©"Заметки по еврейской истории"
август 2008 года

Шалом Спивак


Такой хороший таможенник

Это была первая ночь в течение всей их жизни, когда Соня и ее муж Исаак ночевали в гостинице, а им было уже по 67. Где только не приходилось им ночевать! Он ночевал в окопах на фронтах войны и в прифронтовых госпиталях. Она, убегая от нашествия немцев с двумя детьми на руках ,7-ми летней Руфочкой и 4-х летней Ривочкой, ночевала то на телеге в поле, то на опушке леса, то в вагоне-теплушке. Вместе и порознь им приходилось ночевать в общежитиях, на работе, в больницах, в гостях у родственника. Но чаще всего они ночевали в своей квартире, в Вильнюсе, на узенькой улице Субоч. Ночевать же в гостинице как-то не приходилось. И только теперь, перед отлетом в Израиль, они взяли номер в гостинице аэропорта Шереметьево. Завтра самолет унесет их в Вену, а уж оттуда, с помощью Сохнута,* они доберутся до Израиля. Таким образом, это была их первая ночь в гостинице и одновременно последняя ночь в Советском Союзе.

В ресторане, если им вообще и приходилось когда-либо бывать, то крайне редко. Сегодня они ужинали в ресторане гостиницы вместе со старшей дочерью Руфой и зятем Лазарем, которые приехали вместе с ними из Вильнюса, чтобы проводить их в путь-дорогу и которые спят теперь в соседнем номере.

Они не были завсегдатаями ресторанов, но ресторан, как обобщающий образ, служил Исааку некоей мысленной точкой отсчета. Бывало, Соня подает к круглому столу, накрытому белой скатертью, бульон с пирожками, либо кисло-сладкий борщ с маленькими мясными галочками, либо густой рассольник. Исаак съест первую ложку, на лице его появится знакомое выражение блаженства, и он непременно спросит:

- Интересно, сколько должен стоить такой суп в ресторане?

Присутствующие (за столом обычно сидели Руфа, Лазарь, их дочь Эстер) ждут уж этого вопроса и кто-нибудь выдает готовый ответ:

- Ну, что вы?! Разве такой суп получишь в ресторане?

Такова была домашняя традиция. Есть же у евреев традиция постоянных вопросов и постоянных, готовых ответов, как например, «чем отличается эта ночь от всех ночей?»

Это был его, Исаака, способ похвалить Соню.

Соня лежала теперь в чужой кровати, упираясь головой в ее спинку, а локтем – в незнакомую подушку и прислушивалась к дыханию и легким похрапыванием Исаака в другом углу комнаты. По издаваемым им звукам она определяла, болит ли у него сердце. На тумбочке у его кровати были наготове валокордин, нитроглицерин…

Исаак вернулся с войны с грудной жабой, результатом двух его ранений, и с тех пор врачи и больницы стали постоянными спутниками его жизни, а в последнее время они особенно прочно вошли в его обиход, стали чем-то привычным, как чистка зубов или бритье бороды. Врач Соловейчик Фаина Михайловна навещала его почти ежедневно, проверяя его пульс (у него была аритмия: пульс то исчезал, то появлялся вновь), измеряя давление крови, снимая электрокардиограмму или ставя ему пиявки. Она то и дело отправляла его в больницу, находящуюся неподалеку, на той же улице Субоч, каких-нибудь 200 м от их дома. Это была церковь и монастырь, переоборудованные в больницу. Иногда Исаак лежал в палате-келье у высокого, узкого, стрельчатого, готического окна в толстой стене, но чаще его помещали в коридоре без окон в ожидании свободного места в палате. Больница эта стала его вторым домом. Тут он проводил наверно половину своего времени. Персонал больницы: медсестры, няни и даже уборщицы привыкли к нему и звали его по имени отчеству: Исаак Давидович.

Грудная жаба – это по-простому. Его болезнь имела более возвышенное, научное название, Angina pectoris. Исаак шутил:

- Не такой уж я привередливый, я бы вполне удовлетворился и обычной ангиной. Зачем мне этот pectoris?

