©"Заметки по еврейской истории"
август 2008 года

Елена Левенсон


21 августа 1968 года

 (40 лет спустя)

Из «Воспоминаний»

 

Чешская весна началась еще зимой - помнится, в январе 1968-го года сменилась партийная власть в Чехословакии, и вместо прежнего ортодоксального генсека Новотного пришел новый генсек – Дубчек. Был он рабочий парень, учился  в Советском Союзе, в ВПШ (Высшая Партийная Школа), и учили его марксизму, ленинизму, коммунизму,  всем прочим «измам» и единственно правильной политике Советского Союза. Но Дубчек не стал первым учеником.[1] Он не стал новым Готвальдом или Новотным, а напротив того, позволил дышать, думать и говорить. Может быть и потому, что был вынужден считаться с волей народа.

Весной 1968 года это притягательное, мирное и интеллигентное движение в Чехословакии набирало силу. Чехи хотели «социализма с человеческим лицом». Или даже коммунизма? – не помню. Тогда это показалось возможным. Тогда показалось, что коммунизм может существовать вместе со свободой слова.  В конце концов – ведь это только Слово. Все мы слушали Би-Би-Си, и радио Свобода, и надеялись.

Той весной и летом мы с Вадимом готовили статью для публикации в чешском англоязычном журнале Folia biologica. Журналы социалистических стран были хоть какой-то возможностью опубликовать свои данные на английском, выйти за пределы никому не доступной кириллицы. Подготовка была почему-то особенно мучительной – статью без конца переделывали, что-то убирали, что-то добавляли и, главное, с муками переводили её на английский язык. Работали летом на даче. Показывали английский текст нашей соседке Норе, хорошо владевшей английским, и она, как из мешка, доставала и рассыпала по статье охапки артиклей - неопределенных или определенных, в которых мы путались особенно. В июле уже получали «разрешение на вывоз статьи за границу» - долгий и трудный процесс, сначала разрешение в институте, потом через Минздрав и разные неизвестные цензурные организации. Вспоминаю, что если оформление поездок в соцстраны было значительно легче, чем в страны капиталистические, то статьи для публикации оформлялись с равными и томительными сложностями и для настоящего Запада и для журналов стран Советского блока. Послали статью в середине августа, и помню, у меня было какое-то глупое предчувствие: вот пошлём статью в Прагу, и тут наши (!) введут войска...

На самом деле, такая возможность витала в воздухе. Была памятна Венгрия 1956 года. И вместе с тем, казалось невероятным, что расправа может быть предпринята против такого мирного движения, каким была Пражская весна. Против всего лишь (!) – свободы слова!

Оказалось – возможно. Войска ввели 21 августа 1968 года. Конечно, по просьбе правительства Чехословакии – квислингов можно найти в любой стране. Просьба о помощи была без подписей, только потом узнали, что призыв подписали Биляк, Индра, Швестка и ....- других не помню, а надо бы помнить каждого! Теперь знаем – ввели полмиллиона войск, три армии. В совершенно мирную, никак не сопротивлявшуюся страну. «И танки идут по Вацлавской брусчатке, и наш бронепоезд стоит у Градчан...» - это позже скажет Александр Галич. Поначалу ввели ещё и войска других стран Варшавского договора, в том числе – немецкие. Потом кто-то всё-таки сообразил, что вступление немецких войск в Чехословакию вызывает слишком неприятные ассоциации, и войска ГДР вывели.

 

Прага, 1968

 

Какой это был день недели? Не помню. И первой своей реакции не помню. Помню, что, уже всё зная, ехала на электричке с Клязьмы на работу. Почему-то одна – Вадим остался на даче. Смотрела на пассажиров в поезде - все казались спокойными, словно ничего не случилось. Читают книжки, смотрят в окна. А мне нестерпимо, до удушья, хотелось кричать...

