©"Заметки по еврейской истории"
август 2008 года

Сергей Баймухаметов


Новые Геростраты
 

 

Предисловие.

В феврале 2005 года редакция балтиморского журнала «Вестник» обратилась к нам с просьбой прокомментировать статью Юрия Колкера «Гонфалоньер справедливости» о поэте Коржавине, предложенную автором для публикации. Мы написали по небольшому эссе, и весь блок из трёх статей был опубликован в «Вестнике» (№6 (369), 16 марта 2005 г.). К сожалению, этот номер журнала не был представлен в Интернете. Между тем г-н Колкер опубликовал свою статью также и в «Неве» (№6, 2005 г.), включая сетевую версию журнала. Эссе Колкера может быть найдено по адресу: http://magazines.russ.ru/neva/2005/6/ko24-pr.html.

В такой ситуации мы решили предложить наши эссе-комментарии редакции сетевого журнала «Заметки по еврейской истории» с тем, чтобы сделать их доступными читательской аудитории Интернета.

Сергей Баймухаметов (Москва), Борис Кушнер (Питтсбург)
4 июня 2008 г
.


Нуждается ли Наум Коржавин в моей защите? А равно Николай Тихонов, Константин Симонов, Ярослав Смеляков?.. Как говорят в Одессе, не смешите моих старых рваных тапочков… Но тем не менее пишу, потому что в защите нуждаемся мы – читатели. И, не побоюсь сказать, литература. Потому что статья Юрия Колкера – одна из многих.

Прежде всего обращает внимание и вызывает отталкивание бульварно-панибратская вселенская смазь, неряшливость мысли и неряшливость метода. (Неряшливость – это еще самое мягкое слово.) Из того, что все советские люди были советскими, делается личный вывод и личное почти обвинение – и Коржавин советский. Из того, что почти все советские писатели воспринимали свое привилегированное положение в обществе как норму, делается личный вывод – Коржавин «верил и верит, что писатель и читатель – два разных зоологических вида: писатель каким-то образом возвышается над читателем, умнее его, имеет перед ним преимущества, общественные и чуть ли не правовые (всяческие там дома творчества, деньги из литфонда и иные подачки, а главное – право на творческую праздность в стране подневольного труда)». Из того, что все советские люди, попавшие в эмиграцию, чувствовали себя дискомфортно, а дискомфортнее всех – писатели, делается личный вывод о потерянности, ненужности, выпадении из времени и места самого Коржавина. Из того, что некоторые евреи в Советском Союзе принимали православие, делается вывод, что Коржавин крестился не по велению души, а по каким-то иным мотивам… (Кстати, а как быть с евреями, принимавшими православие в царской России?) И т.д., и т.п.

Сергей Баймухаметов и Наум Коржавин

Как говорят англичане, и кошка имеет право смотреть на короля. Скажу даже больше – судить о короле. И я изо всех сил буду отстаивать эти права кошки, потому как без них – конец всему. Меня в суждениях Колкера о Коржавине задевает не покушение на безусловный авторитет – меня удручает убогость суждений. Неблагородство мысли. Несопоставимость суждений о Коржавине с масштабом личности Коржавина.

В статье Юрия Колкера удивили меня также литературно-критические, литературоведческие попытки автора. Да, сия область весьма субъективна. Но даже субъективные оценки и выводы должны подкрепляться более или менее выстроенной системой, профессиональной работой, если хотите. Например, опасно приставать к людям с вопросом: кто кого поборет, кит или слон? Опасно потому, что люди могу подумать о тебе что-нибудь странное… То же самое относится и к субъективной литературно-критической области. Но Колкер об этом как будто не знает. Он цитирует знаменитые строчки Коржавина:

Столетье промчалось. И снова,

Как в тот незапамятный год –

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет.

Ей жить бы хотелось иначе,

Носить драгоценный наряд…

Но кони – всё скачут и скачут.

А избы – горят и горят.

И задается вопросом: «Где тут собственно поэзия?»

Затем цитирует строчки Мандельштама:

Когда Психея-жизнь спускается к теням

В полупрозрачный лес вослед за Персефоной,

Слепая ласточка бросается к ногам

С стигийской нежностью и веткою зеленой.

И приходит к выводу: у Мандельштама – поэзия, а у Коржавина – публицистика, фельетон.

С этим можно спорить, а можно не спорить. Хотя я не нахожу здесь предмета для спора вообще. Суть в том, что нельзя сравнивать несравнимое. Можно анализировать лирику Коржавина и лирику Мандельштама. Можно анализировать стихи Коржавина о Сталине и стихи Мандельштама о Сталине. Но нельзя сравнивать «Я помню чудное мгновенье…» и «Во глубине сибирских руд…» Нельзя сравнивать «Пора, красавица, проснись…» и «Клеветникам России».

Надеюсь, я ясно выразил свое профессиональное удивление. И потому считаю данные упражнения Колкера несостоятельными с литературно-критической, литературоведческой стороны.

Другой вопрос – зачем и почему всё это написано? Да кто ж на это ответит, кроме самого Колкера… Но тенденция общая прослеживается. Особенно если прибавить обвинения в советскости и прочем, которыми изобилует статья Колкера. И не только его. Давно, еще с перестроечных лет, значительная часть молодых литераторов с азартом стала говорить и писать о «похоронах советской литературы». Но почему-то они говорили и писали не о том, что было «советской литературой» в худшем смысле, а ниспровергали непременно великих. Хотя и это понятно: на филиппиках в адрес митькиных или пупкиных не прославишься, а вот если уничижительно отозваться о Тихонове или Симонове – совсем другой резонанс.

Например, поэт и критик Геннадий Красников в «Литературной газете» написал: «Невозможно взять в толк, на чем, собственно, крепился столь несоразмерный поэтический, прозаический, общественный авторитет …К. Симонова…»

Красников упоминает и другие имена, но я остановлюсь только на Симонове. Такое ощущение, будто Красников никогда не читал и не слышал о стихотворении «Жди меня».

Не было в мире такого поэта, которого знали бы и читали во всех солдатских землянках на фронте от Балтики до Черного моря! Ветераны говорили мне, что газетную вырезку со стихотворением «Жди меня» хранил в кармане гимнастерки чуть ли не каждый солдат!

Это было заклинание перед боем.

Это была молитва миллионов людей, каждый день глядящих в лицо смерти:

«Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди…»

И несмотря на все заклинания, миллионы их остались там, в холодных полях от Вязьмы до Берлина. Но миллионы – вернулись домой. И каждый из тех вернувшихся говорил своей девушке, жене, матери:

Просто ты умела ждать,

Как никто другой…

Какому пииту в этом подлунном мире может присниться такая судьба!

Молодой поэт и критик Михаил Эпштейн, автор большой статьи в «Новом мире», вышедшей в те же постперестроечные времена, чуть ли не каждое упоминание о Николае Тихонове сопровождал справкой: «Пил за здоровье Сталина…» И это все, что может сказать литературный критик о могучем поэте, авторе знаменитых сборников «Орда» и «Брага»?..

А что касается здравиц в честь тирана, то нынешние ниспровергатели конечно же не пили за здоровье Сталина. Не имели возможности во времени. И потому считают, что имеют право ставить сие в вину Тихонову. Но зато они состояли в комсомоле. Без этого в институт бы не приняли. Однако мне как-то удалось избежать общей участи. И получается, что я теперь имею право сказать: «Небезызвестный критик Н., состоявший в свое время в молодежной организации большевиков – палачей русской литературы…» А ведь кто-нибудь из подрастающих действительно так напишет. И тогда нынешние ниспровергатели испытают на себе все прелести своего же «метода».

Однажды, неведомо как оказавшись в компании молодых людей, я вдруг, ни с того и ни с сего, прочитал им:

Спокойно трубку докурил до конца,

Спокойно улыбку стер с лица.

«Команда во фронт! Офицеры, вперед!»

Сухими шагами командир идет.

И слова равняются в полный рост:

«С якоря в восемь. Курс – ост.

У кого жена, дети, брат, —

Пишите, мы не придем назад.

Зато будет знатный кегельбан».

И старший в ответ: «Есть, капитан».

А самый дерзкий и молодой

Смотрел на солнце над водой:

«Не все ль равно, – сказал он, — где?

Еще спокойней лежать в воде».

Адмиральским ушам простукал рассвет:

«Приказ исполнен. Спасенных нет».

Гвозди б делать из этих людей:

Крепче б не было в мире гвоздей.

– Что это, что это, Сергей Темирбулатович?! – взволновались молодые. – Ведь мороз по коже!

– А это «Баллада о гвоздях» Николая Тихонова, – ответил я. – Та самая баллада и тот самый Тихонов, которого нынешние невежды обвиняют в том, что он по заказу коммуняк призывал делать из людей гвозди… Хотя даже по лексике стиха: офицеры, адмирал… видно, что действие происходит на корабле российского императорского флота. На революционном флоте в те годы все воинские звания были отменены. Да и какое это имеет значение? Речь-то о воинском долге… О людях, сознательно идущих на смерть.

Вот что примерно сказал я тогда молодым ребятам. А сам запомнил их фразу о балладе: «Мороз по коже…»

Вот и сопоставьте, как реагируют на настоящую литературу молодые люди, только слышавшие, что был такой Тихонов, но никогда не читавшие его, и что пишет вроде бы искушенный человек, литературный критик: «Пил за здоровье Сталина…»

К молодым, правда, уже и не очень молодым пиитам присоединилась в свое время и маститая Новелла Матвеева. В той же «Литературной газете» она однажды написала: «В то время секцией поэзии руководил непотопляемый Смеляков…» Как это понимать? Мол, вот ведь какой приспособленец?! Смеляков почему-то многим не дает покоя. Стоило только написать в журнале о нем как об одном из самых больших мучеников своего времени, тут же автору стали выговаривать: «Ну что ж вы так его выделяете, да ведь Смеляков был любимый властью советский поэт!»

Тут исконная, неистребимая писательская ревность даже к давно ушедшему из жизни(!) замешивается на дремучем и равнодушном незнании. А в том и трагедия горькая, что самый что ни на есть советский поэт Смеляков, талантливый певец советской жизни и советской власти, как никто другой был гоним и мучим его же родной властью. Три лагерных срока – это что, Коктебель с Золотыми песками?! Последний его срок, в 1951 году, в приполярной Инте – 25 лет! К счастью, умер Сталин, а затем настал 1956 год, Двадцатый съезд. (Кстати, Новелла Матвеева относится к тому поколению, которое называет себя детьми Двадцатого съезда.) Но даже и об этом, о судьбе своей, Смеляков не мог или не смог написать. Так, прорывалось кое-что. И не понять, то ли сам уже вспоминал с горьким смешком, то ли маскировался от цензуры за частушечно-бытовым пересказом:

До Двадцатого до съезда

Жили мы по простоте

Безо всяких там отъездов

В дальнем городе Инте…

Никому не пожелаю (прости, Господи) испытать Инту Ярослава Смелякова или Караганду Наума Коржавина. Но прежде чем судить, рядить и выносить приговоры, хотя бы вспомните, подумайте. И тогда хоть интонация будет другая…

Поэта Юрия Колкера и других поэтов-ниспровергателей можно заподозрить в том, что они расчищают себе место, как сказала Анна Ахматова по аналогичному поводу. Но они сами об этом могут и не подозревать. То есть действовать неосознанно. Потому что там комплекс чувств, страстей человеческих. Вплоть до комплекса Герострата, до склонности к эпатажу, до стремления произвести впечатление: смотрите, вот я какой, про самого Коржавина написал, что он не поэт!

Ну, написал. Ну и что? С таким же успехом можно написать, что Америка – убогая и нищая страна…

 
E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1096




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer8/Bajmuhametov1.php - to PDF file

Комментарии:

Диана
Симферополь, Россия - at 2011-10-16 19:32:10 EDT
По книге об Александре Невском, глава "Кто живет лучше и почему?", уточнение - НА УКРАИНЕ КРЕПОСТНОЕ ПРАВО БЫЛО.
Постсовок
возле Гамбурга, Европа - at 2009-07-12 18:46:23 EDT
Наумову Алексею: слово "поделом" пишется слитно.
Наумов Алексей
Самара, - at 2009-06-08 23:26:37 EDT
Молодец Сергей Баймухаметов. Я вообще в восторге от того что он пишет. И этим новым "поэтам " по делом. Пусть сами попробуют написать что то подобное,потом разоблачают!