Обосновавшись на Мироновской селекционной станции у агронома Стрельченко, Абрам должен был заниматься рубкой дров для столовой и шефов станции. Шефами были двое немцев, причем один из них всегда ходил с двумя пистолетами и нагайкой, никого из сельчан не пропускал, не отхлестав или не обругав. Однажды, когда Абрам нес за спиной мешок с оружием, он увидел идущего ему навстречу грозного шефа. Убежать или увильнуть от него, значило выдать себя. Абрам уверенно пошел прямо на него и поприветствовал. Тот в ответ что-то буркнул и прошел мимо. Это было чудом свыше.

…На краю хутора, в неприметной хате Катерины, куда он переселился, как-то потихоньку образовался центр встреч подпольщиков, а хата соседки Лукерьи Кривовяз стала штабом и складом оружия, которое собирали на полях боев.

Однажды в районе был выброшен советский десант, но немцы почти всех расстреляли в воздухе. Подпольщики подобрали раненных десантников и их оружие. Лукерья спрятала у себя нескольких человек и выходила.

На счету тайных групп были диверсии и саботаж, отключение моторов на сахарном заводе, задержка отправки продукции, порча оборудования на МТС и многое другое. Позже задачей было не дать немцам при отступлении взорвать железнодорожную станцию, пути и предприятия.

На селекционной  станции выращивался посевной элитный материал, который немцы собирались отправить в Германию, но, благодаря подпольщикам, подменившим весь семенной фонд, удалось отправить отходы.

Всего в Мироновском районе было десять подпольных организаций.

Кстати, там же был создан и подпольный райком партии, членом которого стал он.

Абрам Бибергал назвал мне десятки фамилий руководителей и активистов подполья, при всем моем уважении к подвигам этих людей, я опускаю этот список, но одну фамилию я все-таки назову: это имя руководителя подпольщиков селекстанции Трофима Ильича Стрельченко, рисковавшего жизнью троих детей и жены. Он прятал у себя Абрама и во всем ему помогал при проведении операций.

***

Наконец, стало чувствоваться приближение советских войск. Еще до форсирования ими Днепра подпольщики решили организовать отряд и уйти на связь с войсками. Командиром отряда поставили Ивана Ковальчука, профессионального военного, отставшего от своей части.

Отряд ушел в Таганчанский лес и попал в засаду. Немцы преследовали три дня, но вооруженным бойцам (у Абрама был автомат, у других – пулеметы) удалось оторваться от погони. Ребята вырыли землянки, в которых днем отсыпались, а ночью группами шли на задания. На счету отряда много опасных операций.

Как-то староста села Бравахи вывел немцев на партизан, но, поняв, что они вооружены, немцы не решились вступить в бой. Пришлось «лесным боевикам» покинуть это место. Позже бойцы встретили отряд «Истребитель», заброшенный Украинским партизанским штабом, и стали с ним координировать свои действия. Вскоре было образовано еще одно боевое партизанское соединение, что вынудило немцев вдоль леса выставить щиты с надписями: «В лесу партизаны!». Абрам под именем Панас (друзья его называли Фаником) провоевал в партизанском отряде с октября 1943-го до конца марта 1944 года. За это время освободили из пакгаузов 500 мужчин, ожидавших отправки в Германию. Уничтожили постепенно предателей и нейтрализовали старост. Был еще эпизод, когда Абрам с товарищами под видом селян пришли к немцам, прихватив гранаты, чтобы предотвратить угон новой партии мужчин. Тогда Абрама неожиданно приметил немец и прикладом затолкал в загон, где были и другие партизаны, решившие ночью взорвать караульную вышку и бежать. Он прилег на землю, да так крепко заснул, что не слышал ночью ни взрыва, ни шума. Друзья убежали, а он остался в загородке. Ему пришлось самостоятельно совершать побег по опробованной схеме. Когда всех колонной погнали в стационарный лагерь в Богуславе, Абрам снова воспользовался поворотом растянувшейся толпы людей, охраняемой через каждые 30-40 метров немцами с собаками: выскочил в первый попавшийся двор и постучался в чужую дверь. Оказалось, что там собрались полицаи и старосты, чтобы удрать. Партизан попросился переночевать, и, как только все уснули, выскользнул из дома. Оттуда добрался до своего отряда.