Соня поворачивалась теперь с боку на бок. Сон никак не приходил. Она вспомнила, что днем у нее мерзли ноги, несмотря на оттепель и запах весны в воздухе. На дворе стояло начало марта. Она решила найти в чемодане шерстяные носки, пусть будут готовы на завтра. Шесть чемоданов заполняли все свободное пространство комнаты. Она определила те 2 из них, которые по ее мнению могли содержать ее носки, и открыла один из них. К счастью носки оказались именно в этом. Она аккуратно положила их на спинку стула, где лежали уже ее коричневое платье и розовая кофточка.

Соня присела удобно на кресло рядом с круглым столом, призадумалась и вздохнула характерным для нее глубоким вздохом: «о-о-о-й». Она вздыхала обычно в сидячем положении. Вздох ее сопровождал, по-видимому, воспоминание о перенесенной обиде, мысль о прошлых или грядущих бедах. А может быть, эти вздохи стали просто ее привычкой, и не связывались ни с какими воспоминаниями или мыслями. Во всяком случае, она ими облегчала душу. Казалось, что с каждым вздохом она сбрасывала камень со своей души. Домашние привыкли уж к ним; не замечали и не слышали их, как не слышали равномерный, хрипящий звук стенных часов. Да что часов! Они не слышали грохота проезжающих мимо их окон самосвалов и других грузовых машин. Эти машины проезжали буквально рядом с их окнами, казалось, они вот-вот заденут их. Окна дрожали им вслед. Присутствовавшие гости обычно удивлялись:

- Как вы тут живете при таком грохоте?

- А мы его не слышим.

Соня никак не могла привыкнуть к своей новой кровати. Отекшие и опухшие ноги мешали друг другу. Было трудно найти положение, удобное как для них, так и для ноющей поясницы и для побаливающей шеи – для всех вместе. Она думала теперь о предстоящей встрече с младшей дочерью Ривой, которая жила уже 2 года в Израиле. Вспомнила, как готовила их свадьбу с Пинхасом. Она тогда неделю не отходила от плиты. Шутка ли приготовить гефилте фиш, цимес, тейглах на 50 человек! Это было 15 лет тому назад. Ноги еще носили ее! Теперь они хорошо опухают, отекают, ноют, но плохо ходят. Перебирала в уме болезни их детей: свинку старшего Берале, корь младшей Гитале, грипп обоих вместе. Они жили в Каунасе, и Соня частенько приезжала помогать им, особенно, когда дети болели. Пинхас был серьезным, преданным отцом и мужем. Но он был упрям, негибок, требовал послушания не только от детей, но и от жены. Они говорили там с детьми по-литовски, и Пинхас часто повторял:

- Ash pasakiau**…

Эйн клейникайт!*** Он сказал! Старший зять Лазарь недолюбливал Пинхаса и так и прозвал его – «Ash pasakiau». Например, Аsh pasakiau собирается приехать или Аsh pasakiau сказал… Это прозвище прижилось и в Вильнюсе, на улице Субоч его называли Аsh pasakiau.

Сам зять Лазарь был вовсе не подарок. Потребовалась вся ее, Сонина, воля, терпение, благоразумие для того, чтобы сделать их совместную жизнь в этой квартире на улице Субоч сколько-нибудь приемлемой. Единственная их комната была разделена фанерной перегородкой надвое. Получились как бы 2 комнаты. В одной, узкой, спали Руфа с Лазарем; в другой, более широкой, угловой, с окнами, выходящими на 2 стороны, спала Соня с Исааком, а также находилась кроватка их первой внучки, Эсиньки, в которой они души не чаяли. В квартире не было никаких удобств. Туалет (если так можно назвать эту вечно грязную деревянную стойку с прорубленной дырой) находился на дворе. На кухне, на плите, отапливаемой углем, постоянно нагревалось ведро воды – для мытья посуды, для стирки пеленок, для купания Эсиньки.

Лазарь жил в другом, в своем воображаемом мире. Бывало, он поставит в проигрыватель, находящийся в их большой комнате, пластинку с симфонией Бетховена, а сам, с карандашом в руке дирижирует воображаемым оркестром. Он обращается то к смычковым инструментам слева от него, то к духовым, там впереди. Соня говорит ему:

- Лазарь, они обойдутся без тебя. Ты бы лучше взял коляску и вывел Эстер погулять. Ребенок подышит свежим воздухом, да и тебе это не повредит, смотри какая чудная погода стоит.

- Сейчас, вот уже финал начинается.

В финале он поет со всеми солистами и с хором.

- Лазарь, ты же их собьешь с тональности!

Куда там! Он должен довести симфонию до конца.

- Надеюсь, ты не станешь теперь помогать им складывать свои инструменты, и не пойдешь провожать их до автобуса.

- Нет, нет, я уже иду. Помогите, пожалуйста, одеть ее.

Они прожили под одной крышей 10 лет, шутка ли сказать! Вырастили Эсиньку ее, Сониной и Руфиной заботой и тревогой. Лазарь умел лишь насмехаться да иронизировать. Соня вспомнила историю с мацой. Мацу выпекали в Вильнюсской синагоге по индивидуальным заказам. Заказчик приносил муку и спустя некоторое время получал соответствующее количество мацы. Однажды Соня заказала мацу себе и Ривочке в Каунасе. Когда маца была получена, она пыталась сообщить об этом Ривочке по телефону, не называя при этом само слово «маца». Соня не сомневалась, что телефонные разговоры подслушиваются. И хотя не было ни в слове «маца», ни в способе его заказа или приготовления ничего антисоветского, но Соня не решалась произнести это сокровенное слово, береженного, как говорится, и Бог бережет. Получился примерно такой диалог.

Соня. А заказ мы уже получили.

Рива. Что? Какой заказ?

Соня. Ну, ты знаешь, это белое.

Рива. Какое белое?

Соня. Ну, квадратное, ломкое и хрупкое.

Рива. ??????

Соня. Ну это, с дырочками.

Рива. А! Маца!

Еще в начале разговора Соня затылком почувствовала, что Лазарь притих и весь превратился в слух. У него было ужасное чутье смешного. В конце он, конечно, разразился хохотом. А на завтра за обедом он обратился с вопросом:

- А знаете, сколько дырочек в этом хрупком материале?

И назвал какое-то число.

Да, 10 лет, как один день. За это время Соня привыкла к его шуткам, к его иронии и не обижалась. Пришел он однажды и рассказал, что встретил на улице Мессергисера. Мессергисер был одним из борцов за выезд в Израиль. Подумать только до чего дело дошло! Они устроили демонстрацию у здания Центрального комитета компартии! В другой раз они поехали в Москву и объявили голодовку в здании Центрального почтамта. Они передавали иностранным корреспондентам всякие протесты, письма, а те публиковали это в иностранной прессе. Кто мог подумать, что такое станет возможным при советской власти! Одряхлела, видно, советская власть. Нет на них Сталина.

Соня боялась произнести вслух в их доме имя Мессергисера, как суеверный боится сглаза, и указала Лазарю рукой на угол стены и потолка, где находился электросчетчик, имея в виду напомнить ему, что в доме имеется подслушивающее устройство. И что же наш герой? На завтра он пришел с сообщением:

- Я встретил Каценеленбогена, Трахтенброта, Цукерторта и Зоеркройта. Я сразу заподозрил, судя по всему их виду, что они вынашивают коварный замысел … пообедать в кафе Неринга, куда они и направили свои стопы. Мессергисера среди них не было.

Дошутится! Вот уже третий год они в отказе. Натерпелись, как следует. Его понизили в должности, а потом и вовсе уволили. С трудом устроился заново. Ходит постоянно на приемы: то в ОВИР, то к самому министру внутренних дел. Отказано, говорят, по режимным соображениям. Вот и весь сказ. Он стал подписывать разные протестующие письма. Недавно послал телеграмму Голде Меир с поздравлением к Рош Хашана, чем очень удивил служащую телеграфа. Сколько это будет продолжаться, и что с ними будет – никто не знает. Вот они и решили совместно с Ривочкой, что нам с Исааком надо отправиться в путь-дорогу, в Израиль, пока еще ноги нас держат кое-как. Через несколько лет мы совсем развалимся, нас нельзя будет ни отправить, ни оставить. Как говорится, ни проглотить, ни выплюнуть. Получается, что мы едем в Израиль не жить, а умирать. Жизнь прожита и прожита она здесь. Кто мог подумать, что в конце нашей жизни мы окажемся на перепутье? За нас теперь решают молодые, а нам – лишь бы не мешать и не быть обузой. Но в тот роковой момент, 22 июня 1941 года, когда мы с Исааком были молодыми, мы решали, и решили правильно. Мы немедленно схватили на руки детей, оставили дом со всем добром и пустились в дорогу. Это нас и спасло. А сколько решений было в пути и после, в эвакуации!

