©"Заметки по еврейской истории"
август 2008 года

Иосиф Хибник


Детство

(1923-1941 годы)

 

Из книги "Штрихи"

 

I.1 Раннее детство

Я появился на свет нежеланным ребенком. У моих родителей к этому времени уже была дочь, папина любимица, Сарра (4 года) и сын, мамин любимец, Мося (1 год и 2 месяца), поэтому появление еще одного ребенка было как бы ни к чему. Но мое решение родиться было твердым и окончательным, и 21 марта 1923 года в 3:30 ночи я, без помощи акушера, за которым побежал мой папа, появился на свет. Хотя родился нежеланным, я никогда не чувствовал себя нелюбимым.

Первый год своей жизни я, конечно, не помню. Первые мои воспоминания, даже не воспоминания действий, а воспоминания ощущений, относятся, очевидно, к двухлетнему возрасту.

 

Папа  и его старшая сестра Вера. 1899 год

 

Заболел корью мой брат Мося и следом за ним Сарра. Чтобы уберечь меня, мама решила отнести меня к бабушке (папиной маме), которая жила с мужем, дочерью и тремя сыновьями в собственном доме, недалеко от нас (четыре-пять кварталов на нашей же улице – Красноармейской). Когда папа ушел, оставив меня у бабушки, я устроил такой концерт, что им пришлось вскоре отнести меня домой. Даже сейчас я помню ощущение непривычного для меня тепла. Маме ничего не оставалось делать, как положить меня среди заболевших детей (отдельной постели у меня не было). Я, конечно, заболел, но выздоровел раньше всех.

Следующие два воспоминания относятся к дачному периоду. Несмотря на то, что папа работал на заводе «Транссигнал» рабочим (правда, высококвалифицированным), а семья наша состояла из пяти человек, он имел возможность в период НЭПа обеспечить наше проживание на даче в течение всего лета.

Когда после работы папа приезжал к нам на дачу, мы его встречали на станции Боярка. Я очень боялся паровозного свистка. Обычно мама приносила меня на руках, и я помню, как прижимался к маме, когда раздавался свисток. Еще я помню, как мы, дети, вышли с папой в сад, расположенный за домом нашей хозяйки, прошли через него к озеру, и папа катал нас на лодке.

Все остальные воспоминания этого периода я буду рассказывать со слов моих родителей.

 

Справа налево: папа, его братья Аарон (пропал без вести), Ишика (Евсей) – инвалид войны.

 

Мои родители рассказывали, что я был очень тихим и спокойным ребенком. Настолько спокойным, что они однажды меня «потеряли в квартире». Долго искали, пока не обнаружили спящим в углу за шкафом. Но однажды они действительно меня потеряли.

Мама вышла со мной погулять на улицу. Я просил ее пойти в парк, но она встретила подруг, заговорилась и забыла про меня. Видя, что на меня не обращают никакого внимания, я решил идти в парк сам. Парк находился на нашей же улице, но необходимо было перед входом в него перейти через большой перекресток возле Бессарабского рынка. Я прошел весь квартал, но, дойдя до перекрестка, испугался и расплакался.

Мама, заметив пропажу, начала искать меня. Соседи также подключились к поиску.

В это же время вокруг меня собралась толпа, подошел милиционер, взял меня на руки и понес в участок. Когда он проносил меня мимо моего дома, я, заметив маму, начал плакать и звать ее, но милиционер не захотел отдавать меня маме без документального подтверждения, что я ее сын. Мой плач и протянутые к маме ручки были для него меньшим доказательством, чем бумажка с печатью.

Еще один эпизод, относящийся к четырех-пятилетнему возрасту, в котором я проявил склонность к «коммерции». Папа дал мне тринадцать копеек (десять копеек – маленькая монета, три копейки – большая монета), и послал купить пачку папирос (ларек находился в нашем подъезде, и продавец знал нашу семью). Долго я не возвращался, а затем пришел домой с охапкой пустых катушек от ниток. Бросил катушки на пол и сообщил, что маленькую к’апеечку (я не говорил букву К) я потерял, а на большую к’упил у Мишки к’атушки (катушки). Через некоторое время соседи нашли маленькую копеечку и принесли папе, а Мишка вернул большую копеечку и забрал свои катушки. Таким образом, потерь я не понес, но и прибыли тоже не получил.

Такая «коммерция» характерна для меня на протяжении всей моей жизни.

Поэтому я никогда больше не пытался заниматься коммерцией, понимая, что коммерсант из меня может получиться такой как в анекдоте:

- Абрам, чем ты сейчас занимаешься?

- Я? Что ты спрашиваешь! Я открыл свое дело!

- И что же ты делаешь?

- Я покупаю яички, варю их и продаю.

- По какой цене ты их покупаешь и по какой продаёшь?

- Покупаю я по рублю двадцать за десяток, а продаю вареные тоже по рублю двадцать за десяток.

- Что же ты с этого имеешь?

- Что за странный вопрос! Считай!

Во-первых, я имею навар!

Во-вторых, я всегда имею свежую копейку!

И, в-третьих, я стою у дела! ( Как теперь говорят, имею свой бизнес.)

Вспоминая детские годы в связи с подготовкой этих записок, я заметил, что некоторые черты моего характера в течение всей жизни не менялись. Приведу несколько примеров.

 

Папина сестра Вера, её дочь Лиза (Вера с матерью, дочкой и сыном погибли в Бабьем Яру). Справа папин брат Хонка (Ефим) – пропал без вести.