Закончилась партизанская эпопея Абрама в Корсунь-Шевченковском окружении. Немцы попали в котел, а командиру и комиссару партизанского отряда, а также Абраму (он хорошо ориентировался на местности ночью) было поручено находиться в центре окруженной немецкой группировки, чтобы информировать войска, ведущие с немцами бои. Оставленная группа задание выполнила, а затем, хорошо изучив местность и определив зону стыковки немецких войск, проскочила к своим и прихватила обоз с раненными бойцами.

***

Когда партизанские отряды соединились с регулярной армией, всех, находившихся на оккупированной территории, начали проверять работники КГБ. 8 мая 1945 года к Абраму приставили стенографистку и поручили записать все, что он будет рассказывать. Он сидел с утра до позднего вечера, рассказывая о том, что делал, с первого до последнего дня войны. Абрам говорит, что к нему отнеслись уважительно, так как за все время его работы не было ни одного провала. Да и документы, и свидетельства его командиров не позволяли сомневаться в правдивости его рассказов. Такова военная история отдельно взятого бойца невидимого фронта, свидетельствующая о плодотворном сопротивлении фашистскому нашествию  в отдельно взятом районе.

После выхода из подполья (Абрам крайний справа)

Десятки, сотни, возможно, тысячи подобных акций сложились в итоге в одну большую победу, которую ежегодно отмечают прошедшие сквозь кровавую войну ветераны. И все-таки, пытаясь пересказать пережитое участниками войны, лично я чувствую неудовлетворение. Все мы, следуя за событиями, превращаем рассказ в некую заштампованную схему, в которой не видно чувств человека. А ведь каждый прожитый в смертельно опасных условиях день был полон отчаяния и надежды, стрессовых ситуаций, страха, физических и моральных перегрузок и неимоверных преодолений…

Закалка, полученная Абрамом Бибергалом в войне, сделала его крепким, как сталь. После войны он восстановился на юридическом факультете Киевского университета и окончил его. Всю жизнь сферой его деятельности была юриспруденция. А тяга к общественной работе у него сохранилась навсегда. Сейчас Абраму Наумовичу 83 года, но он руководит в Нетании клубом «Атид» для репатриантов, превратив его в одно из насыщенных интересными мероприятиями мест в городе. Молодые могут позавидовать его энергии.

 
E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1905




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer9/Laskina1.php - to PDF file

Комментарии:

Евгений
Черновцы, Украина - at 2012-05-08 12:32:56 EDT
Спасибо за публикацию.
Я- внук Трофима Ильича Стрельченко, упомянутого здесь.
estrelchenko@ukr.net

Ирина Фугалевич
набережные Челны, Россия, Татарстан - at 2010-12-12 11:21:01 EDT
Спасибо больше Вам за эту публикацию.
Я нашла в ней знакомые для меня фамилии и имена, это Наталья Егорова и Наташа Фугалевич.
Наталья Феодосеевна Фугалевич была сестрой моего деда Фугалевича Льва Феодосеевича, в 1960-80-е годы работала художником- модельером в Вильнюсском Доме моделей. Она так и не вышла замуж, всю жизнь носила девичью фамилию Фугалевичуте (на литовский манер).
В 1973 году я проживала с ними в городе Вильнюсе, ул.Комунару, дом11, кв.21. Наталья Егорова и Наташа Фугалевич так и жили в одной этой квартире в разных комнатах.
Сестра Натальи Феодосеевны Лидия Феодосеевна Голубовене (по мужу), во время войны жила в с. Кулотово под Каунасом и помогла спасти жизни 16 евреям...