И на работе – молчание, кто что думает - неизвестно. Сказать что-то против – боятся, поддержать – стыдно. А молчание – непереносимо. Звоню в другую лабораторию к другу своему Юле С., она выходит в переулок, и здесь, на тротуаре Успенского переулка, мы, наконец, говорим друг другу, выговариваемся, выплакиваемся, выругиваемся – и становится немного легче. Как же важно человеку говорить, хоть друг другу, хоть вполголоса, иначе можно просто задохнуться! Юля знает больше меня. Ее муж – номенклатура, и вокруг Юлиной семьи – номенклатура, все их соседи на государственной даче - номенклатура. Юля «их» знает лучше меня и потому ненавидит больше. Тут она мне и рассказывает, что Дубчек учился с её мужем в ВПШ.

 

Александр Дубчек. 1968

 

В конференц-зале собирают митинг – осуждать, поддерживать, выражать гнев и восторг - всё как положено. Слава Богу – не 37-ой год, можно не пойти, этого мне уже точно не выдержать. Парторг института, Роза Александровна, тащит Юлю: «Ты бывала в Чехословакии, ты можешь рассказать...». Юля в ответ кричит: «Я расскажу! Я расскажу, что такое был Новотный, что он там выделывал!..». Роза уже сама не рада, что связалась, и оставляет Юлю в покое. И мы снова с ней в переулке, снова говорим – больше ни с кем не могу, а с ней могу.

Вечером на даче слушаем «вражьи голоса». Глушилки, которые одно время молчали, с 21 августа снова работают на полную мощность, в Москве ничего услышать нельзя, а на даче удаётся что-то разобрать. Голос Америки слышно лучше, чем Би-Би-Си, но они передают заседание ООН, длинные выступления, ненужные нам подробности, их так трудно разбирать через вой глушилок! Мы хотим знать факты – что там, в Праге, делается сейчас?  Другое дело - Би-Би-Си. Умница Анатолий Максимович Гольдберг: «Мы знаем, что наши передачи у вас глушат, поэтому мы будем повторять одно и то же сообщение каждые 15 минут». Ощущение настоящего друга, понимающего, что нам нужно, хочется крикнуть ему «Спасибо, Анатолий Максимович!» И слушаем по несколько раз одно и тоже, пока не разбираем все слова. Слышим, что в Праге безоружные люди подходят к танкистам, пытаются усовестить, объясняют. Тогда ли или уже позже узнали, что кто-то из советских солдат или офицеров покончил с собой, не выдержав своей дикой роли жандарма. Люди вышли на улицы, но никаких насилий, никаких эксцессов. Чешская Армия участвует только своими радиостанциями. Армейских передатчиков много, они расположены в неизвестных местах, их долго ещё не смогут задушить. Так хотелось надеяться, что чехи каким-то чудом выстоят. Хотелось забыть, что «против лома нет приёма».

 

Прага, 1968

 

Помню выступления Зигмунда и Ганзелки, чешских автомобилистов, совершивших автопутешествие по Африке, рекламируя чешские автомобили Шкода. Потом они путешествовали и по Союзу, их хорошо принимали и рекламировали. И они выступают и призывают не душить мирную Пражскую весну.

В первые же дни узнаём, что всё Правительство Чехословакии арестовано и увезено в Москву: генсек Дубчек, президент Свобода, председатель Народного Собрания Смрковский. Слушаем – и на душе стыд, стыд, стыд! За страну и за себя. Ведь мы все молчим. Все молчат, вся страна молчит!

И вот узнаём от Би-Би-Си – не вся страна молчит! На 4-ый день после вторжения, в первое же воскресенье, 25 августа, нашлись герои – вышли на Красную площадь. Кто помнит их сейчас, кто  знает о них сейчас в России? Знают о восстании декабристов,  а этих героев, наших современников, вышедших с протестом на Красную площадь в момент позора своей молчащей страны – не знают.