 

Со мной сегодня очень легко договориться по-хорошему и ничего невозможно добиться от меня силой. И так было всегда. Однажды, в четырехлетнем возрасте, мама налила мне чашку чая и всыпала в неё две ложечки сахара. Мне этого показалось недостаточно, и я попросил добавить. Мама поругала меня, и затем добавила немного сахару. Однако «конфликт» уже начал набирать силу. Я заявил маме: «Не цладко» (не сладко). Мама добавила ещё немного сахара. Меня это не удовлетворило. Затем она всыпала почти полстакана сахара, и я опять сказал, что не цладко. После того как мама пошлепала меня, я поплакал, а когда успокоился, сказал: «И все равно не ЦЛАДКО!»

 

Мои мама и папа после свадьбы. 1918-ый год.

 

Еще несколько примеров, подтверждающих правильность моих наблюдений.

 Одно время у меня на фронте командиром батареи был капитан Анисимов. Очень трусливый и злой человек. Однажды он довел меня до того, что я высказал ему всё, что о нем думаю, и, рискуя жизнью, покинул батарею. За уход с батареи во время боя могли и расстрелять. Я пришел в штаб дивизиона и заявил, что служить у Анисимова не буду. В штабе пошли мне навстречу. Они, очевидно, понимали, кто есть кто. Но рисковал я очень сильно.

А может быть, меня спасло и то, что на батарее, кроме меня, никто не умел вести артиллерийский огонь. Не умел вести огонь, конечно, и командир батареи Анисимов. В данной ситуации дело усугублялось еще и тем, что так как наблюдательный пункт находился в заболоченном лесу, вести огонь приходилось с вершины высоченного дерева. А охотников залазить на дерево, обстреливаемое противником, да ещё умеющих вести артиллерийский огонь, найти было нелегко.

Правда, без последствий для меня это не прошло. Мне задержали присвоение очередного звания и уничтожили наградной лист.

Когда мама интересовалась, что я хотел бы поесть, у нас с мамой происходил следующий диалог:

- Китайчик, что тебе дать поесть? Может быть, жареную картошку?

- Что хочешь, то и дай. Что есть, то и дай (без воодушевления)

- Может быть, дать манную кашу?

- Что хочешь, то и дай. Что есть, то и дай (еще скучнее и медленнее )

- Может быть, дать хлеб с маслом?

 Быстро и очень весело:

 - Что хочешь, то и дай. Что есть, то и дай.

В детстве я очень любил есть хлеб, намазанный маслом, затем сливовым повидлом и посыпанный сверху сахарным песком. Обычно я просил маму дать мне «Хлеб ц маслом и ц повидлом и ц пецоком».

Мама прозвала меня «Китайчиком» в раннем детстве из-за моей любви к показу всевозможных фокусов и из-за того, что я любил удивлять членов семьи

По поводу моего прозвища «Китаец» могу сказать, что до войны и даже после войны все во дворе ко мне обращались только по этому прозвищу. Я охотно отзывался на него. Витька Дитковский даже придумал двустишье: « У китайца на лице – треугольник АБС» Я после травмы имел на лбу шрам в виде треугольника.

Умение найти выход из любого положения я продемонстрировал в четыре года.

Я очень любил клюквенный кисель. Моя мама подавала его к столу в плоском блюде, а затем разливала каждому в чашку. В блюде обычно оставалось немного киселя. Я, очевидно, считал, что это непорядок. И вот однажды, когда все после обеда вышли из комнаты, я каким-то образом стащил это тяжелое блюдо со стола (удивительно, что я не разбил его), затащил под стол и навел, с моей точки зрения, порядок. Задача была выполнена.

 

Автор с сестрой и братом. Конец 20-х годов.

 

 Еще один пример того, как некоторые черты моего характера в детстве и в настоящее время очень схожи.

 Я хорошо помню, как однажды мама, одевая меня, заменила отсутствующую пуговицу булавкой. Несмотря на то, что я был очень маленький, это вызвало у меня недовольство. Вот и сегодня я, любитель всего нового, изобретатель по натуре, остаюсь педантом, когда дело касается пользования существующей одеждой, эксплуатации машин или выполнения существующих правил.

Я считаю, что свои мозги надо включать тогда, когда ты создаёшь что-то новое. А в существующих изделиях или правилах за меня подумал их создатель. Некоторые женщины, конечно, могут со мной не согласиться, так как для них подбор элементов одежды является творческим процессом. Но для большинства людей, я считаю, тратить мозги на выполнение действий, предусмотренных в конструкции изделия, так же нерентабельно, как говорить неправду. Всегда надо помнить, что ты говорил по этому поводу в прошлый раз. Да еще постоянно бояться разоблачения.

Я родился в доме номер одиннадцать по улице Большая Васильковская, позднее переименованной в Красноармейскую, двадцать первого марта тысяча девятьсот двадцать третьего года в квартире номер шестьдесят девять по улице Красноармейской в семье Наума Соломоновича (1898 года рождения) и  Евы Львовны (1900 года рождения). Папина семья состояла из мамы – Маши, отца – Соломона, папиной сестры  Веры и трех его братьев – Ишики, Аарона и Хонки. Жили они в собственном доме по улице Красноармейской, в нескольких кварталах от нас. Приехала семья папы из Белоруссии (местечко Речица или Уречье) ещё до моего рождения. Когда точно они приехали - не знаю. Мой дедушка по специальности был столяр. Папина мама – Маша,  сестра – Вера и ее двое детей погибли в Бабьем Яру, а братья Аарон и Хонка «пропал без вести». Неизвестна судьба и моего брата Моси. Мы получили сообщение командира части, о том, что Хибник Шолым (Мося) был ранен и отправлен в госпиталь. На дальнейшие запросы мы неизменно получали ответ: «В списках убитых и пропавших без вести не значится».

