В феврале 2005 года редакция
балтиморского журнала «Вестник» обратилась к нам с просьбой прокомментировать
статью Юрия
Колкера «Гонфалоньер справедливости» о поэте Коржавине, предложенную автором для
публикации. Мы написали по небольшому эссе, и весь блок из трёх статей был
опубликован в «Вестнике» (№6 (369), 16 марта 2005 г.). К сожалению, этот номер
журнала не был представлен в Интернете. Между тем г-н Колкер опубликовал свою
статью также и в «Неве» (№6, 2005 г.), включая сетевую версию журнала. Эссе
Колкера может быть найдено по адресу:
http://magazines.russ.ru/neva/2005/6/ko24-pr.html.
В такой ситуации мы решили
предложить наши эссе-комментарии редакции сетевого журнала «Заметки по еврейской
истории» с тем, чтобы сделать их доступными читательской аудитории Интернета.
Сергей Баймухаметов (Москва), Борис Кушнер (Питтсбург)
4 июня 2008 г.
Редакция журнала «Вестник» ознакомила меня с
критической статьёй о Коржавине г-на Колкера. Статья эта вызывает у меня
сожаление и недоумение, тем большие, что работы Колкера читаю с давних
пор и всегда с интересом, воздавая должное и его огромной эрудиции, и острой
наблюдательности, подкреплённой столь же острым пером[1]. В
данном случае перо приобрело воистину разящую мощь, – а вот кого разить и
зачем, другой вопрос.
Вспоминаю московский переулок у Чистых Прудов,
свои 13-14 лет. Бесконечные дворы, соединённые запутанными переходами. В
соседнем дворе дома №2 компанией верховодит юноша лет 16-17. У него устоявшаяся
репутация хулигана. Хулиган, однако, проявляет большой интерес ко мне, посвящает
в тонкости светской дворовой жизни. При огромной (говорю это серьёзно!) разнице
в возрасте и «социальном положении» я изумляюсь и чувствую, что мне выпала
редкая удача. Мой старший друг оказывается почти что окуджавинским Королём:
однажды просит написать стихи своей девушке, что я тут же исполняю (не первое
ли моё любовное послание так появилось на свет?). С этого начинаются наши
разговоры о поэзии, скорее, его монологи. Однажды он говорит, что более всего
ценит стихи «старого Манделя-Коржавина». Так в мою жизнь входит Наум Коржавин,
и момент этот тут же на всю жизнь запоминается, уж и не знаю, почему. Сейчас из
2005 г. понимаю, что «старый Мандель» был тогда совсем молодым, это теперь его
восьмидесятилетие не за горами[2].
Г-н Колкер не жалеет высоких слов для общественной
роли Коржавина, называет его великим человеком и, выражаясь изысканно красиво,
именует его даже «гонфалоньером справедливости»[3].
Всё это сопровождается сокрушительной критикой Коржавина-поэта.
Скажу сразу, что не принадлежу к горячим
поклонникам Музы Коржавина и некоторые замечания Колкера признал бы в частной
беседе справедливыми. «Беранжерову поэзию», как таковую, не ставлю вровень
с лирикой, у последней, как мне кажется, больше причастности к вечному. Правда,
границу здесь толком не проведёшь. Вполне возможно, что современники
воспринимали Данте, как также (если не по преимуществу) и политического поэта.
Увы, на лирику Коржавина моё сердце почти всегда
не отзывается. Вполне возможно, что проблема здесь с моим собственным сердцем.
Надеюсь, Наум Моисеевич не обидится на эти откровенные слова: такова участь
всех сочиняющих и публикующих. Обращаться к публике со своими художественными
детищами, значит делиться Душой, делиться с другими Душами, а каждая Душа –
особенный мир, неведомый, беспредельный. Не всегда этот мир отзовётся
пониманием, волнением, сочувствием. У каждого из нас есть свои читатели и не-читатели. Соотношение численностей этих категорий меняется со временем, их
нелегко подчас оценить даже в настоящем, а будущее и вовсе нам не ведомо.
Мне также не по себе от активного прокламирования
христианства человеком по фамилии Мандель, человеком, вдобавок, со столь ярко
выраженным именно еврейским темпераментом[4].
Если уж применять эпитет «христианский» к нашей цивилизации, то гораздо
справедливее называть её «иудео-христианской», поскольку в теологическом,
духовном, философском измерении христианство дитя иудаизма. С моей точки зрения
дитя не слишком удачное, да ведь детей не выбирают, дело Б-жье. Я отношусь к
чувствам верующих христиан с огромным и сердечным уважением. Но, как еврей, всё
же не забываю о двух тысячах лет непрерывного духовного и кровавого физического
насилия, совершавшегося над моим народом от имени его дочерней религии. Такова
История, увы. Можно и нужно прощать, можно и нужно протянуть руку братства и
дружбы. Но забывать – нельзя, ни христианам, ни нам. Дорога в ад вымощена
беспамятством.