Их было восемь человек. Три женщины – поэтесса Наталья Горбаневская,[2] филолог Лариса Богораз, двадцатилетняя студентка Татьяна Баева. Пять молодых людей – лингвист Константин Бабицкий, поэт Вадим Делоне, рабочий Владимир Дремлюга, физик Павел Литвинов, искусствовед Виктор Файнберг. С разных сторон они подошли к лобному месту, и ровно в 12 часов развернули приготовленные дома лозунги: «За вашу и нашу свободу![3] «Да здравствует независимая Чехословакия!»; «Руки прочь от Чехословакии!», «Свободу Дубчеку!». Всего на 1-2 минуты – их тут же хватают, бьют, рвут лозунги, заталкивают в подоспевшие машины. Наталья Горбаневская потом вспоминает реплики из толпы: «Это все жиды!», «Долой антисоветчиков!» и «Мы их освобождали! Мы их кормим! А они...» (это уже о чехах – впрочем, некоторые в публике принимали демонстрантов за чехов). Их отвозят на Лубянку, некоторых сначала – в милицию. Потом – Горбаневскую и Файнберга – в психиатрическую больницу на принудительное лечение, остальным – заключение, арест, ссылка на годы.

Какая-то часть тяжести с души снята – нашлись люди, сказали за всех нас, молчащих. Но самой мне все равно стыдно, и я еще пытаюсь оправдаться, говорю Вадиму: «Они могут, у них нет детей!». И очень скоро узнаем: у Горбаневской – двое детей, маленького, трехмесячного, она взяла с собой на площадь в коляске, второго - оставила дома. Так что не надо притворяться – всё равно бы я не вышла, всё равно я боюсь, я не могу быть героем.  «И нечего нам притворяться - мы ведаем, что творим» - это тоже потом скажет Галич.

До конца августа мы жили на даче, потому что вечерами и ночами можно было слушать «голоса», и прежде всего – Би-Би-Си. В сентябре пришлось переехать в Москву - у ребят начинались занятия в школе. И всё – больше нет возможности слушать радио, мы отрезаны от мира.

И всё-таки узнаём страшную весть (наверное, уже в январе 1969-го): Ян Палах, чешский студент, совершил акт самосожжения на Вацлавской площади. Отчаянный протест против оккупации. Сейчас там памятник.

 

Ян Палах

 

А советские газеты полны, как всегда, умопомрачительного, густого, совершенно бесстыжего вранья. Во-первых, советские войска введены по просьбе Правительства братской республики – для братской помощи. Помощь против кого? Против западных немцев, которые спят и видят, как бы снова захватить Чехословакию.  Во-вторых, у чехов вся эта болтовня о свободе слова, о коммунизме с человеческим лицом – это всё происки сионистов! Подсчитывают, сколько евреев среди чехов, подписавших какие-то призывы к реформам. Помню огромный подвал в Известиях – во всём виноваты евреи. И ведь действовало. Это так привычно, так обычно, так бессмысленно – но в России это всегда эффективно. Вспоминаю, как зашла к нам наша однокурсница Аня Гринфельд – и с порога: «хорошо, что ввели войска, а то бы западные немцы к нам, как по коридору...». Аня – хорошая женщина, хирург, занята по горло, слушать западные станции, да и самой думать – некогда, глотает ту отравленную пищу, которой пичкают каждый день. Говорить не могу – даю ей Известия: «Прочитай подвал». Читает. Потом говорит: «Ребята, извините – так была занята, ничего не читала». А я (про себя): «Хорошо, что ты еврейка, что бы я с тобой делала, будь ты русской!»

Спустя один-два месяца, точно не помню, был  хоккейный матч между советской и чешской командами. Я не люблю спорт и не болею за какие бы то ни было команды. Мне всегда кажется, что спортивные состязания пробуждают в людях самые скверные, самые дикие и низменные инстинкты. Даже англичане – казалось бы такая уравновешенная нация, или как принято говорить, «чопорные англичане» - на футбольных матчах превращаются в настоящих бандитов. Приметой соревнований в Советском Союзе всегда были пьяные на стадионах, бросание пустых бутылок куда попало, в том числе на головы зрителей. Кроме того спорт в Советском Союзе всегда был способом агитации за самую, самую, единственную в мире социалистическую страну. И международные матчи всегда сопровождались всплеском шовинизма.