Во дворе у них стоял большой сарай, в котором они когда-то держали коров. Вся семья смотрела коров, а дедушка развозил молоко по городу. В мое время коров в сарае уже не было. В нем стояли токарные станки, на которых работали папины братья.

Мамина семья уехала в Филадельфию, я думаю, в промежутке между январем 1922 и мартом 1923 года. Я пришел к такому выводу на основании семейных преданий: мама часто рассказывала, как ее мама любила возиться с Мосей и никогда не говорила о моих с бабушкой отношениях.

Мамина сестра Соня вышла замуж за американца Макса .Родштейна. В тяжелые 30-е годы именно он помогал нашей семье, высылая посылки и боны для Торгсина. Я помню, когда родители приходили из Торгсина, у нас был праздник.

 Торгсин – это специализированный магазин, где продавали продукты и промтовары только за иностранную валюту и за золото. Это был один из способов приобретения Советским правительством денежных средств для финансирования бурно развивающейся социалистической промышленности. В это время родился такой анекдот. Еврей с золотыми протезами стоит у витрины Торгсина и рассуждает: «Что делать? Не сдавать зубы в Торгсин – что я буду кушать? А если сдать их в Торгсин, то чем я буду кушать?»

Ещё одним способом приобретения средств для развития промышленности было насильственное изъятие золота у населения. Делалось это следующим образом: Вызывают подозреваемого, у которого, по умозаключению работников правоохранительных органов, может быть в наличии золото, сажают в камеру и держат там до тех пор, пока подозреваемый не отдаст золото государству. По этому поводу в то время ходил анекдот. Вызывают Абрамовича в органы и обращаются к нему:

- Понимаете, наше Государство решило построить Днепрогэс, а денег на строительство не хватает. Как МЫ считаем, у Вас есть золото. Вы, как сознательный товарищ, должны помочь Государству.

Абрамович отвечает:

- Понимаю, но не могу принять решения, не посоветовавшись с женой.

Его отпускают к жене с условием, что через день он вернется c положительным ответом.

- Что сказала ваша жена?

- Что когда нет денег, то не надо строить!

Однажды папин знакомый рассказывал, как его посадили с целью получения золота. Он рассказал, что в камеру поместили столько людей, что даже стоять негде было. Я тут же с детской непосредственностью спросил его: «А почему же вы сказали, что вас посадили?» Это моё замечание вызвало дружный смех.

В середине 30-х, когда связи с заграницей не поощрялись, переписка наша с родственниками, уехавшими в Америку, прекратилась. Приехав в США, я пытался разыскать их, но мне это не удалось.

По специальности папа был гравер, и ему домой приносили заказы. Правда, со временем ему пришлось эту практику прекратить, так как в этот период фининспектора развили очень бурную деятельность. Можно было быть обложенным таким налогом, который никогда бы не выплатить.

Таким методом советская власть боролась с кустарями. В это время родился анекдот: Спрашивает фининспектор кустаря: «Почему вы всегда говорите "Добрый вечер", даже если встречаете меня утром?»

Кустарь отвечает: "Потому, что когда я вижу Вас, у меня становится "ТЕМНО В ГЛАЗАХ".

Столовая наша выполняла роль многофункциональной комнаты, точно как в анекдоте: Американский рабочий, показав нашей делегации свою квартиру, состоящую из гостиной, детской, столовой, спальной, комнаты для детей, спросил у членов делегации: «А как у вас?» Наши ответили: «У наших рабочих есть все то же, но только без перегородок».

Папа работал на заводе «Транссигнал» лекальщиком, а мама была домохозяйкой.

В этот период я продемонстрировал, как крепко умею спать. Однажды мама вышла в магазин, а я уснул. Долгий стук в дверь и даже работа по взламыванию двери меня не разбудили.

Позже я демонстрировал такой же сон на фронте. Во время бомбежек, обстрелов я прекрасно спал в блиндаже. Командир полка часто говорил мне: "Немцы когда-нибудь украдут тебя".

 

Моя семья

 

Мой папа закончил четырехлетнюю еврейскую школу и начал работать учеником в мастерской по шлифовке зеркал. Работа была тяжелая и для него бесперспективная. Папа рассказывал, что зачастую целый день шлифуешь зеркало, вдруг подходит мастер и на поверхности его царапает крест. Это означает, что работу надо начинать сначала. В один из таких моментов отец не выдержал и оставил эту работу.

Затем он поступил на работу учеником гравера. Работа гравёра пришлась ему по вкусу, и он быстро овладел ею. Эта специальность стала его основной на всю жизнь. Работая на заводе «Транссигнал», он приобрел вторую специальность – слесаря-лекальщика.

В начале двадцатого века вся папина семья эмигрировала в Палестину. Папе в Палестине нравилось, и он хотел остаться там. В Палестине было много граверной работы. Но остальные члены семьи работу найти не смогли, и все вернулись домой.

Сколько я помню, папа всегда вечерами работал. Он выполнял граверные работы, наносил рисунки на платки, отливал оловянных солдатиков и шахматные фигурки и делал многое другое. Ему фактически приходилось работать на двух работах (утром на заводе, а вечерами дома), чтобы содержать семью.

Но Советское правительство решило, что кустарь мешает движению страны к коммунизму, и повело решительную кампанию по уничтожению его.