При всём этом я не могу подписаться под
разрушительным пафосом г-на Колкера, да и некоторые особенности его критики
представляются странными. Оставлю на совести уважаемого оппонента персональные
выпады. Не будем заглядывать вместе с ним в замочную скважину: какой лексикой
пользуется Наум Моисеевич в быту – не наше дело. Его эмигрантские
горести (кого из нас они миновали?) – также не тема для недоброжелательного
публичного обсуждения. Этимологические изыскания г-на Колкера вокруг слова,
называющего продукты известных физиологических отправлений, несомненно,
интересны, но к предмету дискуссии отношения не имеют. При всём благородстве происхождения
в цивилизованной письменной и устной речи этого слова всё-такиизбегают. Так что простим Коржавину грех
стыдливого троеточия. Остаётся то, что только и должно было быть в статье о
поэте: стихи. И здесь соображения Юрия Колкера, по-моему, малоубедительны. Вот,
например, приводятся известные строки Коржавина:
Меня, как видно, Бог не звал
И вкусом не снабдил утонченным
Я с детства полюбил овал,
За то, что он такой законченный.
Трудно в данном случаесогласиться с утверждением г-на Колкера, что первые
две строки четверостишия служат только «подставкой». В них очевидная ирония,
самоирония, они создают эмоциональный фон для решающего антиромантического
заключения катрена. Нет нужды говорить, чем чреват политический романтизм, и
сколько в нём художественного соблазна. Всем нам памятны вдохновенные,
удивительные строки, вроде того же когановского угла, илио смерти пионерки, или, скажем,о раздаче земли крестьянам неведомой Гренады.
Коржавин попытался дать поэтический ответ на эти трагические заблуждения
высокоталантливых детей страшной эпохи, и я ему за это благодарен.
Ещё менее правомерным представляется сопоставление
– по случайной игре фамилий
– Манделя (Коржавина) с Мандельштамом.
Юрий Колкер цитирует известные, чтобы не сказать
знаменитые стихи Коржавина[5]:
Мужчины мучили детей.
Умно. Намеренно. Умело.
Творили будничное дело,
Трудились – мучили детей.
(…) За что – обидные слова,
Побои, голод, псов рычанье?
И дети думали сперва,
Что это за непослушанье.
Они представить не могли
Того, что было всем открыто:
По древней логике земли,
От взрослых дети ждут защиты.
(…) Они хватались за людей.
Они молили. И любили.
Но у мужчин идеи были,
Мужчины мучили детей.
Я жив. Дышу. Люблю людей.
Но жизнь бывает мне постыла,
Как только вспомню: это – было!
Мужчины мучили детей!
Этим стихам противопоставляется выбранная «наугад»
первая строфа стихотворения Мандельштама:
Когда Психея-жизнь спускается к теням
В полупрозрачный лес вослед за Персефоной,
Слепая ласточка бросается к ногам
С стигийской нежностью и веткою зелёной.
Навстречу беженке спешит толпа теней,
Товарку новую встречая причитаньем,
И руки слабые ломают перед ней
С недоумением и робким упованьем.
Кто держит зеркальце, кто баночку духов, –
Душа ведь женщина, ей нравятся безделки,
И лес безлиственный прозрачных голосов
Сухие жалобы кропят, как дождик мелкий.
И в нежной сутолке не зная, что начать,
Душа не узнаёт прозрачные дубравы,
Дохнёт на зеркало и медлит передать
Лепёшку медную с туманной переправы.
1920
Конечно, интересные, загадочные, туманные строки,
волнующие как сновидения, которые вот-вот вспомнишь, и которые всё-таки
ускользают. Греческая мифология. Как жаль, что мы почти не прикасались к этой
великолепной главе культуры в школе… Зато о Павлике Морозове учили песни.
Психея, олицетворение человеческой Души, её часто представляли бабочкой. А
здесь в опасной близости ласточка[6], к
счастью слепая. И Персефона. Вспоминается знаменитое полотно неистового Данте
Габриеля Россетти. Его бессмертная возлюбленная Джейн Моррис – Прозерпина
(Персефона) с роковым гранатом в руке. И Сонет, выписанный в правом верхнем
углу полотна. Стихотворение Мандельштама, как камень, брошенный в озеро
культуры: идут кругами волны…
Вот другое прекрасное стихотворение совсем юного
Мандельштама[7]:
Истончается тонкий тлен –
Фиолетовый гобелен,
К нам – на воды и на леса –
Опускаются небеса.
Нерешительная рука
Эти вывела облака.
И печальный встречает взор
Отуманенный их узор.
Недоволен стою и тих,
Я, создатель миров моих, –
Где искусственны небеса
И хрустальная спит роса.
1909
И снова – изящно, изысканно тонко… Стиховеды,
вдобавок, находят уникальным размер этого стихотворения (сочетание двух пэонов)[8].
Замечательным поэтом был Мандельштам, но зачем
использовать его в качестве тарана против Коржавина? Зачем сравнивать вещи
заведомо разных эстетических категорий?
И если уж г-н Колкер заставляет меня выбирать
(никогда не пойму – зачем, почему, для чего), то, положив руку на сердце, как
человек своего времени, я окажу предпочтение горячему, переполненному болью, из
сердца идущему порыву Коржавина. В вечности, скорее всего, фиолетовые гобелены
с их тонким тленом и Психея со слепой ласточкой перевесят, но в моей уходящей
жизни строки Коржавина значат больше. Поделюсь с читателем ещё одним
стихотворением, внешне с другого «поэтического полюса». Арсений Тарковский,
«Бобыль»[9]:
Двор заполонила сорная,
Безнадзорная, узорная,
Подзаборная трава,
Дышит мятой и паслёном,
Шёлком шитые зелёным
Простирает рукава.
На дворе трава некошена,
С похорон гостей не прошено,
И бобыль один в избе
Под окошком с крестовиной,
Заплетённым паутиной,
Спит с цигаркой на губе.
Видит сон про птицу райскую,
Про свою вину хозяйскую
Перед Богом и женой,
Про невзбитую подушку,
Непочатую чекушку
И про тот платок цветной.
1977
Сердце болит от этих строк. Несколько скупых слов
и перед нами страшная трагедия. Трагедия двух человеческих жизней,
закончившихся в беспросветной тьме. А ведь была весна – и птицы райские, и
платок цветной для любимой...Весь
гибельный ужас российской деревни под большевиками... Политическое это
стихотворение или лирическое? Нет границы.
Что же касается технического совершенства, ни один
автор не выдержит рассматривания под микроскопом. Например, без всякого
увеличительного стекла очевидна неловкость четвёртой строки цитированного г-ном
Колкером стихотворения Мандельштама. Столкновение двух «с» подряд,
усугублённое, вдобавок, третьей согласной «т». Попробуйте-ка выговорить «С
стигийской». Можно также заметить, что прилагательное «прозрачный» встречается
слишком часто в сжатом пространстве шестнадцати строк (и, кстати, лес,
полупрозрачный в первой строфе, становится прозрачным в последней – ну, не
беда, могло измениться освещение). Слово «нежный» появляется дважды.
Придирчивый, недоброжелательный критик усмотрел бы здесь ограниченность
«эпитетного репертуара»... Рифмы «теням/ногам», «духов/голосов»,
«начать/передать», как, впрочем, и «причитаньем/упованьем» впечатляющими не
назовёшь и т.д., и т.п.
И насчёт выбора наугад. Точно также можно у
Мандельштама выбрать «наугад» следующие строки:
Что это? Гимн НКВД? Правда, рифма «по
жилищам/поищем» всё же не стенгазетное«навсегда/никогда», поинтереснее. С другой стороны, Пастернак искренне
увлекался Сталиным. Поэт был в данном случае «у времени в плену». Как и все мы,
в той или иной степени. Коржавин, как мне кажется, в относительно меньшей, чем
многие другие, и это достойно уважения. Вот такое «наугад» получается. Мой
собственный опыт с открыванием «наугад» книг Мандельштама печален. Многими
не-стихами оплатил он свои достижения. Оплакиваю участь этого поэта, бесконечно
благодарен ему за вечные строки, но ставить его «наугад» в пример тому же
Коржавину не решился бы.
Страсть, с которой развенчивается Коржавин-поэт,
меня огорчает и удивляет. Иногда может раздражать какой-то истерический,
языческий культ: к последнему, увы, склонна читающая публика. Но ведь и этого
нет: никто не объявляет рутинно Коржавина гением, не сравнивает с Пушкиным или
с Моцартом. Время скажет своё слово. Для нескольких поколений, включая моё
собственное, стихи и выступления Коржавина были значительным явлением. И
спасибо, поклон Вам, Наум Моисеевич, за это.
Переживут ли коржавинские стихи нас, – не берусь
судить. За какую святую истину сражается Юрий Иосифович? Истина, которая дороже
Платона, мне не по душе. Опасная вещь эта латинская максима, поставленная в
заглавие настоящих заметок[12]…
Много беды, бесчисленные слёзы стоят за нею…