Рассказывают, что Моисей вел еврейский народ 40 лет по пустыне для того, чтобы старое поколение умерло и лишь новое поколение, не жившее в рабстве, достигло Израиля. Как видно заселение Израиля евреями требует жертв. Вот мы с Исааком и являемся  теперь такими жертвами. Мейле.****

Найдется ли только там врач для Исаака? Ему ведь нужен постоянный присмотр. Здесь все врачи его были евреями. Неужели в Израиле не найдется для него еврейского врача? А договориться можно на Идиш.

Ах, Боже, что творится! И кто заварил всю эту кашу? Неужели Мессергисер? Или, может быть, кто-нибудь повыше? Бедная Руфочка! Что станет с ней? С Лазарем? С детьми? Лазарь, несмотря на свои странности, все же стал своим. А как он подружился с Исааком! Водой не разлить! На даче, в Неменчине, играют в шахматы, по вечерам слушают Би Би Си, декларацию Сахарова и все говорят о политике. Он стал нам ближе особенно с тех пор, как они переехали в свою кооперативную квартиру, на улицу Жирмуну, где у них родился сын Давид, Додик. Лазарь говорил по этому поводу:

- Для того чтобы приблизиться, нам было необходимо сперва отдалиться. Такова диалектика.

Боже мой! Придется ли нам еще свидеться со всеми ими?

- Исаак, ты спишь?

- Нет, я считаю твои вздохи.

- Мои вздохи? Лучше бы ты считал свой пульс. Говорят, таможенники зверствуют, перебирают каждую вещь в чемоданах и даже заставляют раздеваться.

- Ну, раздевать нас им не составит большого удовольствия. А что тебя, Соня, беспокоит? Может, ты спрятала икону с росписью Рублева? Или, может быть, ты везешь бриллианты, что скрывала от меня всю жизнь?

- Все же неприятно, когда роются в твоем белье. Впрочем, не пора ли вставать? Уже светает.

Таможенник оказался пожилым мужчиной, не намного моложе их самих. Исаак предположил, что он, по-видимому, воевал еще на фронте с немцами, вполне мог быть его однополчанином. Но он постеснялся об этом спросить. Таможенник спросил, не везут ли они с собой недозволенных вещей: драгоценностей, произведений искусств. Попросил подписать декларацию. Он выбрал один из шести их чемоданов, попросил открыть его и лишь поверхностно проверил находящуюся там одежду и белье. Затем он поинтересовался, встречает ли их кто-нибудь в Израиле и, узнав, что встречает дочь, он спросил, устроена ли она, давно ли живет в Израиле, сможет ли помочь им, ее родителям. По всему было видно, что он сочувствует им. Он даже позаботился, чтобы носильщик погрузил их чемоданы на тележку.

Соня чувствовала, что этими добрыми, заботливыми словами последнего уже здесь служащего с нею прощается вся прожитая здесь, какая ни была, своя, привычная жизнь. Она знала также, что для другой, для новой жизни не осталось уже ни времени, ни сил. Она громко зарыдала. Исаак обнял ее:

- Ну что ты, Соня, не надо. Вот увидишь, их скоро выпустят, и мы опять увидимся.

Из Сониной груди вырвалось:

- Такой хороший таможенник!

Когда она вытерла слезы и оглянулась, она увидела там, где стояли провожающие, свою Руфочку и Лазаря. Глаза Лазаря улыбались знакомой, ироничной улыбкой. Она подумала, что наверно опять дала ему повод для насмешки. Но какое это уже имеет теперь значение? Между ними поднималась уже невидимая стена; другие, возможно, скажут, что опускался железный занавес.

Вскоре объявили посадку в самолет.

Примечания

* Еврейского агентства

** Я сказал (литовский)

*** Подумать только (евр.)

**** Ладно, так и быть (евр.)

 
E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 677




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer8/Spivak1.php - to PDF file

Комментарии:

Эдуард
Израиль - at 2013-06-23 19:27:10 EDT
Спасибо, порадовал. Чувствуется забытая атмосфера еврейского Вильнюса.
Фамилия в тексте должна быть Месенгисер, для рассказа это конечно не имеет значения, но т.к. речь идет о живых людях, а не выдуманных персонажах, желательно...