Конечно, когда папа перестал подрабатывать по вечерам, наша семья реально почувствовала, что она вместе со всей страной двинулась по направлению к коммунизму. Если в начале тридцатых годов мой старший брат Мося, узнав о некоторых постановлениях правительства, спросил родителей: «Как мы теперь будем жить без белого хлеба?», то теперь мы стали жить без достаточного количества черного хлеба.

Папа вечером приносил с работы буханку хлеба на всю семью. Наш рацион состоял в основном из хлеба. Например, мой завтрак состоял из хлеба и соленого огурца. Чтобы выпить утром рыбий жир, который прописали мне врачи из-за слабого здоровья, мне требовалось закусить его соленым огурцом. Таким образом, на завтрак мне оставался только кусочек хлеба.

Насколько я знаю, вопросы снабжения населения продовольствием в Советском Союзе после тридцатого года, всегда оставались проблемой. Конечно, были лучшие и худшие годы, но обилия продовольствия у нас в Союзе после тридцатого года никогда не наблюдалось.

В эти годы, выходя утром в школу, я часто видел в подъезде нашего дома умерших от голода людей. Мне лично приходилось несколько раз голодать.

Первый раз дома в тридцатые годы.

Второй раз я голодал на фронте под городом Белый в тысяча девятьсот сорок втором году. Осенью мы прошли двести километров по гати, которую настелили саперы, от станции Селижарово до наших боевых позиций перед городом Белый, и закрепились на них. Так как морозы в тот год долго не приходили, гать ушла под воду, и мы остались отрезанными от основных сил. Два месяца нам не привозили продукты. Мы питались лошадьми, которые дохли из-за отсутствия фуража. Да и дохлых лошадей было недостаточно.

Через два месяца завезли продукты, но забыли завезти соль. Без соли пищу есть очень трудно (почти невозможно).

В это время я наблюдал прелюбопытную картину. Захожу как-то в блиндаж к моим солдатам и вижу, что два солдата (старый и молодой) едят суп из одного котелка. При этом старый всё время подсыпает соль в свою ложку. Я сначала не сообразил, что он делает, но затем стало ясно: он просто не хотел делиться солью.

Третий раз я голодал под Локней в 1943 году. Весенние воды снесли все переправы через речку Локня, и мы остались без продовольствия. Лошадей у нас уже не было, так как наш полк перешел на механизированную тягу. Нам пришлось питаться картошкой, оставленной с прошлого года в земле. Мы пекли из неё «картофельно-песочные блинчики».

И, наконец, четвертый раз я голодал опять дома, когда после войны поступил учиться в институт. Мы сдавали в столовую института продовольственные талоны и получали один обед в сутки. Обед состоял из тарелки супа (в основном, воды) и котлеты (в основном, хлеба). Дома тоже нечего было есть. Помню, чертишь всю ночь (я поступил в институт в октябре и, чтобы догнать упущенное и сдать сессию в декабре, приходилось ежедневно дома работать до пяти часов утра), а есть в доме ничего не было, хоть шаром покати. Отщипнешь граммульку от половины килограмма хлеба, оставленного на завтрак для семьи в семь человек, и продолжаешь работать.

Спасали меня семечки, которые стоили, к моей радости, десять копеек стакан. Это до реформы. А после реформы, которая увеличила покупательную способность рубля в десять раз, они стоили уже тридцать копеек, т.е. в тридцать раз дороже. Так что и семечки уже не могли спасти. Но я немного забежал вперед.

С родителями у нас были хорошие, ровные отношения. Папа нас никогда не наказывал, за исключением экстраординарных случаев.

Например, однажды папа оставил на столе махорку, и Мося предложил закурить. Мы сделали по закрутке и выкурили их. Потом сделали по второй, закурили – и здесь появился папа. «Что за дым в доме?» – спросил он. «Мы жгли спички», - ответил Мося. Папа ударил Мосю, а я сбежал. Таким образом, я избежал наказания. Правда, после этого случая мы перестали курить.

А до этого мы, несколько мальчишек, покупали пачку самых дешевых папирос «Мотор», поднимались на крышу большого дома и выкуривали её. Затем в аптеке покупали Сен-Сен, съедали его и смело шли домой. Курили мы, конечно, не по-настоящему, а только пускали дым.

Но папу мы всё-таки боялись, а маму никогда. Мама могла иногда ударить полотенцем, но это вызывало у нас только смех. Вообще, жизнь детей и родителей в нашей семье почти не пересекалась. Мы старались не огорчать друг друга, но жили каждый своей самостоятельной жизнью. Мы никогда не делили обязанности между собой, но они как-то естественно распределялись. Папа работал на заводе и подрабатывал по вечерам. Мама занималась приготовлением пищи, стиркой и починкой одежды.

Мама очень вкусно готовила. Обед она всегда готовила на один день и только порционно – по количеству членов нашей семьи. Запасов продуктов мама никогда не держала и за каждой мелочью шла на базар (благо он находился близко). Обед обычно мама подавала к папиному приходу с работы, примерно к шести часам.

Никакие наши просьбы дать обед раньше прихода папы не могли её заставить изменить этому правилу.

Сколько помню, только я в доме занимался ремонтом мебели, электроприборов, электропроводки, замков и мойкой окон. Я даже в восьмилетнем возрасте открыл собственный «бизнес» – изготавливал для соседей ключи для замков. Платили мне один рубль за ключ. В мастерской изготовление ключа стоило три рубля. Мои демпинговые цены на экономическое состояние мастерских, занимающихся изготовлением ключей, конечно, не повлияли, но соседи были довольны. Мося больше любил гулять с девочками. Он был добрый, хороший парень, любил девочек. Правда, они его тоже любили. У него была любимая шутка: «Солдат, ты девочек любишь? Люблю! А они тебя любят? Я их тоже!»

Быть может, он торопился жить, чувствуя свою скорую кончину. Мося погиб на фронте. Ему было всего девятнадцать лет.

Приведу пример, как папа учил нас честности.

Наш ужин обычно состоял из чая и бутербродов, за которыми Мося или я бегали в большой гастроном на улицу Ленина (два квартала от нашего дома).

Однажды я сбегал в гастроном, принес калач, колбасу и сдачу. Папа, проверив сдачу, нашел, что я принес сдачи больше, чем положено. Несмотря на поздний час (было около двенадцати часов ночи), он послал меня вернуть лишние деньги. Я, конечно, сбегал, но «лишних денег» не оказалось. Урок запомнился на всю жизнь.

Такое же отношение к чужому добру перешло и в нашу семью.

Как-то я с Аллочкой, будучи в Киеве, ехали на трамвае до конечной остановки. Когда мы выходили из трамвая, Аллочка обнаружила под сиденьем рубль. Так как в вагоне никого уже не было, она решила отнести рубль вагоновожатому, который сидел в отдельной кабине. Когда я объяснил ей, что это нелогично, так как вагоновожатый никакого отношения к этим деньгам не имеет, она вспомнила, что когда-то потеряла рубль, и этот рубль возместит ей старую потерю.

В общем, у нас была дружная семья, но когда я сравниваю её с семьёй, которую создали мы с Женей, то вижу некоторую разницу. В семье, которую создали мои родители, явно чувствовались два поколения – родители и дети. Это просматривалось во всех аспектах нашей жизни. У нас никогда не было общих друзей.

Я не знаю, чем это можно объяснить. Может быть, у них была другая философия жизни, а может, у нас был разный уровень образования и разные жизненные интересы.

Мой папа учился в хедере (еврейская религиозная школа), а мама нигде не училась. Папа много читал и был, для своего времени, достаточно образован. Его письма отличались очень хорошим (юридическим) слогом. Мама много читала (в основном, любовные романы) и немного умела писать. Она очень любила театр и часто отправлялась туда с подругой, захватив с собой большие платки для того, чтобы хорошо поплакать.

 Женя и я вместе с нашими детьми создали семью как бы одного поколения. Мы вместе учились, вместе отдыхали, у нас были и есть общие друзья. Друзья наших детей приходили к нам даже тогда, когда наши дети отсутствовали. Иногда приезжали к нам на дачу.

Наши дети любили, да и сейчас любят знакомить нас со своими новыми друзьями и рады, если мы находим с ними общий язык.

Не изменились отношения в семье и с появлением внуков. Несмотря на то, что разница в возрасте между старшим членом семьи, т.е. мной, и младшим, т.е. Ирой, составляет шестьдесят лет, мы остаемся друзьями и можем вести беседу на любую тему. Мне очень хотелось бы, чтобы наши внуки продолжили эту традицию в своей дальнейшей жизни.

 

I.2. Школьные годы

В тысяча девятьсот тридцатом году мне исполнилось семь лет, и родители решили отдать меня в школу. В то время в школу принимали с восьми лет, но родители решили, что к следующему учебному году мне исполнится уже восемь с половиной, и я буду переростком. Но в этот голодный год я оказался настолько слаб, что пришлось забрать меня из школы через два дня после начала занятий. Таким образом, моя школьная жизнь началась в сентябре тысяча девятьсот тридцать первого года.

Когда мама, перед поступлением в школу, вела меня в приёмную комиссию, то говорила: «Если тебя спросят что-то по-еврейски, скажи, что ты не понимаешь». Я действительно не знал еврейского языка, но отдельные слова понимал.

В то время формировались национальные школы, и комиссии подбирали детей для них. Но, как и многие другие начинания, это тоже было мертворожденное дитя. Эти школы вскоре закрыли, и правильно сделали, так как до их создания не была проведена предварительная организационная работа. Не были подготовлены специальные школьные программы, не были подобраны кадры. В результате эти школы влачили жалкое существование.

 

Автор с сестрой и братом.

 

Мой сосед Мишка-грек (ассириец по национальности), который ходил в такую школу, рассказывал, что они приходили в школу, ложились на парты и спали. Где был Мишка-грек во время войны, я не знаю, но знаю, что после войны он, как и большинство его соплеменников, работал чистильщиком обуви в специальных точках, установленных на улицах Киева. Однажды, после войны, я встретил его. Он был очень озабочен. Дело в том, что он собрался жениться и искал, где бы достать десять тысяч рублей для калыма. Для нас это была фантастическая сумма. Помочь ему я, конечно, не мог, но подумал тогда: «Мне бы твои заботы».

Сейчас я думаю, что уже тогда появились признаки распада Советского общества. Мы росли в одной стране, воспитывались в советских школах, пионерских лагерях, на одних и тех же фильмах, а результат получился разный.

Я к началу войны закончил десять классов школы, получил профессию слесаря-лекальщика на заводе, затем воевал четыре года на фронте и дослужился до звания капитана. После войны поступил учиться в институт и думал в то время, где бы достать кусок хлеба, чтобы утолить голод. А он почти не учился, неизвестно где был во время войны, работает чистильщиком обуви и ищет, где бы раздобыть десять тысяч рублей.

Вероятно, мы уже тогда жили в разных государствах. Я делал так, как меня учили в школе, в комсомоле, а он жил в соответствии с его собственной философией. Кто из нас оказался прав, показала жизнь.

Завучем у нас был «Дима бухой», он вёл физику, а Директором школы у нас был (фамилию забыл, но кличку запомнил) «свинопас», которого мы почему-то очень не любили. Имена и отчества их я забыл. Правда, потом директор школы оказался хорошим человеком. После войны он помог многим нашим ученикам восстановить школьные аттестаты. Мне обращаться к нему с такой просьбой не пришлось, так как мой аттестат чудом сохранился.

После эвакуации нашего училища в Саратовскую область (через месяц после начала войны), курсантам сообщили, что для получения повышенной стипендии требуется предъявить аттестат об окончании десятого класса. Я написал письмо Сарре в Харьков, куда она к этому времени была эвакуирована, с просьбой переслать мне аттестат. Пока письмо с аттестатом двигалось ко мне, поступил приказ командования о срочной отправке всего нашего курса на фронт. Я попросил одну девочку (дочь повара, работавшего в нашем училище), получить и сохранить мой аттестат. После того, как я узнал новый адрес эвакуации моих родителей и сообщил его ей, она переслала аттестат им.

Кажется невероятным, что в такое трудное время первого года войны письмо с моим школьным аттестатом не затерялось в пути.

Мы не имели теплой обуви, и зимой приходилось заматывать ноги газетой перед тем, как надеть ботинки.

В тысяча девятьсот тридцать четвертом году мы впервые участвовали в физкультурном параде, и нам выдали трусики и шелковые маечки. Более счастливых людей, чем мы, я думаю, в то время не было.

Как я уже писал ранее, наша семья жила в центре Киева, считалась среднеобеспеченной и вместе с тем не имела никакой радиоустановки, кроме папиного детекторного радиоприемника с наушниками. Когда папа слушал последние известия, в доме должна была стоять абсолютная тишина.

И вот «наверху» было принято решение, установить в квартире лучшего ударника завода «Транссигнал» Хибника Наума Соломоновича радиоточку (знаменитую черную тарелку).

По этому поводу в нашу квартиру пригласили много знаменитых людей, в том числе и артистов радиокомитета. Приготовили угощения. Были выступления представителей общественности и артистов. Выступала даже наша любимая артистка Лидия Лесная с детскими рассказами. Нас, конечно, из квартиры выгнали, и мы наблюдали за всем происходящим через окно. Я думаю, что эти воспоминания дают какое-то представление об условиях жизни в тот период и уровне развития нашего общества.

 

I.3 «В воздухе пахнет грозой»

Об этом периоде жизни в Советском Союзе написаны тысячи и тысячи книг художественной литературы, научных исследований, снято множество фильмов и поставлено пьес.

Очевидно, что ничего нового я рассказать не смогу, но мне хочется передать мои воспоминания о том времени, передать ощущения юноши, причастного к событиям тех дней. Юноши, чье поколение было предопределено на уничтожение. Разные источники приводят данные о количестве солдат тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения, воевавших и вернувшихся с фронта. Эта цифра колеблется от одного до трех процентов воевавших.

Я не уточнял, какая цифра из двух приведенных выше, больше отвечает действительности, но я точно знаю, сколько моих соучеников и товарищей погибло на фронте.

Передо мной несколько фотографий.

 

5-й класс 157-ой средней школы г.Киева 1936-й год.

 

Например, пятый класс пятьдесят седьмой школы. В центре сидит наш классный руководитель Иван Андреевич. Перечислю всех мальчиков класса слева направо:

Сидят в первом ряду: Олег Власов (погиб на фронте), Володя Перкин (погиб на фронте), Иосиф Хибник (воевал, остался жив), Вульфзон (погиб на фронте). [Имена и фамилии некоторых учеников я забыл, а заниматься поисками их здесь в Америке затруднительно. Поэтому я решил, для того, чтобы отличить настоящие фамилии от вымышленных, последние писать с двух первых больших букв.]

Сидят во втором ряду: Толя Мирошник (погиб на фронте), Илья Ройфе (не был в армии), Каретник (погиб на фронте), Сеня Смертенко (воевал, остался жив), Лусин ( погиб на фронте), Гохберг (не помню), Майка Бычков (не воевал), Лошин ( погиб на фронте ).

Стоят: Кручинин (погиб на фронте), Балицкий (погиб на фронте), Миля Резник (служил в армии), Миля Улановский (погиб на фронте).

Вот ещё одна фотография из киевской газеты: струнный квинтет выступает перед избирателями впервые избираемого Верховного Совета Советского Союза. Сидят: Иосиф Хибник (воевал, остался жив), Лева Штейнберг (не воевал). Стоят: Женя Лугинченко (погиб на фронте), Миля Лурье (погиб на фронте), Безя Кравец (погиб на фронте).

 

1936-й год. Выборы в первый Верховный Совет СССР.
Концерт на предвыборном собрании избирателей.
Фотография из газеты.

 

И в заключение фотография нашего класса, собравшегося через сорок лет после окончания школы. На этой фотографии очень мало мужчин из числа тех, которые были на фотографии пятого класса, а из числа воевавших только двое – Сеня Смертенко и Иосиф Хибник.

 

Ученики этого же класса спустя 45 лет. 1981-ый год, г.Киев Автор – крайний слева.

 

Это явно подтверждает, что наше поколение готовилось для уничтожения, и эти «планы», к сожалению, были успешно выполнены.

Я не хочу вникать, ради каких целей строились эти планы и стоили ли они таких огромных жертв, но знаю точно, что мое поколение было уничтожено. И не только мое.

В предыдущей главе я рассказывал, как в нашем доме устанавливали радиоточку – обыкновенную черную тарелку. Но я себе представить не мог, какой это был мощный инструмент агитации и пропаганды. Я думаю, что ничего равного человечество до сих пор не придумало.

Представьте себе, что ежедневно с пяти часов утра до часу ночи вы получаете целенаправленную информацию. Ни выходных, ни перерывов и никакой альтернативы.

Громкоговорители на улице, в общественных местах, на работе никогда не умолкали. Кажется, мы могли бы выключить радио дома. Но страх перед возможной войной, который в нас вселили, был столь велик, что мы боялись остаться без свежей информации даже на минуту.

Вот такой обработке наше поколение подвергалось с самого детства, в течение многих лет. Не случайно, что если в десятилетнем возрасте я думал: «Какой я счастливый человек, что родился в этой стране. У нас нет безработицы и не линчуют негров», то в юношеском возрасте я был уверен, что наше поколение появилось на свет исключительно для освобождения трудящихся всего мира от проклятого капитализма. Это видно из моего поведения в следующей ситуации.

Когда командир полка предложил мне перед отправкой полка на фронт остаться в запасном полку, я возразил ,сказав, что война скоро закончится, и я не успею побывать на фронте. Я себе не мог представить, что не выполню долга, предназначенного мне судьбой.

На воспитание нас в таком духе работали все имеющиеся у коммунистической партии средства массовой информации.

Киностудии снимали фильмы о героях гражданской войны, о героическом прошлом России и Союзных республик, о великих военачальниках. Об этом же ставились пьесы, и выпускалась художественная литература.

Сегодня мне вспоминается этот период, как период подготовки и ожидания войны.

Если проследить действия правительства в направлении увеличения количества рабочих дней в году, то увидим следующую картину. В начале тридцатых годов у нас была пятидневка. Мы, школьники, даже пели такую песенку: « Два гуляю, два больной, а на пятый выходной».

Затем была шестидневка. И, наконец, перед войной была введена семидневка, т.е. неделя. Правительство очень долго не решалось ввести семидневку, так как в этом случае опять входили в обиход такие слова, как воскресенье, суббота и другие, т.е. слова, напоминающие о религии. Но необходимость в увеличении количества рабочих дней заставило правительство пренебречь идеологическими соображениями и пойти на такой шаг.

В этот период было принято множество других законов, ужесточающих наказания за прогулы и другие правонарушения. Особо в этом плане выделяется закон, предусматривающий наказание за опоздание на работу.

Согласно этому закону, за опоздание на работу больше, чем на двадцать минут, полагалось лишение свободы на один год. Причем наказание вступало в силу немедленно. Многие тут же отправлялись в ссылку.

В то время рассказывали много случаев, когда люди, чувствуя, что не успеют вовремя прийти на работу, совершали хулиганский поступок. Наказание за хулиганство было в то время несоизмеримо меньшим, чем за опоздание на работу.

Силу страха перед этим законом однажды почувствовал и я. Чтобы попасть на работу, мне приходилось ехать на трамвае и затем идти несколько кварталов пешком. После выхода этого закона я обычно не шел на работу, а бежал.

В один из дней, чувствуя, что опаздываю, бежать необходимо было настолько быстро, что пришлось снять и выбросить на ходу часть одежды, мешавшей мне бежать.

Наша страна того времени представляется мне как большой призывной пункт. По всей стране строились парашютные вышки, где каждый желающий мог отрабатывать мастерство в прыжках с парашютом и воспитывать в себе волю и мужество. Открывалось много аэроклубов для обучения юношей и девушек летному мастерству.

 В этот период в Киеве появились артиллерийские спецшколы, в которых юноши проходили нормальный курс обучения десятилетней школы и военную подготовку. Выпускники этих школ имели преимущество при поступлении в военные училища. Для учеников спецшкол была введена специальная форма. В народе учеников спецшкол почему-то называли «бананами».

Становились популярными военизированные виды спорта. В этот период был учрежден значок «ГОТОВ К ТРУДУ И ОБОРОНЕ» – ГТО.

Как и во всем остальном, в выполнении норм на получение значка ГТО процветала показуха. Приведу один пример, правда, из послевоенного времени.

После войны был учрежден значок ГТО-2, для получения которого требовалось сдать нормы по большему, чем в ГТО, количеству видов спорта. Кроме того, сами нормы стали более высокими.

Однажды, будучи студентом института, я в разговоре с преподавателем физкультуры сказал, что неплохо прыгаю в длину с места. Он тут же пригласил меня в физкультурный зал и предложил прыгнуть. Я показал хороший результат. После этого случая мы ни разу не возвращались с ним к этому вопросу. Через некоторое время один из друзей при встрече поздравил меня со сдачей норм на ГТО-2. Я решил, что он шутит. Но когда я спустился в вестибюль итститута, то увидел список студентов, сдавших норму на значок ГТО-2, в котором, к моему большому удивлению, значилась и моя фамилия. При этом хочу сказать, что многими видами спорта, нормы по которым значились в перечне необходимых для получения значка, я никогда не занимался.

Некоторые фильмы той поры показывали, как знания, полученные в армии, помогают на гражданке. Например, в фильме «Трактористы» артист Крючков обучает молодых трактористов работе на тракторе. Он служил в танковых частях и в совершенстве овладел мастерством распознавать неполадки в работе мотора по звуку. Этому он хочет научить и молодых трактористов.

Некоторые художественные фильмы показывали военные маневры и реальные боевые действия. И конечно же, наши бойцы и командиры проявляли чудеса стойкости и героизма.

Одновременно внушалась мысль: «Мы войны не хотим, но если враг нападет , он будет разбит…» или « ….В случае войны мы будем воевать только на вражеской территории….». Например, в фильме «Истребители» артист Бернес поет песню «Любимый город может спать спокойно, и видеть сны, и зеленеть среди весны».

Все это так убедило наш народ в непобедимости Красной Армии, что даже самые большие пессимисты поверили.

Мой папа, в отличие от меня, не очень верил многому, о чем говорилось по радио и писалось в газетах, но и он поверил в наше военное превосходство.

В начале войны завод «Транссигнал», на котором папа работал, решили эвакуировать. Когда папа пришел домой для подготовки к отъезду, то сообщил, что они возьмут с собой минимум летних вещей, так как в ближайшие дни наши войска прогонят немцев и все смогут вернуться домой. Таким образом, наша семья оказалась в эвакуации, как говорят, «голой и босой». Это ещё раз показало, как общесоюзное враньё пагубно сказалось на каждой семье.

Может быть, вера в скорое возвращение повлияла и на то, что папа поддался уговорам его мамы, решившей, что в случае необходимости она будет эвакуироваться с семьей дочки. В итоге бабушка с дочкой и её двумя детьми погибли в Бабьем Яру.

Способствовало такой вере и то, что маршал Буденный, находившийся в этот период в Киеве, заявил, что он никогда Киев не сдаст.

Многие юноши в тот период поступали учиться в военные училища, летные школы и академии.

Например, я с детства мечтал быть хирургом, но подал документы не в медицинский институт, а в Ленинградскую морскую медицинскую академию. Для поступления в академию я даже сделал «подлог», не понимая по своей наивности, что он раскроется сразу по приезде в академию.

Я попросил моего товарища пройти вместо меня проверку зрения, так как мой левый глаз видел не очень хорошо. Я не знал, что справка о моем зрении, которую я послал с документами, является предварительной, а для поступления необходимо пройти медицинскую комиссию в академии.

Мой одноклассник Боря Подшивалов поступил после восьмого класса в танковое училище. Весной тысяча девятьсот сорок первого года он закончил его и приехал домой новоиспеченным лейтенантом-танкистом.

Боря рассказывал, что у нас в армии имеются новые противотанковые пушки, которые пробивают любую броню.

Когда позднее на фронте я вспоминал об этих рассказах, ничего кроме горькой улыбки они вызвать не могли. Это опять напомнило мне, что наша пропаганда всегда выдавала желаемое за действительное. На фронте никто не принимал эту сорокапятимиллиметровую пушку всерьез.

Основным противотанковым орудием в войну была семидесятишестимиллиметровая пушка, которая действительно сыграла очень большую роль во второй мировой войне. Но она появилась на вооружении гораздо позже.

Условия жизни в этот период немного изменились в лучшую сторону. С продовольствием стало намного лучше. Я не могу утверждать, что лучше стало везде, но в Киеве с продовольствием было вполне нормально. Полки гастрономов были заполнены разнообразными продовольственными товарами.

А вот с промышленными товарами было очень плохо.

Чтобы пошить костюм из бумажного коверкота, приходилось несколько суток (день и ночь) простоять в очереди. А обуви не было совсем.

Условия жизни тех дней отражает следующий анекдот: В то время к нам впервые завезли бананы, и остряки сразу же использовали эту новинку. При встрече друзья спрашивают один другого:

- Как ты живешь, Петя?

- Живу, как в Африке.

- Почему как в Африке?

- Потому что хожу без штанов и кушаю бананы.

Все трудности жизни того периода никак не отражались на нашей школьной жизни. Мы учились, шалили, сдавали экзамены, дружили и немного гуляли с девочками. Скорее, больше думали об этом, чем гуляли.

22 июня началась война.

 

***

 А теперь несколько слов о новостях техники и экономики.

Одной из самых распространенных форм хозяйственного общества является ООО - общество с ограниченной ответственностью. Если его образуют несколько учредителей, то каждый из них не несет ответственности за результаты его деятельности. Ответственность ограничивается лишь размером доли участника в уставном капитале. Со временем участники могут свои доли продать другим лицам, в том числе и другим участникам. Происходит так называемое отчуждение доли в уставном капитале ооо, довольно кропотливая операция, требующая большого числа документов. Опытный нотариус подскажет, как лучше всего провести эту операцию. На сайте notbe.ru можно получить полный список требуемых документов и узнать последовательность действий.


E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1560




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer8/Hibnik1.php - to PDF file

Комментарии:

Татьяна Окулова (Сорокина)
Наро-Фоминск, Россия - at 2014-04-04 18:24:08 EDT
Спасибо! Продолжайте, пожалуйста. Хотела найти информацию об Александре Иосифовиче и случайно вышла на Ваши воспоминания. И тоже начала вспоминать. Доброго здоровья всем Вашим домочадцам.
Елена Кауфман
Москва, Россия - at 2011-01-03 15:33:46 EDT
Мне очень интересно было прочитать Ваши воспоминания. Особенно приятно было увидеть на одной фотографии моего дядю в юном возрасте. Большое спасибо.
сергей
киев, Украина - at 2010-12-31 02:53:28 EDT
Мне очень понравились ваши очерки . Сергей житель ул Коминтерна 55 лет Киев.С1976 по 1992 тоже работал на заводе Транссигнал