Но советско-чешский хоккейный матч был тогда событием особым. Это было продолжением борьбы чехов за свободу. И мы, в том числе я, смотрели матч и отчаянно болели за чехов. А чехи сражались беспримерно. И выиграли! Потом в Чехословакии праздновали победу хоккеистов - ту победу, которая была им доступна в борьбе с полумиллионной армией, вторгшейся в их страну. Помню, что в ликовании чехов участвовал Смрковский – и его выкинули из Правительства.

21 августа 1968 года были окончательно похоронены дружеские чувства чехов к России. А ведь когда-то была настоящая, историей проверенная дружба. В Чехии после революции 1917 года поддержали русских эмигрантов, правительство Масарика организовало факультет для русских в Пражском Университете, давало стипендии русским студентам. В мае 1945 года в Праге как нигде больше встречали русскую армию - там советские войска пришли как настоящие освободители. А потом началось. Коммунистический переворот в феврале 1948 года. Я тогда была ещё школьницей, переписывалась с чешским школьником Милославом Зучеком. После февраля Зучек больше не писал. Потом - процессы Сланского и других «врагов народа» - в Чехословакии точно так же, как и в других соцстранах. И все-таки что-то еще оставалось от старой дружбы. В августе 68-го наступил конец. С этого времени весь соцлагерь стал врагом. Поляки не забыли ни давнее угнетение царской Россией, ни захват Польши в 1939, ни расстрел в Катыни, ни погубленное восстание в Варшаве в 1945-ом... Венгрия была залита кровью в 1956 году. Еще теплилась дружба с Болгарией, да восточные немцы (лучшие из них) были еще полны чувством собственной вины. 

Спустя 6 лет, в 1974-ом, мой сын Виктор с группой одноклассников поехал в Чехословакию. Поездка была организована через школу – это был обмен школьниками. Незадолго перед его поездкой к ним в школу приехала группа ребят из Братиславы. Родителям было поручено «создать семейную атмосферу», приехавших ребят приглашали домой. К нам приходил на обед мальчик-словак, общаться с которым было трудно, так как его русский был очень несовершенен (хотя в Чехословакии, как и в других соцстранах, дети в обязательном порядке учили «язык старшего брата»), а словацкий язык, хоть и родственный русскому, был мне непонятен. Английского мальчик не знал,  а немецкий у меня был в зачаточном состоянии. Но как-то общались.

В Братиславе ребята-москвичи поначалу пытались в магазинах, в кафе использовать русский язык – и встретились с открытой враждебностью. Постепенно перешли на английский,[4] и уже позже, в Праге, пользовались только английским. Русский язык стал языком врага. Так было через 6 лет после вторжения.

А через 28 лет, в декабре 1996-го, нам с Вадимом случилось быть в Швейцарии. Вадим поехал в командировку в Женеву для участия в Совещании ВОЗ, я с ним – за компанию. После Совещания решили проехать на машине по красивым местам, в том числе - из Интерлакена в Гриндельвальд, горнолыжный курорт, а оттуда на специальном поезде, идущим круто вверх в горы, к подножию Юнгфрау, в Кляйне Шайдегг. Вечером, уже на закате, сели в поезд, чтобы вернуться в Гриндельвальд, где оставили машину. Через несколько минут по вагону прошел кондуктор, и проверяя билеты, сообщил нам, что мы едем не в Гриндельвальд, а в обратном направлении, в Лаутербруннен...

