Виктор Каган

Хава

Говорят, что на том свете будет тем меньше мучений,

чем больше принял на этом. Может быть, это и правда.

А может быть – нет. Оттуда ещё никто не вернулся.  

 

Два года назад, когда ей шёл девяносто четвёртый,

она мне как-то сказала: «Вы за меня молитесь плохо –

я зажилась, мне давно пора умереть, а я зачем-то живу».

Я сказал, что буду молиться лучше, но не знаю, когда начинать:

прямо сейчас или подождать месяцев пять, чтобы она могла

подержать на руках будущего прапраправнука.

Она немного подумала, взглянула на меня: «Вы хитрый»

и добавила: «Не беда, если Б-г меня подождёт немножко.

Как вы думаете?». И она – правнучка Теодора Герцля –

таки дождалась прапраправнука и держала его на руках.

Здоровый мальчонка. Дедушка Герцль был бы вполне доволен.

Можно было начинать молиться. Но – впереди был брис,

потом дни рождения детей – не огорчать же их смертью,

а потом она как-то сказала, что уж и 94 отметит с детьми,

а потом...  

 

Время стало размывать её, как река размывает берег.

Недавно сказавшая мне, по-девичьи краснея:

«Знаете, доктор, это удивительно, но душа не стареет»,

всегда выглядевшая так, будто гости уже на пороге

замка – её половины двухместной палаты,

теперь она встречала меня то в халате, то лёжа в постели,

то позабыв надеть зубные протезы работы покойного мужа,

узнавала, что сегодня четверг, лишь по моему приходу,

её русский всё реже перемежался певучим идиш,

а её девочки – одной хорошо под, другой изрядно за семьдесят,

она вырастила их одна под колыбельный грохот войны,

в самом начале убившей их отца, за которого вышла в шестнадцать -

предпочитали ещё думать, что мама просто не хочет ...

Поэтому о жизни и смерти она говорила только со мной.

Пусть бы, – она говорила, – Бог услышал меня, нивроко,

и не мучал – за что меня мучать так долго,

если бы вы меня правда любили, то помогли б умереть.

Неужто, – спрашивал я, – вы хотите с того света видеть меня в тюрьме?

Нет, – отвечала она, – но больше я так не хочу.  

 

Однажды пришёл, а она в коме – подумал , что Б-г

услышал её просьбы и хочет забрать во сне.

Б-гу – Б-гово, а медицине удалось её откачать.

Правда, она потеряла зрение и поселилась в постели.  

 

Её девочки дважды в день приезжают с бульоном,

всё уже понимая, но – должны же они делать хоть что-то.

Я приезжаю по четвергам. Дайперсы и подушки.

Она витает во сне между этим миром и тем.

Беру за руку, что-то говорю или просто молчу.

Минут через двадцать она открывает невидящие глаза:

«Это Вы? Значит, сегодня четверг. Я знала, что Вы придёте.

Что со мной стало, Господи, что со мной стало».

Она уже не зовёт смерть, ибо спит в обнимку со смертью.

Она говорит мне об этом. И я, чтоб не сорить словами,

поглаживаю её руку, а она жалеет детей, которые так устали

возиться с её затянувшейся жизнью, и сама она тоже устала.

И наступает четверг, и я прихожу снова. Пока прихожу ...

А она всё дальше и дальше. И голос всё тише и тише.

Кораблик её души уплывает туда, где за горизонтом

океан этой жизни впадает в небесные веси и растворяется в них.

 

Её муж незадолго до смерти сказал ей: "Не беспокойся,

если на том свете мне будет плохо, я возвращусь".

Но он пока не вернулся...

 

---

---