Марк Азов
Апокриф
Жил в
Назарете некий плотник по имени Иешуа Бен Йосеф. Отец его тоже был плотником. И
когда непутевый сын, после нескольких лет бродяжничества, раскаялся и вернулся
к отчему порогу, отец вновь поставил его к верстаку, и со временем их плотницкое
дело со всей окрестной клиентурой перешло по наследству к сыну.
Плотник он
был умелый, дерево зря не переводил, и среди ремесленников Галилеи, и даже
Тибериады, выделялся особой честностью в делах. Поэтому в синагоге Назарета
постарались забыть о заблуждениях его юности, когда он, страшно сказать, вообразил
себя сыном Божьим, пророком и вероучителем, возглавил сборище нищих бродяг,
добрался даже до Храма в Иерушалайме, объявил себя мессией и царем Иудейским.
Пожалуй,
Иешуа и сам стал забывать ночевки под шатром неба, дырявым от звезд, скрип
песка на зубах и горячие камни под ступнями ног… У него был теперь крепкий
каменный дом и семейный очаг, котел чечевичной похлебки с мясом, и молоко, и
мед. Серебро тоже водилось, не стоит гневить Господа.
Вот только
годы берут свое, вернее, наше. В мастерской уже трудились его сыновья, а сам
Иешуа сидел за столиком на лавке во дворе в тени под старым деревом, усыпанном крупными
лиловыми цветами, словно тысячи бабочек обсели крону.
Он беседовал
с заказчиками и записывал доходы на пергамент, когда в деревянную калитку
искусной работы – песнь плотницкого мастерства хозяина постучался путник. Такой
же старик, как сам Иешуа, но бедно одетый, в сандалиях, стоптанных до пяток, в выгоревших
лохмотьях, до бахромы обтрепанных у щиколоток.
Бродягу
впустили и, по закону гостеприимства, принесли ему кружку молока с лепешкой.
– Ты не узнал
меня? – спросил пришедший.
– Прости, я
стал плохо видеть в последнее время, – отвечал хозяин.
– Тебе было
всего тридцать три года, когда мы виделись с тобой в последний раз.
– Интересно,
где же?
– В
Гефсиманском саду в Иерушалайме. Там нас было всего двенадцать. Ты еще сказал
тогда: «Не успеет трижды прокричать петух, как один из вас предаст меня».
– Иегуда!
– Он самый.
– Сейчас же
пошли в дом!.. Тебе надо отдохнуть и сменить одежду. Я так рад нашей встрече,
что сам готов омыть твои ноги. Бедняга!
– Еще бы тебе
не радоваться. Если бы я тогда предал тебя, вряд ли бы наша встреча могла
состояться…
– Знаю,
читал.
– И до тебя,
значит, дошло это измышление Матфея?
– Свиток
ходит по рукам. Мне он достался на языке эллинов.
– Уже и в
Риме читают. И многие верят, что так оно и было… Мне пришлось сменить имя,
чтобы не забросали камнями те, кто верит в тебя, как в Бога.
– Я тут не причем.
Матфей сам…
– Я тем более не причем. Если бы я предал тебя
тогда за тридцать серебряников, разве я побирался бы всю жизнь, как последний
нищий? Поверь, я знал, куда вложить эти деньги. Вы не случайно избрали меня
казначеем.
– Ты был расчетлив,
не спорю. Но не настолько, чтобы наживаться на чьих-то страданиях и смерти.
– Еще бы!
Матфей довольно точно описал, что ожидало тебя в этом случае.
– Знаю. Читал.
Терновый венец, Бичевание и смерть на кресте. Да после чтения Матфеевой «Благой
Вести», я не могу спать: на губах вкус крови, стекающей со лба, ремень с
вплетенной проволокой кнута впивается в спину до мяса… А гвозди… Тебе вбивали в
ладони гвозди?! И эта ужасная жажда воды и смерти…
– Трудно быть
богом?
–
Нечеловечески трудно! Так чего ты хочешь от меня?
– Тридцать серебряников,
всего-навсего.
– Ты за этим
пришел?
– Думаю, твоя
жизнь, семья и эта мастерская стоят даже больше.
Иешуа молча встал и направился в дом.
Иегуда
терпеливо ждал, глядя в глиняную чашку. От молока осталось лишь белое кольцо по
обводу дна. Не вытрясешь и языком не достанешь.
Наконец,
вернулся хозяин. Он протянул гостью тяжеленький тугой мешочек…и веревку.
– Можешь не
пересчитывать, ровно тридцать.
– А веревка
зачем?
– Чтоб было,
как у Матфея, когда ты получил свои серебряники… Кстати, ты знаешь, как
называется это дерево с лиловыми цветами, похожими на крылья бабочек? Иудино
дерево. То самое, на котором он повесился.
– Да-а…Трудно
быть богом, – сказал Иегуда, – но и предателем тоже нелегко.
Оставь себе
эти деньги.
23.08.2007 Назарет