Что делать? Спросить у соседей по вагону трудно – это немецко-говорящий кантон, и английский не помогает. Вдруг один из пассажиров обращается к нам на чистом русском языке - с небольшим акцентом - и предлагает книжечку с расписанием поездов, чтобы определить, как возвращаться. Благодарю и спрашиваю: «Откуда Вы так хорошо знаете русский?» - «В 68-ом ваши войска вошли в Чехословакию - пришлось учить русский». Ответ – как пощечина. Бормочу что-то – да, да, 68-ой год, ужасный год. «Особенно для нас». Что тут скажешь?! Что я не виновата?! В этот момент я  понимаю тех немцев, которые не были причастны к преступлениям нацизма, но все были прокляты миром за эти преступления. И потом – разве я не виновата?! Ведь я же не вышла на Красную площадь... И чехи не забыли этого преступления, хотя это было уже почти 30 лет спустя.

Чехи не забыли. Спустя много лет вышла книга Милана Кундеры – «Непереносимая легкость бытия». Про этот день. И про то, что испытали чехи потом. Подобно герою книги, известному хирургу, которого вышвырнули из клиники, а потом из Праги, и он в деревне занимался тяжелым физическим трудом. Кому-то удалось эмигрировать сразу, по горячему следу, пока снова не закрыли границу. Всего эмигрировало несколько сот тысяч! Когда среди американских иммунологов встречали чешские фамилии,  всегда думали – это после 1968-го он там? Знали, что запил горькую виднейший чешский иммунолог Штерцль, много раз бывавший в России. Ушел с должности главного редактора журнала «Folia Biologica» крупный иммунолог Гашек, не знаю его судьбы. В недобрый час послали мы с Вадимом свою злополучную статью в этот журнал. Прошло много времени, из журнала не было ответа.  Вадим послал в редакцию письмо, где в неопределенной форме написал, что не может нести ответственности за происшедшее. Статью напечатали – но это уже «на советских штыках».

Да, чехи не забыли и долго не забудут этот трагический день своей истории. А русские? А советские? Боюсь, немногие из молодого поколения знают про этот день. Эта не та история, которой учат в школах. И в отношении к чехам, боюсь, осталось привычное: «Мы их освобождали! Мы их кормили! А они!..»

И русская литература не отозвалась на это событие. Я спрашивала у знакомых  в России – не знают ли они что-нибудь из современной, уже свободной, неподцензурной литературы на эту тему? Нет, не знают. Уже не актуально? Есть книга Горбаневской «Полдень. Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади». Издана в Париже в 1970 году. А что в России? Я знаю только стихи Галича, написанные 23 августа 1968 года, за два дня до того, как восемь героев вышли на Красную площадь. Стихи о декабристах, о тех, кто смел выйти на Сенатскую площадь,  и о тех, кто побоялся. Но это – о нас, о тех днях:

О доколе, доколе –

И не здесь, а везде –

Будут Клодтовы кони

Подчиняться узде?!

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас –

Смеешь выйти на площадь,

Можешь выйти на площадь...

....В тот назначенный час?!

 

И в том же 1968 году – «Баллада о чистых руках»,  о тех, кто «умывает руки»:

 

А танки идут по Вацлавской брусчатке,

И наш бронепоезд стоит у Градчан!

А я умываю руки!

А ты умываешь руки!

А он умывает руки,

Спасая свой жалкий Рим!

 

Так Галич, один Галич, вышел на площадь, спасая честь русской литературы.

 

Примечания



[1] У Евгения Шварца в пьесе «Дракон» рыцарь Ланцелот говорит сыну бургомистра: «Всех учили, но почему ты был первым учеником, скотина?» 

[2] Издатель, автор и редактор первого выпуска «Хроники текущих событий» (самиздат 60-х годов).

[3] В девятнадцатом веке – лозунг в поддержку поляков в их борьбе за независимость против России 

[4] Они учились в так называемой «английской школе»

 

 
E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1097




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer8/Levenson1.php - to PDF file

Комментарии: