©"Заметки по еврейской истории"
Июль 2008 года

Люсьен Фикс


В эфире «Голос Америки»

События и люди

Воспоминания ветерана русской службы

 

Предисловие

Писать мемуары – дело не из легких. Особенно если учесть, что я никогда об этом не думал всерьез, а потому не вел дневника повседневной жизни. Так что все события нужно восстанавливать по памяти, которая на определенном этапе жизни часто подводит, многие события выветриваются из памяти, многие приобретают совершенно другую окраску, чем тогда, когда они происходили.

Моя жизнь в Советском Союзе сложилась бы довольно печально, если бы не представилась возможность покинуть коммунистический рай и бежать, куда глаза глядят. Мои глаза глядели на Америку, где я мог родиться, и где у меня было много друзей и коллег. Но чтобы попасть в Америку мне пришлось, не по моему желанию, сначала совершить продолжительную поездку на Ближний Восток и в Европу. Свободный мир, о котором я знал только по книгам, рассказам моих друзей и по передачам западных радиостанций, произвел на меня глубокое впечатление. До этого я никогда за пределами СССР не был. В 1956 году я мог оказаться свидетелем венгерских событий, потому что был на советском аэродроме в ожидании приказа бомбить контрреволюционеров. В 1968 году я хотел своими глазами увидеть Чехословакию, но не только не получил выездной визы, но и лишился преподавательской работы в Киевском университете.

Меня дважды вызывали в КГБ на «собеседование» о моих связях с иностранцами. Продержали по несколько часов, задавали массу вопросов. Откровенно говоря, удовольствия от этих собеседований я не получил, но и особенно не испугался и продолжал встречаться с иностранцами. Поскольку никакого криминала во встречах и переписке с заграничными друзьями и коллегами найдено не было, можно сказать, что я отделался легким испугом. Одно время за мной ходили по пятам и даже фотографировали с иностранцами. Но это были либо туристы, которые ничего кроме осмотра достопримечательностей не делали, либо гиды с американских выставок, которые приезжали в СССР по культурному обмену между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Так что и это к делу не пришьешь. В 1964 году я попросил одного из гидов, с которым очень подружился, дать мне свой паспорт, чтобы попытаться выскользнуть из СССР. Помню, тогда он мне сказал: «Мне ничего не будет, скажу, что потерял паспорт, но можешь себе представить, что будет с тобой, если тебя остановят в аэропорту или на границе?» Мне на минуту представились бескрайние снежные равнины, которые я видел в детстве и куда мне не хотелось бы возвращаться, и я стал ждать случая. В начале 1970 годов мышеловка приоткрылась, и мне удалось выскользнуть, хотя на борьбу с властями за право на выезд ушло около года.

Мемуары, по большей части, пишут люди преклонного возраста, да и то только те, кому есть что сказать. Родившийся в России прославленный американский скрипач Исаак Стерн написал свои мемуары, когда ему было 79 лет. Так он их и назвал: «My First 79 years» (Мои первые 79 лет). Известный американский историк, заслуженный профессор Гарвардского университета, Ричард Пайпс опубликовал мемуары, когда ему было уже за 80. В таком же возрасте написала мемуары Елена Александровна Якобсон, заслуженный профессор столичного университета имени Джорджа Вашингтона. Бывший начальник русской службы «Голоса Америки» Виктор Французов сел за мемуары, выйдя на пенсию, когда ему было за 80. Самый старший по возрасту из плеяды названных мною лиц Даниэл Шор (Daniel Schorr), старший комментатор новостей сети Национального общественнoго радио «National Public Radio», первый корреспондент американский телесети Си-Би-Эс в Москве в 1956 году, подписал мне свои мемуары в октябре 2001 года. Тогда ему было 85 лет.

            Мне ещё далеко до 80, но я тороплюсь, иногда вскакиваю среди ночи, чтобы успеть положить на бумагу то, что мне вспомнилось. Как я уже сказал, я дневников не вел.

            Решение сесть за мемуары у меня возникло сразу после ухода с «Голоса Америки» 30 мая 2006 года, когда у меня появилось много свободного времени. Тогда я подумал: ведь я прожил на Западе половину своей жизни, был свидетелем важнейших исторических событий, таких как падение Берлинской стены, а вместе с ней и «железного занавеса», и распад Советского Союза, встречался со многими интересными людьми – историками, политиками, политологами, выдающимися исполнителями. И я посчитал: а может быть, кому-нибудь будет интересно пройтись со мной по историческим вехам, побеседовать с известными американскими и российскими специалистами по России, узнать, что мне рассказывали всемирно известные музыканты – виолончелист и дирижер Мстислав Ростропович, пианист и дирижер Владимир Ашкенази, скрипач и дирижер Владимир Спиваков

            Cесть за мемуары меня побудило ещё один немаловажный момент. В начале 2006 года Совет управляющих международным радиовещанием (Broadcasting Board of Governors), в ведении которого находится «Голос Америки», выпустил меморандум, в котором говорилось, что в сентябре русская редакция будет закрыта. Как ветеран русской службы, я не хотел присутствовать на похоронах организации, которая сделала так много для распространения правдивой информации, способствовавшей, в конечном счете, развалу «империи зла» и освобождению порабощенных народов. Мне кажется, что закрывать русскую службу «Голоса Америки» было бы ошибкой, учитывая, что происходит в России сегодня. С другой стороны, как я считаю, с появлением интернета, жители России и бывших советских республик сегодня могут получать информацию в любое время дня и ночи, а не ждать, когда «Голос Америки» с запозданием на восемь часов (по московскому времени), сообщит им то, что они уже знают из других источников. Другое дело, когда была Утренняя программа, из которой слушатели получали свежую информацию рано утром и делились ею со своими знакомыми и сослуживцами. Мне кажется, что после развала СССР миссия радиостанции «Голос Америки», в той форме, в которой она существует, закончилась. Но «Голос Америки» мог бы продолжать свою деятельность, изменив формат и давая больше информации об Америке – как она создавалась, о людях, которые её строили – не Голливудские сенсации, не крикливые заголовки из газет, а чем Америка живет и дышит. Крайне необходимо менять весь формат оставшейся часовой программы. Но для этого нужны люди, хорошо знающие Америку и понимающие, чего ждут от «Голоса» слушатели. Но при постоянном сокращении фондов на радиовещание, при том, что много опытных журналистов ушло на пенсию, и при замораживании фондов на прием новых сотрудников, сделать это крайне трудно, ведь в русской редакции почти никого не осталось.

            Когда мои мемуары были опубликованы появилось сообщение, что Совет управляющих международным радиовещанием своё обещание выполнил – 27 июля 2008 года русская служба «Голоса Америки» лишилась своего голоса. Миссия Соединенных Штатов передачи по радио правдивой информации людям, лишенным её у себя дома, которая началась 17 февраля 1947 года закончилась.
 

Детство

Спасибо товарищу Сталину

За наше счастливое детство.

(Советский лозунг)

Я родился 29 декабря 1936 года в Киеве на Институтской улице в самом известном доме города, который вошел в историю как «Дом Гинзбурга». Мы жили мирно и, по советским стандартам, в относительном достатке до 1941 года. Но, как поется в песне, «22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война».

 

Дом Гинзбурга. До войны

 

Наша семья, как и многие другие киевские семьи, была эвакуирована на восток, где мы жили в крестьянской избе в маленькой заброшенной Богом деревне за Уральскими горами. После эвакуации мы несколько месяцев жили в Полтаве с семьей моего дяди. Моя первая встреча с американцами состоялась летом 1944 года. Я гулял в полтавском Парке Славы, названом в честь разгрома войсками Петра I в 1709 году шведских полчищ Карла XII. Вдруг я увидел автоколонну с солдатами в незнакомой мне военной форме. Я страшно испугался и нырнул под скамейку. Увидев меня съежившимся и дрожащим как осиновый лист, какой-то мужчина спросил: «Мальчик, чего ты испугался?» «Немцы, немцы», – дрожащим голосом пролепетал я. «Это не немцы, это американцы, они наши союзники», – уверенно сказал он. Я не знал, что такое союзники, но уверенный голос незнакомого мужчины звучал успокаивающе. Автоколонна остановилась, и солдаты слезли с машин. Один из них подошел ко мне и стал что-то говорить, а потом угостил меня красным квадратным леденцом и жвачкой. Впоследствии я узнал, что в Полтаве был аэродром, с которого с июня по сентябрь 1944 года самолеты летали бомбить Германию. Свои воинские контингенты, расквартированные на советских аэродромах, американцы официально назвали базами. В Полтаве была расквартирована 559 база с четырехмоторными бомбардировщиками Б-17 «Летающая крепость».

Осенью 1944 года моя мама решила оставить нас в Полтаве и ехать в Киев. Она пошла на вокзал, и мы от неё долго ничего не слышали. В тот день немецкая авиация бомбила полтавский аэродром и железнодорожный вокзал. Мы думали, что мама погибла. Через несколько недель мы получили от неё письмо, в котором она рассказала об ужасе, который ей пришлось испытать, о гибели пассажиров поезда, на котором она ехала, и о том, как ей удалось прыгнуть на товарный состав, на котором она и добралась до Киева. Мы вздохнули с облегчением. Маме удалось устроиться на работу и получить комнату. Прописаться в Киеве ей помогла справка о том, что мы жили до войны в квартире № 16 на Институтской улице № 16-18. Вскоре бабушка, брат и я поехали в Киев.

От «дома Гинзбурга» остались несколько стен и груды развалин. Его постигла та же участь, которая была уготована Крещатику и всей центральной части Киева. 24 сентября 1941 года, через пять дней после оккупации города войсками Вермахта, в центральной части Киева стали взрываться дома, под руинами которых гибли не только немцы, но и мирные жители. В разных источниках, в том числе американских, говорится, что центр города взорвали немцы. Как выяснилось позднее, это была советская пропаганда. Согласно архивным документам, опубликованным после распада СССР, это было делом рук подпольно-диверсионной группы НКВД во главе с Иваном Кудрей по заданию советских властей, «чтобы у оккупантов горела земля под ногами». В результате этой варварской, бессмысленной акции, оказались почти полностью разрушенными Крещатик и прилегающие к нему улицы. После освобождения Киева, во время работ по расчистке улиц и площадей города от руин, были взорваны остатки того, что прежде называлось «домом Гинзбурга». Я был этому свидетелем. Сейчас на этом месте высится гостиница «Украина», в мое время – гостиница «Москва».

 

Дом Гинзбурга. После бомбежки

 

Квартиру, в которой поселилась наша осиротевшая семья в Троицком (позднее Мало-Житомирском) переулке напротив Софийского собора, назвать квартирой было нельзя. Это был примитивный двухэтажный домик, затесавшийся между двумя капитальными домами. Входная дверь в квартиру с четырьмя соседями не имела замка, и часто зимой можно было натолкнуться в коридоре на спящих на полу бездомных. В доме не было ни воды, ни отопления. Уборная и водяная колонка находились во дворе. В центре нашей комнаты была установлена буржуйка, труба от которой через всю комнату тянулась в угол к дымоходу, где когда-то, как можно было судить, стояла печь. Дымоход часто забивался, и вся комната наполнялась едким дымом. Дрова и уголь хранились в сарае во дворе. Кухни в этой так называемой квартире не было, еду готовили на примусах в коридоре.

В школу я пошел во второй половине учебного года после зимних каникул. Школа № 6 находилась в историческом центре города недалеко от Софийского собора, построенного Ярославом Мудрым в 1037 году, и рядом со взорванным большевиками в 1934 году Михайловским собором. Я не мог понять, почему большевики взорвали Михайловский собор, но не тронули Софийский. Из исторических документов я узнал, что подпольно-диверсионная группа Ивана Кудри пыталась заминировать Софийский Собор, и если бы не архитектор Алексей Иванович Повстенко, который незадолго до войны был директором Софийского собора-заповедника, от этого исторического памятника осталось бы то, что от Михайловского собора и «дома Гинзбурга». Он уговорил саперов пощадить памятник древней архитектуры. После войны Повстенко иммигрировал в Америку, и последние годы жизни был архитектором здания Капитолия в Вашингтоне. Я был хорошо знаком с его сыном Юрием.

Новый учебный 1945 год мы начали в школе № 25, находящейся напротив жемчужины барокко – Андреевской церкви, памятника архитектуры XVIII века, построенной по проекту знаменитого петербургского зодчего Бартоломео Растрелли по заказу дочери Петра I, императрицы Елизаветы Петровны.

Жили мы очень бедно на одну мамину скромную зарплату. Мама написала письмо в Международный Красный Крест в надежде разыскать свою двоюродную сестру, которая в начале 1920 годов уехала в Америку. Из писем мама знала, что она поселилась в Питтсбурге и американизировала свое имя на Рут Дувин (Ruth Duvin). Через некоторое время мы получили огромную картонную посылку, в которой была одежда, свиная тушенка, банки сгущенного молока, какао и еще кое-что. Но никакой весточки от маминой кузины. Видимо Красный Крест не смог её разыскать или был завален подобного рода запросами.

Собираясь в эмиграцию, мамина двоюродная сестра Руфина Дувинская упросила моих дедушку и бабушку отпустить мою маму с ней. Тогда моей маме было лет 18, и она уже успела закончить русскую гимназию. После долгих колебаний родители дали согласие. Они снабдили её деньгами, и две молодые женщины отправились в Ригу, откуда отплывали пароходы в Америку. Там они должны были купить билеты на пароход, так называемые «ship’s cards». Не помню подробностей, но, по рассказам моей мамы, её обманули – деньги взял какой-то мошенник и скрылся. Мама стояла на причале, глядя сквозь слезы на отплывающий пароход. Значит, мне не суждено было родиться в Америке.

Мое образование в дневной школе закончилось в 15 лет. Мамин знакомый устроил меня учеником гравера, и я перевелся в вечернюю, так называемую школу рабочей молодежи. Трудовое законодательство в СССР в те годы не предусматривало сокращенного рабочего дня для несовершеннолетних, и подростки работали наравне со взрослыми по 8 часов в день 6 дней в неделю. Не знаю, как я все успевал, но я всё же закончил школу и получил аттестат зрелости. К тому времени я уже освоил граверное мастерство и прилично зарабатывал. Возможно, я бы продолжал работать по этой специальности, если бы не наставление моего учителя Александра Михайловича Васильева. Известный гравер, который в свое время трудился на ружейных заводах в Туле и Ижевске, сам был малограмотный, но не был лишен здравого смысла. Он гордился моими успехами, но как-то заметил: «Иди учиться, а то будешь до конца своих дней гнуть спину». И он указал на согнувшегося над верстаком прекрасного гравера старшего поколения, Вениамина Ароновича Левина, которому к тому времени было уже за 60. Слова моего учителя я запомнил на всю жизнь.

После получения аттестата зрелости я подал заявление в Киевский политехнический институт. Многие мои соученики решили, что им в Киеве в вуз не поступить, и подавали заявления в институты разных других городов. Я же из Киева уезжать не хотел, за что и поплатился. На экзаменах меня провалили, и я загремел в армию.

Aрмия

Я был призван на военную службу в октябре 1955 года. Сначала меня направили в Прикарпатье в школу механиков авиационного оборудования. Там мы полгода изучали сверхсекретный реактивный бомбардировщик Ту-16. Мы штудировали все системы этой новинки боевой техники по восемь часов в день. Практику мы проходили на учебном аэродроме на устаревших «Дугласах». После окончания обучения нас направили в действующие части. По распределению я попал в эстонский город Тарту, где находился один из крупнейших гарнизонов советской стратегической бомбардировочной авиации. Прибыв в часть, я узнал, что Ту-16 в нашу часть на вооружение еще не поступили. Полеты совершались на турбовинтовых четырехмоторных бомбардировщиках Ту-4 конструкции Туполева.

В августе 1956 года в нашем полку была объявлена боеготовность номер один. В казармах трех эскадрилий нашего полка были установлены двухъярусные койки и офицеры жили вместе с военнослужащими срочной службы. Выходить за территорию гарнизона запрещалось. На собрании по политподготовке нам сказали, что в Венгрии контрреволюция, которую нужно подавить. Через много лет в Америке меня спросили, правда ли, что несколько самолетов с тартуского аэродрома поднялись в воздух и взяли курс на Будапешт, но вернулись с полпути. Я такого не помню. Самолеты действительно стояли в полной боеготовности, но, если мне не изменяет память, в воздух не поднялись. Если бы бомбили Будапешт, я бы оказался невольным участником кровопролития. Я до сих пор не понимаю, зачем нужно было бомбить Будапешт, когда для подавления венгерского восстания использовались танки. Уже в Америке, знакомясь с документами того времени, я узнал о позиции президента Дуайта Эйзенхауэра. Согласно официальной версии, в ходе предвыборной президентской кампании по переизбранию на второй срок Эйзенхауэр в частной беседе о венгерских событиях сказал: «Бедняги, мне хотелось бы им как-то помочь». Но он ничего не сделал. Эйзенхауэр считал, что любые действия по оказанию помощи венграм могли привести к конфронтации с Советским Союзом. В Эстонии я впервые услышал звуки настоящего джаза. Как-то мои эстонские знакомые пригласили меня на концерт. В свое время я слышал записи джаз оркестров Якова Скомаровского, Эдди Рознера, Леонида Утесова, Олега Лундстрема. Но мелодии, которые я услышал в Тарту, отличались от того, что играли советские оркестры. После концерта я решил расспросить руководителя оркестра о музыке, которую они играли. «Все мелодии, которые мы играли, я слышал по «Voice of America», – сказал он. Так я впервые узнал о существовании американской радиостанции.

Поиски «Voice of America»

 Я демобилизовался в декабре 1958 года и вернулся в Киев. Меня не покидала мысль найти загадочный «Voice of America», чтобы слушать мелодии, которые произвели на меня неизгладимое впечатление. В то время приемники с короткими волнами в магазинах не продавались, и я решил обратиться к услугам комиссионных магазинов. Мне посчастливилось найти огромного размера приемник «Минск». Крутя ручку настройки, я услышал какофонию голосов на множестве незнакомых мне иностранных языков. Я даже услышал русский. Но моя главная цель была найти «Voice of America». Бегая с волны на волну, я натолкнулся на английскую речь и услышал низкий баритон, который очень медленно и четко произнес: «Time for jazz. Willis Conover in Washington, D.C. with the Voice of America jazz hour». Voice of America, не та ли это загадочная радиостанция, о которой говорил руководитель оркестра в Эстонии? В моем приемнике был ряд кнопок для фиксации радиостанций, и я моментально нажал на самую верхнюю. Так началось мое заочное знакомство с легендарным комментатором джаза Уиллисом Коновером, который стал также моим учителем английского языка.

А тем временем, я стал слушать иностранные радиостанции, вещавшие на русском языке, такие как Би-Би-Си, Голос Америки, Радио Свобода, Немецкая волна, французская ОРТФ и другие, которые стали формировать мое сознание. Передачи этих радиостанций открыли для меня мир правды, советская пропаганда перестала на меня действовать. К тому времени я остался один, мой брат женился и ушел к жене, а мама после непродолжительной болезни умерла от рака легких. Если мне скажут, что от рака легких умирают только люди, которые курят как паровоз, могу заверить, что это не совсем так. Да, Уиллис Коновер закурил себя до смерти и скончался в возрасте 76 лет, но моя мама не только никогда не курила, она даже не переносила запаха дыма. Маме было всего 56 лет.

«Ученье свет, а неученье – тьма», как говорит русская пословица. Я не забыл совета моего учителя. Технические вузы меня больше не интересовали, и я решил изучать иностранные языки. В это время в Киеве стали появляться американские туристы. Их можно было отличить по одежде и манере поведения. Я стал подходить к ним и завязывать разговор. Потом стали демонстрироваться американские выставки, куда я ходил часто, чтобы пообщаться с гидами. Так постепенно я стал говорить по-английски. Английский язык стал важной частью моей жизни, и я решил сделать его моей профессией.

Я решил ехать в Москву для продолжения образования. Успешно сдав экзамены, я был принят в 1-й Московский государственный институт иностранных языков имени Мориса Тореза (сейчас Московский государственный лингвистический университет). Прозанимавшись год, я решил перевестись в Московский государственный институт международных отношений. Там мне сказали, что я перевестись не могу и, что, если хочу заниматься в МГИМО, я должен поступать на первый курс. Жаль было терять год, но я посчитал, что ради МГИМО, готовящего дипломатов, игра стоит свеч. Но после внимательного изучения анкеты я понял, что мне ничего не светит. Абитуриенту нужно было представить несколько рекомендаций от комсомольских вожаков и нескольких членов партии. Поскольку я не был комсомольцем, заполнение анкеты не имело смысла. Так я не стал дипломатом. И может быть, к лучшему.

Как пишет в подаренной нам книге «Разрыв с Москвой» ставший невозвращенцем бывший советский дипломат, заместитель Генерального секретаря ООН Аркадий Шевченко: «В мое время в МГИМО поступали еще на основании результатов экзаменов, но потом институт превратился в учебное заведение для детей элиты. В Москве даже шутили, что единственный конкурс в МГИМО – это конкурс родителей, и победителями становились те, кто занимал наиболее важные и влиятельные посты». Но тогда я не понимал, что даже если бы я был комсомольцем и имел соответствующие характеристики, мои шансы поступить в МГИМО равнялись бы нулю.

Журнал «Америка»

Я был постоянным читателем журнала «Америка». В этом мне помогли мои «высокопоставленные» соседи. Журнал «Америка» издавался Информационным Агентством США (USIA) на русском языке с 1956 по 1994 год, в соответствии с межправительственным соглашением, на основе которого в Америке распространялся журнал «Советская жизнь». Журнал «Америка» должен был продаваться в газетных киосках, но на прилавках его никогда не было. Помню, на американских выставках лежали горы этих журналов, которые гиды с удовольствием раздавали посетителям. Советские власти возвращали эти журналы в американское посольство потому, что их, якобы, никто не покупал.

Мои соседи, семейная пара – тётя Наташа и её очередной муж дядя Ваня – оба работали в ЦК Компартии Украины, тётя Наташа – уборщицей, дядя Ваня – вахтером. Как-то дядя Ваня, который не умел ни читать, ни писать, подарил мне один из номеров журнала «Америка». Я удивился – дядя Ваня интересуется Америкой! «Если хочешь покупать такие журналы, могу составить протекцию, они продаются у нас в киоске», – сказал он. Я не мог упустить такой возможности. Подойдя к помпезному зданию ЦК КПУ, я увидел через стеклянную дверь дядю Ваню в форме, сидящего за большим столом у входа. Он улыбнулся мне и указал пальцем на киоск недалеко от входной двери. Так я стал постоянным читателем журнала «Америка». Журнал знакомил меня с Америкой, американским образом жизни, с американской культурой, литературой и искусством. Из журнала я узнал о новом течении в американском изобразительном искусстве – абстрактном экспрессионизме и его ярких представителях – Аршиле Горки (родом из турецкой Армении), Джексоне Поллоке, Уиллиаме де Кунинге, Франце Клайне, Барнете Нюмане, Марке Ротко (родом из России) и других. Я собрал довольно крупную коллекцию этих журналов, которую перед отъездом из СССР отдал моим друзьям.

Вернувшись домой, я стал искать работу по специальности. Моя жена Сима посоветовала мне обратиться на кафедру английского языка Киевского Государственного университета. Это было смелое предложение, но я решил попытать счастья. Собеседование с заведующей кафедрой английского языка Милицией Владимировной Близниченко прошло успешно, и, к моему большому удивлению, я был принят в академический мир. Видимо зав. кафедрой заинтриговало мое французское имя, немецкая фамилия и беглая английская речь. Возможно, также сыграл роль тот факт, что весь преподавательский состав кафедры английского языка факультета иностранных языков составляли представительницы прекрасного пола.

Мои университеты

Преподавание в вузе обязывает заниматься научной работой. Профессор Киевского государственного университета Наталья Николаевна Раевская, милейший человек, выпустившая много кандидатов наук, помогла мне выбрать тему для диссертации с замысловатым названием «Семантическая классификация английских глаголов по дистрибутивным признакам». Раевская познакомила меня со своим бывшим аспирантом, к тому времени заведующим отделом в Институте кибернетики, который согласился стать моим научным консультантом. Область была относительно новая и требовала изучения большого количества научной литературы. За этим я обратился к своим американским друзьям. Уильям Эбенстайн, профессор Калифорнийского университета в Санта Барбаре, с которым я познакомился в бытность студентом в Москве, в одном из своих писем предложил мне провести год на кампусе в Санта Барбаре, где есть много нужной мне литературы. Он обещал все организовать. Предложение было настолько заманчивое, что я решил обсудить его с завкафедрой. Её ответ был четкий и ясный: «Мы решаем, кого посылать за границу, а не они». Тогда по неопытности я не знал, что посылают за границу только проверенных людей и дают им спецзадания.

Недавно в книжном магазине я увидел книгу с названием «50 лучших мест в Америке для людей, закончивших трудовую деятельность». Одним из лучших мест названа Санта Барбара, штат Калифорния. «Если есть на земле подобие рая, то это Санта Барбара», – говорится в книге. Зав. кафедрой Киевского государственного университета никогда в Санта Барбаре не бывала, но прекрасно понимала, что если мне разрешат хотя бы год провести в Америке, я непременно там останусь. Я бывал в южной Калифорнии и согласен с автором книги, что Санта Барбара – земной рай. Но сейчас, когда мне не нужно ходить на работу, как-то не хочется переселяться даже в рай. Вашингтон – столица, крупный культурный центр. За последние три десятилетия город очень вырос в культурном отношении. До нашего приезда сюда Вашингтон называли «культурной пустыней» (cultural desert).

Но было еще одно обстоятельство, которое сыграло решающую роль в том, что меня, мягко говоря, попросили из университета. Это – вторжение войск Варшавского договора во главе с Советским Союзом в Чехословакию. Опять, по наивности, я затронул эту тему в беседах с моими студентами. Обсуждать такие темы можно было только с близкими друзьями, а не со студентами. Естественно, кто-то из них на меня настучал. Одно дело лишиться работы, другое – не попасть в цепкие руки КГБ. Я считаю, что и на этот раз я отделался легким испугом.

Протест против вторжения в Чехословакию

Из передач западных радиостанций я узнал о демонстрации протеста на Красной площади в Москве 25 августа 1968 года, через несколько дней после ввода войск Варшавского договора в Чехословакию. Демонстрация закончился арестом её участников – Константина Бабицкого, Татьяны Баевой, Ларисы Богораз, Натальи Горбаневской, Вадима Делоне, Владимира Дремлюги, Павла Литвинова и Виктора Файнберга. Наталью Горбаневскую и Виктора Файнберга подвергли принудительному психиатрическому лечению, Лариса Богораз, Павел Литвинов, Вадим Делоне, Константин Бабицкий и Владимир Дремлюга были приговорены к различным срокам заключения и ссылки. Татьяну Баеву решили отпустить.

Я получал из Америки много всевозможной литературы. Как-то я обнаружил в коробке среди других книг и журналов «Rider’s Digest», где была напечатана автобиографическая книга писателя-диссидента Анатолия Марченко «Мои показания» об условиях содержания политзаключенных в тюрьмах и лагерях. Если бы таможенники перелистывали все страницы получаемой мной литературы, они увидели бы адаптацию книги Марченко, тем более, что там была нарисована колючая проволока. Хорошо, что почтовые сотрудники не знали иностранных языков, а то я, возможно, присоединился бы к Марченко в Мордовских лагерях.

Рубль в день – 30 рублей в месяц

Остаться без работы в то время, когда жена была в отпуске по уходу за ребенком, и когда нужно было платить за кооперативную квартиру, было довольно плачевным явлением. В советские времена бытовал лозунг «кто не работает, тот не ест», а кто не работал, считался тунеядцем. Но в то же время, согласно положению, советский человек мог прожить на один рубль в день. Пособий по безработице в СССР не существовало, так что нужно было что-то делать, чтобы зарабатывать хотя бы положенный минимум. Я занялся литературными переводами. За переводы платили только после их опубликования, а есть нужно было каждый день. Тогда я начал давать частные уроки английского языка. Согласно советским законам ни то, ни другое не считалось постоянной работой. Все должны были где-то числиться на работе, даже спортсмены. Не имея постоянной работы, я подпадал под Указ от 1960 года «Об усилении борьбы с лицами, ведущими паразитический образ жизни», то есть, «тунеядцами», и мог оказаться далеко за пределами Киева. Вот тут-то и пригодилось положение о тридцати рублях в месяц – официально установленном советскими властями прожиточном минимуме в городах.

Я устроился на преподавательскую работу в Дом учителя. Работа была вечерняя, два раза в неделю, за что платили 30 рублей в месяц. Это оставляло мне время и заниматься переводами, и давать частные уроки. Среди моих учеников были и подростки, и аспиранты, которым нужно было сдавать кандидатский минимум, и кандидаты, и доктора наук. Все вместе взятое давало приличный доход, но нужно было гонять из одного конца города в другой по частным домам и научным институтам. Как говорится, волка кормят ноги.

Сага о выездной визе

Я никогда не хотел жить в стране, стремящейся «догнать и перегнать Америку по удою молока и производству мяса». Я не видел будущего в СССР ни для себя, ни для моей семьи. В мои 35 лет это был конец пути, и я всерьез задумался над тем, как выбраться из коммунистического рая.

Летом 1971 года я случайно встретил родственника моей старой знакомой. Я поинтересовался, как она поживает. По выражению моего лица он понял, что я ничего не знаю, и сказал, что Рита уже около года живет в Израиле. Я взял её адрес и тут же написал ей письмо с просьбой выслать мне приглашение. Вскоре мы получили три приглашения.

Нам нужно было собрать целый ряд документов, необходимых для рассмотрения нашего заявления в ОВИРе. Среди этих документов были характеристики с работы и справки от родителей, о том, что они не предъявляют материальных претензий к детям. Мне не составило труда взять характеристику из Дома учителя, а справка от родителей мне была не нужна, поскольку родителей у меня не было. С Симой было дело похуже. Согласно советскому положению, характеристика не требовалась, если потенциальный эмигрант перестал работать за шесть месяцев до подачи заявления на выезд. Но киевский ОВИР интерпретировал законы по-своему. Нам заявили категорически, что для рассмотрения заявления нужны все перечисленные в их списке документы.

За характеристикой Симе пришлось обратиться к своему бывшему начальнику: она работала в военном училище. Тот сразу решил, что Симе нужна характеристика для другой работы, но когда он услышал, что для выезда в Израиль, у него отвисла челюсть. Как может советская гражданка, бывшая комсомолка, ценный квалифицированный работник ехать, да еще куда? В Израиль? Сима спокойно ответила, что едет за мужем, что не хочет разбивать семью, что сама никогда не знала отца (он погиб на фронте, когда Сима родилась) и не хочет, чтобы её дочь росла без отца.

«Немедленно разводитесь. Пусть он катится. Мы вам найдем полковника», – сказал бывший начальник.

Но Сима настаивала на своем. Ей нужна характеристика.

 «Будь на то моя воля, я бы вас расстрелял на месте», – сказал начальник.

Выслушав её внимательно, полковник с нескрываемым интересом спросил: «А где вербуют?» Для него выезд его бывшей подчиненной в Израиль, с которым СССР порвал дипломатические отношения, означал предательство и разглашение тайн. И хотя Сима никаких секретов не знала и никаких допусков не имела, он опасался за свое положение и, естественно, характеристику дать отказался. Кто-то посоветовал пожаловаться в райком партии. Там ответили, что хотя училище находится на территории района, их юрисдикция на военные организации не распространяется. Создался замкнутый круг – без характеристики документы не принимали, а характеристику нельзя было получить. Тогда мы решили пожаловаться в Киевский военный округ. К назначенному часу Сима пошла на встречу с высокой военной комиссией. Услышав, что характеристика нужна для подачи заявления на выезд в Израиль, члены комиссии отреагировали так, как будто было объявлено о приезде гоголевского ревизора. Очевидно, с такой просьбой никто к ним раньше не обращался. Так или иначе, характеристику получить не удалось.

Другой проблемой было получить разрешение у Симиной мамы. Известие, что её дочь собирается эмигрировать, застало бедную женщину врасплох. Она была под впечатлением, что Сима взяла отпуск по уходу за ребенком, и что мои профессорские дела идут как нельзя лучше. Более того, она жила в коммунальной квартире, а мы в изолированной, что не каждому советскому человеку дано. Она очень гордилась тем, что мы находимся на «привилегированном» положении. Мы не стали объяснять ей, что все обстоит не так, как ей представляется, и что мы уже давно живем мыслями о нормальной жизни в нормальной стране. Здесь следует сказать, что Мария Ефимовна была простым советским человеком, пропитанным советской пропагандой, и всю жизнь жила с родителями. Так же как она рассуждали две её сестры и брат. Мария Ефимовна пережила глубокую травму – в первые дни войны погибли её брат и муж. О том, что её дочь, воспитанная в советской стране и получившая высшее образование, готова покинуть советский рай, моей теще не снилось и в дурном сне. Более того, справку, которая нам была нужна, должна была быть заверена управдомом, а это значит, что об этом узнают все соседи. Этого она не могла сделать. Мы попытались объяснить это в ОВИРе, но ответ был один – без всех документов дело рассматриваться не будет. Наш круг замкнулся.

Жить становилось все труднее материально. Уделять много внимания переводам я не мог, уроки я сократил до минимума, чтобы оставить себе время для поисков решения проблемы. С болью в сердце я решил продавать мои книги на английском языке. Сначала пошли с молотка книги по лингвистике. Помню, как мои бывшие коллеги по университету, доценты и профессора, снимали их с моих полок и открывали кошельки. Я не называл цен, но они знали цену этим научным изданиям. Потом пошли книги по искусству, которые были в большом дефиците. Эти книги я просто относил в букинистический магазин. На прилавках они не появлялись, их продавали друзьям и знакомым.

А тем временем, мы продолжали ходить в ОВИР, чтобы узнать последние новости у таких, как мы, дежуривших в ОВИРе с утра до вечера. Одна из новых знакомых посоветовала нам обратиться в республиканские инстанции, но наши жалобы остались без ответа. Тогда нам посоветовали отправить все собранные нами документы в Москву на имя Председателя президиума Верховного совета СССР Подгорного с жалобой на произвол местных властей. Что мы и сделали. Прошло несколько месяцев, но ответа не было. К этому времени советские власти придумали новую меру, чтобы отбить охоту у желающих эмигрировать – взимать плату за образование. Была введена такса: за педагогический вуз – пять тысяч рублей (при среднем заработке 100 рублей в месяц), за инженерный вуз – семь с половиной тысяч, за университет – десять тысяч, за кандидатскую диссертацию – пятнадцать тысяч и т.д. Мы потеряли сон. Даже если мы продадим нашу кооперативную квартиру, нам все равно не собрать таких денег. А что делать, если нам все же дадут разрешение на выезд? Делать оставалось нечего, и мы продолжали дежурить у дверей начальника городского ОВИРа.

В 1972 году в Волгограде проходила очередная американская выставка. Я поехал в Волгоград, чтобы встретиться с американскими гидами и передать сенатору Генри Джексону жалобу на произвол советских властей в отношении нашей семьи. Сенатор Джексон в то время был ведущим сторонником принятия американским сенатом жестких мер, чтобы заставить советские власти соблюдать международные положения в отношении эмиграции.

Мы почти ежедневно приходили с пятилетним ребенком и просиживали у дверей начальника ОВИРа целый день, ожидая аудиенции. Мы тогда еще не знали, что накануне визита президента Никсона в СССР, с целью несколько улучшить имидж страны в глазах международной общественности, советские власти приняли решение выдворить тех, кто особенно надоедал и скандалил. Во время очередного дежурства замдиректора майор Степанова (имени не помню) пригласила нас в свой кабинет и шепотом сказала: «В республиканский ОВИР прибыло что-то из Москвы». «Мне кажется это ответ на вашу жалобу. Идите домой и приходите через несколько дней», – сказала она и сообщила, что в Москве было решено временно не взимать плату за образование. Мы были ей безмерно благодарны. Бывают же добрые люди и среди гебистов.

А тем временем, я получил повестку явиться в прокуратуру. Меня это насторожило – ничего незаконного я не совершал. Что это могло значить? Может, шьют какое-то дело, чтобы пресечь мои попытки покинуть Советский Союз? Не явиться в прокуратуру я не мог. Как говорится в русской сказке: «Не пойдешь, поведут поневоле». Я дал моим знакомым адреса моих контактов в Америке на тот случай, если меня все же арестуют.

В назначенный день я явился в прокуратуру. Меня принял какой-то чиновник в штатском и долго расспрашивал о каких-то людях и даже называл имена, которые, якобы, были пассажирами самолета, разбившегося где-то в восточной Сибири. Мне все это показалось странным, поскольку я ничего не слышал ни о том, что в Сибири разбился самолет, и никто из моих знакомых в ту часть СССР не летел. Он задавал мне еще какие-то вопросы, но я продолжал утверждать, что ничего об этом не знаю. Продержав меня несколько часов, он сказал, что я могу быть свободен, но что если что-то вспомню – должен придти и рассказать. Я вздохнул с облегчением. От КГБ и прокуратуры ничего хорошего ожидать было нельзя.

Через неделю мы снова были у дверей начальника киевского ОВИРа.

 «Чего вы здесь сидите?» – увидев нас, спросил полковник Сифоров.

 «Мы пришли за визами, – сказал я решительно. – Перестаньте над нами издеваться. Мы отсюда не уйдем, пока их не получим».

 «Виз нет, – как обычно хладнокровно произнес он. – Рабочий день закончился, и мы закрываем двери. Не уйдете, вызову милицию».

Но в его голосе не было той садистской наглости, с которой он давал нам очередные отказы. Почувствовав, что мы что-то знаем, он пригласил нас в свой кабинет и вынул из стола две визы. И хотя эти визы были всего лишь клочками бумаги, на которых было написано – «виза выездная, обыкновенная», на постоянное жительство в Государство Израиль, нашей радости не было конца. Придя домой, я позвонил своей знакомой в Аэрофлот и заказал билеты до Вены.

Теперь нужно было ехать в Москву, чтобы заверить визы в Министерстве иностранных дел СССР, в посольстве Австрии и в посольстве Нидерландов, представлявшем интересы Израиля в СССР, который порвал дипломатические отношения с Израилем после «шестидневной» арабо-израильской войны 1967 года.

В Министерстве иностранных дел и Австрийском посольство на наши визы поставили штампы, и только в посольстве Нидерландов нам указали на то, что визы были просрочены. Мы были в отчаянии.

Вернувшись в Киев, мы снова пошли в ОВИР, чтобы узнать, почему начальник ОВИРа держал наши визы в своем столе около месяца. И здесь полковник Сифоров снова проявил свою садистскую натуру. С кривой ухмылкой он сказал: «Купите гербовые марки по 10 рублей на каждую визу, и мы их продлим». Я пытался возразить, но потом понял, что нужно действовать оперативно, чтобы как можно скорее убраться из этой страны.

Марки мы купили, но начальник ОВИРа готовил нам новый сюрприз. Он распорядился изъять билеты на самолет и при нас по телефону сам заказал нам билеты на поезд. «Поедете через Чоп, тогда будете знать почем фунт лиха», – сказал он на прощанье.

На сборы нам дали трое суток. За это время нужно было освободить квартиру, сдать советские паспорта и уплатить по 500 рублей за отказ от советского гражданства. Взамен нам выдали по клочку бумаги, так называемые, выездные визы. За день до отъезда мы прощались с родственниками, друзьями и знакомыми. Народу в нашей квартире набилось много. С каждым нужно было попрощаться, видимо, навсегда. Были также незнакомые лица, чему я не удивился. Вездесущие органы должны знать всё, о чем говорят, и кто бывает на таких прощальных мероприятиях.

Я думаю, тому факту, что нам разрешили покинуть СССР, способствовал приезд президента Никсона в Москву в 1972 году на саммит с Брежневым. На этом саммите решались вопросы сокращения наступательных ядерных вооружений, но в ходе визита Никсон также поднял вопрос о свободе эмиграции. К тому времени у сенатора Джексона уже были мои письма о произволе советских властей. Знал об этом президент Никсон?

Прощай, немытая Россия

Мы пересекли советскую границу 7 ноября 1972 года и через три дня были уже в Израиле. Это была вынужденная остановка, так как, выезжая из СССР, мы не имели никаких документов за исключением визы на выезд в государство Израиль.

В одной русскоязычной израильской газете (тогда их было две), я увидел объявление о том, что на Би-Би-Си требуются люди, знающие русский язык. Я откликнулся на объявление и вскоре получил письмо, которое цитирую в переводе на русский язык:

«Уважаемый господин Фикс.

Мы приглашаем Вас на интервью с господином Barry Holland из Британской Радиовещательной Корпорации 29 апреля 1973 года в 9.00 утра в посольстве Великобритании по адресу: 192 Рехов Аяркон, Тель-Авив 63405.

 

Искренне Ваша,

Mary Sharp,

сотрудник отдела кадров

Восточноевропейский отдел

 Это была моя первая встреча с англичанином, и она произвела на меня хорошее впечатление. В ходе интервью Барри Холланд сказал, что Би-Би-Си нуждается в свежих силах, но что сначала нужно сдать экзамены.

Экзамен по переводу с английского на русский и пробу голоса я сдал успешно, и мне предложили двухгодичный контракт. Это меня устраивало. Все расходы за переезд брала на себя британская радиостанция. Но меня беспокоила дальнейшая судьба моей семьи. Что будет через два года? Мне сказали, что при успешной работе после двух лет контракт может быть продлен еще на два года, а потом еще на год, и тогда мы сможем претендовать на британское гражданство. Но это было в перспективе, и я решил подождать.

Как-то пошел слух, что в Риме есть организации, которые помогают беженцам в переезде в западные страны. Нужно было только получить документ для путешествий, так называемое Laisser-Passer. Получить его было нетрудно. Но для поездки в Италию нам нужна была итальянская виза. Мы обратились в итальянское консульство в Тель-Авиве и получили туристическую визу на восемь дней. Если мы останемся в Италии на более долгий срок, нам грозила депортация. Не зная, сможем ли мы устроиться в Риме за этот срок, я сообщил об этом моему швейцарскому другу, профессору математики Лозаннского университета Сержу Момари (Serge Maumary). Он нашёл выход из положения, тут же прислав нам гостевую визу. Побывать в Швейцарии звучало очень заманчиво хотя бы потому, что, согласно некоторым данным, мои предки в XVIII веке эмигрировали в Россию из Швейцарии. Теперь мы были с документами, но решили ехать в Италию, чтобы присоединиться к эмигрантским организациям.

Здравствуй, Америка

Мы прилетели в Нью-Йорк 13 сентября 1973 года. На американской выставке в Волгограде в 1972 году, куда я поехал специально, чтобы встретиться с американцами и передать письмо сенатору Джексону, я познакомился с Никитой Барским, сыном комментатора Голоса Америки Константина Григоровича-Барского. Я сказал Никите, что регулярно слушаю передачи «Голоса Америки» и питаю большое уважение к его отцу. Никита дал мне адрес «Голоса Америки» и рабочий телефон отца. Во время нашего пребывания в Риме я послал Константину Петровичу письмо, и у нас завязалась переписка. Как он мне потом сказал, он был удивлён моим английским языком и каллиграфическим почерком (неудивительно – ведь я был профессиональным гравёром).

Приехав в Вашингтон, я позвонил на «Голос Америки». «Welcome to America», – произнес Константин Петрович традиционное американское приветствие и пригласил меня на ланч в близлежащий ресторан. В ходе беседы в уютном ресторане выяснилось, что мы земляки. Константин Петрович поведал мне историю своей семьи. Оказывается, что род Григоровичей-Барских ведёт своё начало с известного паломника и православного путешественника XVIII века, впоследствии принявшего постриг под именем монаха Василия, который странствовал по разным землям и святым местам и записывал в книгу, что ему удалось увидеть. Его родной брат, Иван Григорович-Барский, был известным киевским зодчим XVIII века.

После ланча Константин Петрович познакомил меня с начальником русского отдела Виктором Французовым и некоторыми другими сотрудниками, с которыми я был знаком заочно, слушая передачи «Голоса Америки.

Первое время мы жили в доме Сергея Осиповича Якобсона и его жены Елены Александровны, профессора университета имени Джорджа Вашингтона. Сергей Осипович Якобсон, известный историк, был младшим братом знаменитого лингвиста Романа Осиповича Якобсона, который в свое время дружил с Маяковским. Об этом свидетельствует стихотворение Маяковского «Товарищу Нетте, пароходу и человеку», из которого я помню такие строки: «...напролет болтал о Ромке Якобсоне и смешно потел, стихи уча». Я никогда не предполагал, что когда-нибудь встречу эту звезду мировой лингвистики, труды которого я изучал в процессе работы над диссертацией. Последний раз я встречался с Романом Осиповичем Якобсоном на вечере памяти его брата, в октябре 1979 года, в престижном вашингтонском клубе «Космос».

Поправка Джексона-Вэника

В 1972 году, когда «холодная война» была в полном разгаре, и арабо-израильский конфликт все более обострялся, режим Леонида Брежнева ввел плату за образование для тех, кто решил покинуть Советский Союз. Эта драконовская мера была предпринята с целью остановить «утечку мозгов». В некоторых случаях эта плата достигала 20 годовых зарплат. Под давлением Соединенных Штатов плата за образование временно была отменена, и нам удалось эмигрировать, хотя нужно было уплатить за отказ от гражданства по 500 рублей за человека.

В это время сенатор Генри Джексон и конгрессмен Чарльз Вэник работали над поправкой к закону, запрещающему предоставление Соединенными Штатами торговых льгот странам, препятствующим свободной эмиграции своих граждан. Обосновавшись в Вашингтоне, я хотел поблагодарить сенатора Генри Джексона за его поддержку советских граждан, которым советские власти отказывали в праве на эмиграцию. Меня приняли советники сенатора Джексона – Дороти Фосдык и Ричард Пёрл. Они заверили меня в том, что сенатор Джексон будет пристально следить за поведением советских властей в отношении эмиграции и сделает все возможное, чтобы открыть железную клетку, в которой сидят советские люди. От них я узнал, что сенатор Джексон работает над документом, который свяжет советское правительство по рукам и ногам. Над этим документом вместе с сенатором Джексоном работал конгрессмен Чарльз Вэник. Я попросил помощников сенатора Джексона передать сенатору благодарность от многих, томящихся в Советском Союзе потенциальных эмигрантов и узников совести, и направился к конгрессмену Вэнику. Меня принял советник конгрессмена Марк Талисман.

 «В документе, над которым работают сенатор Джексон и конгрессмен Вэник, будет столько положений, что никакими уловками советские бюрократы не смогут его обойти, если не выполнят всех условий», – сказал Марк Талисман. Как я впоследствии узнал, главная роль в составлении этого документа принадлежит Ричарду Пёрлу и Марку Талисману.

Советского Союза больше нет, но принятая в 1974 году так называемая «Поправка Джексона-Вэника», связывающая предоставление Советскому Союзу режима наибольшего благоприятствования в торговле с Соединенными Штатами со свободой эмиграции остается в силе.

Мои американские родственники

Вскоре после приезда в Вашингтон нас посетил корреспондент газеты «Washington Evening Star». Редакция газеты дала ему задание написать статью о первой в американской столице семье новых эмигрантов из СССР. Пространная статья, снабженная моей крупной фотографией, занимала почти две страницы. Корреспондент проявил много фантазии, выставив меня непримиримым борцом с коммунизмом и тому подобное. Через несколько дней нам позвонила какая-то женщина.

 «Моя девичья фамилия Фикс, только по-английски я пишу её не так как вы. В газете написано, что вы родом из Киева. Мой дядя жил в Киеве. Может быть мы родственники. Мне хотелось бы с вами встретиться, но мы с мужем собираемся в Москву, где занимается моя дочь. Мы там пробудем около месяца. Я вам позвоню, когда мы вернемся», – сказала она.

По возвращении из Москвы она пригласила нас на обед. Мы долго беседовали, выясняя нашу родословную. Она показала мне фотографию её родителей, которая мне была очень знакома. У меня была такая фотография с надписью на обороте «Савве и Рае от...», от кого, не помню, поскольку их лица мне не были знакомы. Что случилось с этим фото, тоже не помню. Скорее всего, его забрали в Чопе.

Наша новая знакомая продолжала задавать вопросы, видимо пытаясь выяснить, действительно ли мы родственники. Она спрашивала, сколько у моего отца было братьев, знаю ли я, где жили мои дедушка и бабушка, и многое другое. Мне показалось, что она уже знала, что мы родственники, но хотела убедиться. Наконец она вынула фотографию, на которой были её отец, примерно моего возраста, мать и старший брат. Я очень похож на её отца. И тут она расчувствовалась.

«Когда я вас увидела, я сразу знала, что мы близкие родственники, – сказала она. – Как я рада, что мы нашли друг друга. Мой отец потерял своих близких, когда уехал в Китай. Он был так одинок. Он умер в Вашингтоне за несколько лет до вашего приезда. Мое полное имя Мариям, но с детства меня звали Мира. Вы тоже можете меня так называть», – сказала она на прощанье.

В Нью-Йорке жил брат Миры – Александр (Саша), а в пригороде Вашингтона его дочь Джин Рошель. Услышав от Миры, что нашлись новые родственники, она тут же сообщила новость отцу. Вскоре состоялась встреча всей семьи, и Саша торжественно вручил мне вставленную в рамку мою фотографию из газеты «Washington Evening Star». Саша умер 18 апреля 1986 года, в возрасте 82 лет. В ноябре 2007 года мы отпраздновали 90-летие Миры. Несмотря на такой солидный возраст, она держится бодро, водит машину и продолжает любимое занятие – она освоила искусство живописи и пишет пейзажи в импрессионистском стиле. Иногда ей заказывают портреты.

История моей семьи

История моей семьи по матери, насколько я знаю, ничем не примечательна. Дедушка и бабушка жили в Черкассах. У них было три сына и дочь, моя мама. Старший сын погиб во время Первой мировой войны, средний оставался в Черкассах, младший женился и переехал в Полтаву. Моя мама вышла замуж и переехала в Киев. Дедушка умер задолго до моего рождения, а бабушка до войны продолжала жить в Черкассах с сыном и его семьей.

История моей семьи по отцу, как вероятно и многих других семей, окутана мраком. По одной версии, род Фиксов берет начало где-то в немецком кантоне Швейцарии. Мужчины были мастеровыми – гравёры, ювелиры, часовые мастера. Какой-то предок, не знаю в каком колене, услышав, что русский царь, строящий новую столицу, приглашает на работу умельцев, решил ехать в далёкую загадочную страну. Согласно другой версии, не менее правдоподобной, но более вероятной, чем первая, корни семьи идут из Страсбурга, древней столицы провинции Эльзас, которая находится в восточном уголке Франции. Город стоит на реке Иль, но его порт находится на Рейне. Соседи города на другом берегу Рейна считают его западной частью Германии. История города такая же сложная, как и история моей семьи. Большинство населения говорит и по-французски, и по-немецки, а иногда и на собственном эльзасском диалекте, очень похожем на немецкий. В пригородах Страсбурга проживает много людей с фамилией Фикс. Говорят, что у жителей города сильно развито чувство собственного достоинства. Они дисциплинированы, как немцы, но ведут себя с тактом и шармом французов. Эта раздвоенность, видимо, повлияла на историю провинции, которая была то частью Франции, то частью Германии. Не отсюда ли моё французское имя и немецкая фамилия? Есть, конечно, и третья версия, что мы скифского происхождения. Прочтите Фикс справа налево и получите СКИФ. Но это, как мне кажется, не больше, чем совпадение.

Мои дедушка и бабушка по отцу жили в Проскурове. Как они там оказались – никто из моих родственников не знает. У них было два сына, мой отец, его старший брат Семен и дочь Ева. Впоследствии все переехали в Киев. У Семена было два сына Александр и Муля. Семен работал во Всероссийском транспортном обществе, которое в 1910 годах командировало его в Армению. Жизнь в маленьком армянском городке Шуша, где мало кто говорил по-русски, пришлась семье не по душе, и Семен попросил перевести его в Харбин, где, как он узнал, освободилось место. Семья переехала в Китай в 1915 году. Через два года произошел Октябрьский переворот, и мой дядя больше никого из своей семьи не видел.

В Харбине мой дядя занимал хорошую должность, что давало ему приличный доход. Жена проявила способности к рисованию и писала картины. Они обзавелись домом, хозяйством, и вскоре у них родилась дочь, которую они назвали Мариям. Русская жизнь в Харбине была насыщенной, выходили газеты и журналы на русском языке, работали русские школы. Саша, окончил русскую школу и попросил отца послать его в Америку. Он получил американскую визу и приехал в Америку в 1920 году. Муля был на 2 года моложе и, как несовершеннолетний, визы в Америку получить не мог. Тогда он решил ехать во Францию в надежде, что оттуда сможет перебраться в Америку. Жизнь во Франции Муле не понравилась, и, после долгих скитаний, он нелегально перешел границу в Россию. Он был арестован, посажен в тюрьму, где провел год и заразился тифом. В конце концов, ему все же удалось добраться до Киева, где жили родственники. Там он вскоре умер.

В 1939 году по вызову Саши в Америку приехала Мира. К этому времени умерла их мать, а отец, будучи уже в преклонном возрасте, не решался ехать в страну, языка которой он не знал. Ему пришлось бежать из Харбина, когда Манчжурию захватили японцы.

Фамилия Фикс – немецкого происхождения. В Америке очень много моих однофамильцев. Мне несколько раз присылали предложения купить книги, в которых числятся более ста пятидесяти моих американских «родственников», некоторые из них приехали в Америку еще до Войны за независимость. Приводится несколько примеров: Мария Фикс вышла замуж за Джохана Струма в Йорке, штат Пенсильвания, в 1757 году; а Амелия Фикс поставила рекорд долголетия, дожив до 94 лет. В Пенсильвании живет 15 семейств по фамилии Фикс, самое большое число в Америке.

Недавно я получил уведомление о готовящейся к печати новой книге с подробными данными и адресами людей по фамилии Фикс, которые живут в разных странах мира – Соединенных Штатах, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Англии, Шотландии, Уэльсе, Северной Ирландии, Ирландии, Голландии, Франции, Бельгии, Германии, Австрии, Швейцарии, Италии, Испании и Южно-Африканской республике. В рекламе говорится, что книга рассказывает о причинах, побудивших европейцев покинуть «Старый Свет», о притеснениях, которым они подвергались у себя на родине, и о новой жизни, которую они обрели в «Новом Свете». Я думаю, что я знаю ответы на эти вопросы лучше, чем составители книги, и вполне вероятно, что где-то во тьме веков таится общий корень, связывающий меня и всех этих людей.

Голос Америки

Мои первые шаги в Америке на трудовом поприще начались с преподавания буквально через несколько дней после приезда. В Американском университете в Вашингтоне мне предложили курс синхронного перевода для студентов-иностранцев. Помимо этого, журнал «Америка» предложил мне делать переводы. Потом, успешно сдав экзамены, я был принят на «Голос Америки».

До Второй мировой войны у Соединенных Штатов не было государственной радиостанции, вещающей на заграницу. Вопрос создания такой радиостанции стал на повестку дня после нападения японской авиации на Пёрл Харбор и вступления Соединенных Штатов в войну.

В начале 1942 года известному голливудскому кинорежиссеру и киноактеру Джону Хаусману (John Houseman), эмигранту из Румынии, предложили под эгидой Агентства военной информации организовать радиостанцию для передачи новостей за границу. Эта радиостанция, основанная в Нью-Йорке, впоследствии стала называться «Голос Америки».

Джон Хаусман приложил много усилий, чтобы собрать штат и подготовить первую передачу на немецком языке. Эта передача вышла в эфир на коротких волнах 24 февраля 1942 года. К концу года «Голос Америки» уже вещал на двадцати двух языках.

Первая передача «Голоса Америки» на русском языке на Советский Союз вышла в эфир 17 февраля 1947 года.

Американское гражданство

Для оформления документации на иммиграцию в Соединенные Штаты необходимо заполнить подробную анкету. Когда мы были в Риме, нам сказали, что в анкете нужно заполнить все графы, и что если останутся пробелы, документы рассматриваться не будут.

Для меня проблему представляла графа о членстве в коммунистических организациях. Я не был ни комсомольцем, ни членом партии. Чтобы не оставлять графу незаполненной, мне посоветовали написать что-нибудь нейтральное, скажем, «профсоюз». При получении американского гражданства это мне доставило много неприятностей.

Эмигранты из СССР стали прибывать в Рим в 1972 году. К нашему приезду там было человек 200, а к сентябрю 1973 года их скопилось уже около 900. Министерство иммиграции Соединенных Штатов не располагало таким количеством виз, и нам сказали, что в Вашингтоне не могут решить, что с нами делать. А эмигранты все прибывали и прибывали. В конце концов, вопрос был решен, и дорога в Америку была открыта.

Мы прибыли в Соединенные Штаты без иммиграционных документов. Через два с половиной года мы получили так называемые «зеленые карточки», которые давали право еще через два с половиной года обращаться за получением американского гражданства. Это для меня было крайне важно, так как от этого зависела моя работа. Мы заполнили документы и отправили их в Министерство иммиграции и натурализации. Каково же было наше удивление, когда Министерство сообщило нам о том, что мы можем обращаться за получением гражданства только через пять лет после получения «зеленой карточки». Как получилось, что наше гражданство оттягивалось на два с половиной года? Пытаясь выяснить этот вопрос, мы узнали, что из-за отсутствия достаточного количества виз всю нашу группу в Риме по особому распоряжению Министра юстиции впустили в Америку на правах «парольных» иммигрантов» (Parolees of Attorney General).

Чтобы выяснить этот вопрос, я решил обратиться к моему конгрессмену Гилберту Гуди (Gilbert Gude), с которым познакомился на открытии в пригороде Вашингтона в штате Мериленд улицы имени «узника Сиона», Гилеля Бутмана, отбывавшего десятилетний срок заключения в лагере строгого режима. Я кратко рассказал конгрессмену о нашей ситуации. Он внимательно выслушал меня и попросил изложить подробности в письме на его имя. Я просил конгрессмена Гуди выяснить, когда мы можем обращаться за получением американского гражданства. Вскоре мы получили от него копию письма, которое он направил в Министерство иммиграции и натурализации, с просьбой разобраться в нашем деле. В ответном письме конгрессмену, копия которого была послана на наш адрес, говорилось, что поскольку мы «парольные» иммигранты, положение о пятилетнем сроке для получения гражданства на нас не распространяется.

Республиканец Гилберт Гуди решил больше не выставлять свою кандидатуру на очередные выборы в конгресс. На его место претендовал другой республиканец, Ньютон Стирс (Newton Steers). После избрания в конгресс Ньютон Стирс предпринял усилия в нашем деле. В 1977 году он внес на рассмотрение юридического комитета Палаты представителей Законопроект о предоставлении нам американского гражданства: H.R.7634 A bill for the relief of Lucien S. Ficks, his wife Simone, and daughter Renata. Sponsor: Rep Steers, Newton I., Jr. [MD-8] (introduced 6/6/1977)

Законопроект не был одобрен. В истории Соединенных Штатов было только два случая предоставления иностранцам американского гражданства за выдающиеся заслуги. Почетного гражданства был удостоен премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль и шведский дипломат Рауль Валленберг, спасший сотни тысяч венгерских евреев от уничтожения в нацистских лагерях смерти. Законопроект о предоставлении почетного американского гражданства Александру Солженицыну был отклонен.

Мы не претендовали на почетное гражданство, но были огорчены решением отклонить нашу просьбу о получении гражданства в положенный пятилетний срок. Но не все было потеряно. Когда разбирался законопроект, внесенный конгрессменом Стирсом, выяснилось, что в таком же положении, как мы, находились сотни тысяч кубинцев, бежавших с «острова свободы» в 1960 годах. Чтобы исправить такую несправедливость, юридический комитет Палаты представителей одобрил законопроект, на основе которого и кубинцам, и эмигрантам из СССР, оказавшимся в таком же положении, предоставлялось право на получение американского гражданства в положенный срок.

Сима и я дали присягу на верность американскому флагу 16 марта 1979 года. Вскоре мы получили письмо из Белого Дома, в котором президент Картер лично поздравил нас с получением гражданства. В письме, в частности, говорилось: «…Очень важно подчеркнуть тот факт, что в то время, как многие из нас становятся американскими гражданами по рождению, вы по собственному желанию выбрали Америку своей новой страной. Гражданство, которое вы сегодня получили, дает вам еще больше гарантий свободы, человеческого достоинства, безопасности, равноправия и возможностей, чем те, которые вам предоставлялись ранее».

Под письмом стояла подпись – Джимми Картер. И хотя мы понимали, что подпись была сделана самописцем, а не рукой президента, и что такие письма рассылаются всем, кто получает гражданство, нам было очень приятно, что президент Соединенных Штатов уделяет внимание новым американцам. В какой еще стране мира президент поздравляет своих новых сограждан?

Отказники и узники совести

1970 годы знаменовалось ярой кампанией советских властей против евреев, изъявивших желание эмигрировать в Израиль. Режим делал все, чтобы пресечь эмиграцию.

Американские еврейские организации пристально следили за преследованиями евреев в Советском Союзе и проводили мероприятия в их защиту. Американская организация под названием «Union of Councils for Soviet Jews» начиная с 1972 года, в течение почти 20 лет проводила ежедневные демонстрации перед посольством СССР в Вашингтоне. Этим руководители организации хотели дать советскому руководству знать, что их действия идут в нарушение международных законов и обязательств. Участники этих молчаливых демонстраций держали в руках плакаты с портретами арестованных и «отказников» – Гилеля Бутмана, Иосифа Бегуна, Владимира Слепака, Иды Нудель, Анатолия Щаранского, Евгения Лейна, Виктора Браиловского, Юрия Тарнопольского, кибернетика Александра Лернера, физиков Вениамина Левича, Александра Воронеля и многих других. Ученые, которые оказались в отказе, лишались не только своих кафедр и лабораторий, но оставались и без научной среды, столь необходимой им для профессиональной работы. Эта же американская организация проводила ежегодные собрания, на которые приезжали представители местных и штатных еврейских организаций со всех концов Соединенных Штатов.

Помню, как долго я простаивал перед советским посольством, чтобы взять интервью у Натальи Щаранской, жены Анатолия Щаранского, после её бесед с советскими дипломатами. Эта мужественная женщина без устали колесила по миру, встречалась с президентами и премьер-министрами, добиваясь освобождения мужа. В Белом доме её принимал президент Рейган. Он хорошо понимал, что собой представляет советский режим, и не напрасно назвал Советский Союз «империей зла».

Как корреспондент я освещал эти собрания. Их участники рассказывали, что делают их местные организации в защиту советских евреев, и намечали планы на следующий год.

На собрании 7 октября 1983 года выступил Мартин Гилберт, известный английский историк, профессор Оксфордского университета (с 1994 года – заслуженный профессор, в 1995 году возведенный в рыцарский ранг), автор более 50 книг, официальный биограф Уинстона Черчилля. Он рассказал о том, как во время посещения СССР встречался с отказниками – ленинградцем Михаилом Бейзером, минчанином полковником в отставке Львом Овсишером, москвичом Юлием Кошаровским, Ириной и Виктором Браиловскими; ленинградцами Ириной и Абой Таратута, отцом ленинградских отказников, и другими. На собрании в Вашингтоне Мартин Гилберт рассказал об антисемитизме в СССР, о преследованиях, которым подвергаются евреи только за то, что изъявили желание жить на своей исторической родине.

На следующий день Мартин Гилберт выступил на заседании Международной Парламентской Группы по правам человека в Советском Союзе с пылкой речью, посвященной судьбе советских евреев.

После заседания я провел интервью с Мартином Гилбертом (ныне – сэр Мартин). В ходе интервью известный английский историк сказал: «Советская печать уверяет нас, что евреи больше не изъявляют желания эмигрировать из СССР. В частности, советский журналист-провокатор Виктор Луи направил телеграмму в израильскую газету «Эдиот ахаронот», в которой извещает, что «последний поезд уже отбыл со станции». На это Мартин Гилберт ответил, что это не соответствует действительности, потому что он лично знает двух евреев, которые уже более десяти лет добиваются выезда из СССР, не говоря уже об узниках совести.

После возвращения в Лондон из поездки в СССР Мартин Гилберт опубликовал книгу под названием «The Jews of Hope», в которой подробно рассказал о встречах с отказниками.

В 1983 году вышел шестой том биографии Уинстона Черчилля под названием «FINEST HOUR 1939-1941». (Полная биография Черчилля составляет 8 томов. Первые два были написаны сыном Черчилля, Рэндолфом, шесть остальных Мартином Гилбертом. Каждый из этих томов – более тысячи страниц).

Я написал Мартину Гилберту, что передал по радио наше интервью и что с удовольствием проштудировал очередной том биографии британского премьера. Вскоре я получил от него письмо, которое хочу процитировать в переводе на русский язык:

 «Дорогой Люсьен,

 «Мне было очень приятно узнать, что наше интервью передавалось на Советский Союз. Я также рад, что вы, наконец, получили шестой том биографии Черчилля. У меня для вас есть небольшая новость. Первые три издания этого тома уже распроданы и очень скоро появится новое. К этому изданию я подготовил новое предисловие, которое может заинтересовать ваших слушателей в Москве и Ленинграде.

С искренним уважением,

Ваш,

Мартин Гилберт».

Предисловие к дополненному изданию:

«Прошло восемь месяцев с того времени, когда я посвятил этот том двум советским евреям – Юлию Кошаровскому и Абе Таратута, которым отказывают в праве на выезд с семьями из Советского Союза – первому двенадцать лет, второму – десять.

Лишившись права работать по специальности, эти двое (один живет в Москве, другой в Ленинграде), которых я с гордостью называю моими друзьями, являются воплощением мужества тысяч советских евреев, находящихся в «отказе». Их отвага и тяжелые обстоятельства, в которых они находятся, явились для меня источником личного вдохновения.

Я надеюсь, что еще до опубликования седьмого и окончательного тома биографии Черчилля смогу приветствовать их в городе, где я пишу это предисловие».

 

Мартин Гилберт

Иерусалим

29 ноября 1983 г.

Мартину Гилберту было еще что сказать об Уинстоне Черчилле. После седьмого тома появился еще один. Восьмой том составляет 1366 страниц.

Я хорошо помню первый случай, с которого началось преследование евреев, изъявивших желание репатриироваться в Израиль. В сентябре 1968 года в Киеве около Бабьего Яра было устроено официальное собрание, чтобы почтить память более 33 000 евреев, расстрелянных нацистскими оккупантами в сентябре 1941 года. На это собрание пришли сотни евреев. Но к их удивлению из уст официального представителя киевских властей они услышали не осуждение преступления нацистов, а осуждение государства Израиль. На этом собрании присутствовал Борис Кочубиевский. Он был потрясен случившимся, и заявил протест киевским властям. К тому времени он уже подал заявление на выезд в Израиль. Через девять дней он был арестован. Суд над Кочубиевским начался 13 мая 1969 года и продолжался три дня. Он был приговорен к трем годам заключения в исправительно-трудовом лагере строгого режима. Кочубиевский отсидел полный срок, после чего ему было дано разрешение эмигрировать. С этого времени началось движение советских евреев за эмиграцию в Израиль под девизом «Let My People Go» – «Отпусти народ мой!»

Диссиденты – гости Голоса Америки

Александр Галич

Первым из инакомыслящих, посетивших «Голос Америки», был Александр Галич. Он был известен как поэт, киноактер и талантливый драматург, автор комедии «Вас вызывает Таймыр», «За час до рассвета», «Пароход зовут «Орленок», фильма «Верные друзья», пьесы «Матросская тишина». Но больше всего Галич прославился своими едкими, распространявшимися в магнитиздате песнями-пародиями на советскую действительность.

В ходе выступления перед сотрудниками русской службы «Голоса Америки» в 1975 году Александр Галич рассказал о первом и единственном фестивале поэтов-певцов, состоявшемся в марте 1968 года в новосибирском Академгородке. На новосибирском аэродроме, куда прилетели участники фестиваля, как вспоминал Галич, висел иронический плакат «Поэты-певцы, вас ждет Сибирь». В Сибирь Галича не отправили, но после фестиваля ему запретили, вернее, «не рекомендовали» выступать публично. Причиной была спетая им стихотворение-песня, посвященная Борису Пастернаку, после которой весь зал встал и долго молча стоял.

Галич рассказал, как в январе 1972 года его исключали из Союза писателей, а в феврале – из Союза кинематографистов, и как весь 1973 год подталкивали к тому, чтобы он покинул СССР.

В 1974 году в издательстве «Посев» вышла вторая книга песен Галича под названием «Поколение обреченных». Это послужило новым сигналом для атаки на Галича со стороны властей. В том же году его пригласили в Норвегию на семинар. Для оформления поездки ему настоятельно рекомендовали «выйти из гражданства», после чего ему позволят покинуть Советский Союз. КГБ позаботилось, чтобы ему и его жене быстро оформили документы. Так Александр Галич не по своей воле оказался за границей.

В ходе выступления перед сотрудниками русской службы «Голоса Америки» Галич спел под «нехитрый гитарный аккомпанемент» песни: «Опыт ностальгии» (Когда я вернусь), «Ни о чем не жалею», «Цикл о Климе Петровиче Коломийцеве», едкую сатиру на советскую действительность, несколько лирических песен, и закончил тремя песнями из цикла поэм, под общим названием «Размышления о бегунах на длинные дистанции», посвященных товарищу Сталину, который оказался «не отцом, а сукою».

На вопрос, почему он уехал из Норвегии, где он жил около года после отъезда из СССР, Галич ответил – «Но ведь там же нет русских».

Выступление Александра Галича на «Голосе Америки» было записано на пленку. У меня есть копия этой «магнитиздатской» записи, которой я очень дорожу.

Александр Гинзбург

Без Александра Гинзбурга, как говорили его «соратники по оружию», трудно представить инакомыслие-диссидентство 60-70-х годов. Без него, возможно, и сегодняшнее правозащитное движение в России не имело бы своих корней.

В 1960 году Александр Гинзбург составил машинописный литературный сборник «Синтаксис». Его передавали из рук в руки, стихийно перепечатывали. Так возник самиздат.

После выпуска третьего номера «Синтаксиса» Гинзбурга арестовали и приговорили к двум годам заключения.

В 1966 году Александр Гинзбург составил «Белую книгу» – сборник документов по делу Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Это был первый правозащитный сборник. Отдельные тексты из него стали основой обвинения в антисоветской агитации и пропаганде. В 1974 году Александр Гинзбург стал распорядителем созданного Александром Солженицыным Фонда помощи политзаключенным. В 1976 году он вошел в Московскую Хельсинкскую группу и стал активным ее членом. За это в 1977 году был приговорен к восьми годам лагерей особого режима. Друзья Александра Гинзбурга, включая Александра Солженицына, предприняли максимум усилий с целью его освобождения. Через несколько лет его, в числе пяти советских политзаключенных, обменяли на двух арестованных в США советских шпионов.

В Америке Александру Гинзбургу предложили работу в крупнейшей американской профсоюзной организации «Американская Федерация Труда/Конгресс Производственных Профсоюзов» со штаб-квартирой в Вашингтоне. Как представитель этой организации он много ездил по миру, но решил, оставить хорошо оплачиваемую работу. На мой вопрос почему, Алик ответил: «Люсьен, это не моя работа». В Париже Александр Гинзбург 10 лет был активным сотрудником газеты «Русская мысль».

Андрей Амальрик

С Андреем Амальриком я познакомился в имении Нортона Доджа, профессора экономики Мэрилендского университета. Специалист по советской экономике, профессор Додж часто посещал Советский Союз и на каком-то этапе заинтересовался нонконформистским искусством. Решение пригласить знакомых на «охотничий завтрак» было приурочено к приезду в Вашингтон Андрея Амальрика и его жены-художницы, Гюзель.

Историк, писатель и публицист Андрей Амальрик личность незаурядная. Он приобрел известность как коллекционер работ художников-авангардистов, сочинял пьесы в духе «театра абсурда», завязал знакомства с работавшими в Москве иностранными журналистами и дипломатами, за что в мае 1965 года был арестован и приговорен к двум с половиной годам ссылки. После отбытия срока написал книгу воспоминаний «Нежеланное путешествие в Сибирь».

Андрей Амальрик первым среди московских диссидентов начал постоянно общаться с иностранными корреспондентами. В 1970 году он напечатал статью «Иностранные корреспонденты в Москве», где описал причины, мешавшие их нормальной журналистской деятельности.

Вместе с Павлом Литвиновым Андрей Амальрик работал над сборником «Процесс четырех» о суде над Александром Гинзбургом, Юрием Галансковым и другими; после ареста Павла Литвинова Амальрик передал этот сборник иностранным корреспондентам. Он также передал на Запад рукопись Андрея Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе».

Наибольшую известность Амальрику принес историко-социологический трактат «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», где он сформулировал концепцию ближайшего будущего СССР. Это пророческое эссе, опубликованное за рубежом, принесло Амальрику мировую известность. Он был почти прав, Советский Союз просуществовал всего еще только семь лет.

И хотя «охотничий завтрак» у профессора Доджа состоял из китайских блюд, принесенных из близлежащего ресторана, для меня это был случай познакомиться с одним из самых известных советских диссидентов и его красавицей женой, выставку работ которой устроил у себя хозяин имения.

Андрей Амальрик погиб в автокатастрофе в Испании 12 ноября 1980 года.

Нортон Додж и его супруга Нэнси – обладатели самой крупной в мире коллекции советского неофициального искусства. В коллекции более 20 000 работ около 1000 художников всех направлений из Москвы, Ленинграда, Эстонии за период между 1956 и 1986 годами. Среди самых известных такие имена как Илья Кабаков, Эрик Булатов, Олег Целков, Анатолий Зверев, Оскар Рабин, Владимир Немухин, Евгений Рухин, Борис Свешников. В настоящее время коллекция хранится в музее Джейн Вурхис Зиммерли при университете Ратгерс в штате Нью-Джерси.

Коллекция Нортона Додж бесценна. Такой коллекции советского неофициального искусства нет нигде в мире.

Скульптор-монументалист Эрнст Неизвестный

С Эрнстом Неизвестным я познакомился в Нью-Йорке в 1977 году, вскоре после его приезда в Америку. Во время беседы в его мастерской в нижнем Манхеттене он рассказал о том, что его вынудило уехать из СССР, и о борьбе с советскими властями «за право быть человеком и гражданином».

 «Я не был диссидентом в классическом смысле слова, скажем, как Буковский. Мой бунт был эстетическим. Меня угнетала серость, безобразность, лживость существования и в искусстве, и в быту, и в общении между людьми. Я защищал свое право художника работать хорошо, а не плохо, потому что я считал, что от нас требуют, чтобы мы работали плохо. Я защищал свое человеческое достоинство, когда меня оскорбляли и власти, и Московский Союз художников, и Академия художеств, и Министерство культуры».

Неизвестный столкнулся с трудностями после памятной откровенной беседы с Никитой Сергеевичем Хрущевым на выставке МОСХа в московском Манеже в 1962 году. Когда Хрущев продемонстрировал свое невежество в искусстве, Неизвестный, в присутствии других членов Политбюро, сказал Хрущеву, что он в искусстве ничего не понимает. За это Союз художников не давал Неизвестному заказов в течение 10 лет.

 «Я понял, что Сталин со своих позиций был прав, что не печатал Платонова, Мандельштама, или Булгакова, – говорит Неизвестный. – И не потому, что эти люди как бы формально угрожали советскому строю. Нет, они угрожали советскому мышлению, советской ментальности. Вот, в чем была моя опасность, вот почему они так беспощадно меня изничтожали».

О Неизвестном на Западе вышло шесть книг. Последний объёмистый том биографического исследования жизни и творчества Эрнста Неизвестного вышел в 2002 году в нью-йоркском издательстве Rowman and Littlefield под названием «Centaur» (Кентавр). Я хотел проинтервьюировать автора книги Альберта Леонга, заведующего кафедрой русского языка и литературы Орегонского университета, но узнал, что он скончался вскоре после выхода в свет его книги. С Эрнстом Неизвестным я связался по телефону в его мастерской на острове Шелтер в штате Нью-Йорк. Я спросил его, как он познакомился с профессором Леонгом:

 «Был период, когда я, как приглашенный профессор, читал лекции в разных университетах Европы и Америки. После лекции в Орегонском университете профессор Леонг сказал мне, что собирает материалы для моей биографии».

Альберт Леонг работал над книгой «Centaur» десять лет. Он провел тщательные исследования жизни Неизвестного со дня рождения. Он копался во многих прежде закрытых советских архивах и приводит не только массу фактов, но целые страницы стенограмм фактических событий, в том числе памятной беседы с Хрущевым в 1962 году. Он несколько раз ездил в Россию и даже специально поехал в Магадан, чтобы своими глазами увидеть созданный Неизвестным монумент жертвам сталинского террора. В книге профессора Леонга Неизвестный предстает перед читателями, как говорит сам скульптор, «во всей наготе».

 «Я думаю, что профессор Леонг знал о моей жизни больше, чем я сам. Как ответственный ученый он ничего не принимал на слово. Для меня эта книга полезна тем, что по ней, как по справочнику, я могу установить некоторые факты, которых я не знал. Он провел огромную и добросовестную работу, и я ему признателен за это. Как сказал Вася Аксенов, это очень ценная книга для изучения не только моей биографии, а времени, поскольку книга написана о времени, которое он рассматривает через призму моей судьбы».

Работы Неизвестного находятся во многих странах мира. На Асуанской плотине в Египте стоит самый высокий в мире монумент работы Неизвестного. В фойе концертного зала Центра исполнительских искусств имени Кеннеди в Вашингтоне стоит созданный им бюст Дмитрия Шостаковича. Какую из своих работ он считает самой важной, которая подводила бы итог его творческой деятельности?

 «Я заканчиваю семиметровое «Древо жизни». Это форма сердца, насыщенная огромным количество деталей, в том числе ювелирных. Эту работу я делаю своими собственными руками. Эта работа вбирает в себя огромное количество метафор, огромное количество символики – библейской и христианской. Одновременно она репрезентует символику очень многих религий – и буддистской, и Лао-Цзы, зороастризма, и, конечно, мусульманские знаки. «Древо жизни» – это огромный рассказ о человеческой жизни, которая вмещает в себя и добро и зло, и красоту, и безобразие, и блаженство, и страдание, и Господа, и дьявола. Все это помещено в кроне «Древа жизни». Для меня это будет итоговой работой, когда она будет отлита в бронзе и станет в Москве».

Когда в 2006 году отмечалась 50-я годовщина секретной речи Хрущева на XX съезде Политбюро, где он говорил о преступлениях Сталина, я попросил Неизвестного поделиться со слушателями «Голоса Америки» своими воспоминаниями о Хрущеве. Ведь ему пришлось лично столкнуться с ним. На это Неизвестный ответил так:

 «Знаешь, Люсьен. Это глубокая история. О ней так много написано, что мне просто не хочется об этом говорить».

Несмотря на то, что Хрущев доставил ему много переживаний, по просьбе семьи Хрущева Неизвестный изваял советскому премьеру надгробье, которое высится на могиле Никиты Сергеевича на Новодевичьем кладбище.

Во время моей работы на «Голосе Америки» мне довелось встречаться и интервьюировать ведущих американских специалистов по России, известных политологов, экономистов и музыкантов. Хочу привести несколько интервью.

Ричард Пайпс

Я познакомился с Ричардом Пайпсом в 1980 годах, когда он был советником президента Рональда Рейгана по Советскому Союза и Восточной Европе.

Известный американский историк, заслуженный профессор Гарвардского университета, специалист по Советскому Союзу и России, Ричард Пайпс автор 18 книг и многочисленных статей по истории России и СССР. Его книги переведены на 12 языков мира.

Мне довелось беседовать с профессором Пайпсом на разные темы, касающиеся событий в России. Вот как в одном из интервью он высказал свои мысли о путинской России:

 «После распада Советского Союза в 1991 году многие надеялись, что Россия, избавившись от коммунизма, возьмет четкий курс в сторону Запада: осуществит политическую демократизацию, предоставит гражданам неотъемлемые гражданские права и вольется в ряды международного сообщества. Таковы были обещания президента Бориса Ельцина в момент прихода к власти. Но и через десять с лишним лет эти ожидания не оправдываются. После того, как в 2000 году президентом стал бывший полковник КГБ Владимир Путин, российским демократическим институтам затыкают рот, гражданские права урезают, а сотрудничество России с международным сообществом далеко не гарантировано».

В 2004 году в издательстве Йельского университета вышла книга мемуаров Ричарда Пайпса под названием «VIXI: Memoirs of a non-belоnger». В основу мемуаров профессора Пайпса, автора таких известных работ как «Россия при старом режиме», «Собственность и свобода», «Коммунизм», легли наиболее заметные вехи и события его биографии – научная карьера в Гарвардском университете, которой он посвятил более полувека, служба в Совета национальной безопасности при президенте Рейгане, встречи с известными личностями американской и советской политической сцены, размышления об исторических путях России.

Прочитав мемуары, я попросил профессора Пайпса ответить на ряд моих вопросов. Первый касался связи между нацизмом и коммунизмом.

 «Я вижу некую связь между этими режимами. Это два режима, которые не считаются с ценностью человеческой жизни и свободой человека. Часть моей семьи погибла в Холокосте. Есть очень много специалистов по истории Холокоста, но я посчитал своим долгом рассказать людям, что случилось в Советском Союзе, начиная с 1917 года».

В России Ричарда Пайпса называли «рыцарем холодной войны». Справедлива ли такая оценка?»

 «Когда я был советником президента Рейгана, я, до некоторой степени, был ответственен за американскую стратегию по отношению к СССР. Я очень поддерживал антикоммунистическую политику президента, и кое-кто в Вашингтоне считал меня автором этой политики. Это неверно. Автором был сам президент Рейган. Но как историк я считал её правильной, исходя из философских и исторических соображений».

В книге мемуаров Ричард Пайпс пишет, что одним из обвинений, выдвинутых на суде против Анатолия Щаранского, было то, что они встречались и что Щаранский получал от него инструкции, как проводить антисоветскую деятельность. Ричард Пайпс отвергает такие обвинения:

 «Все, что говорили на суде обо мне и моей роли в деле Щаранского – сплошная ложь. Я встретился с ним в Москве один раз и никаких советов относительно антисоветской политики ему не давал. Всё это ложь и выдумки».

Профессор Пайпс вспоминает о выдающемся ученом, гуманисте и правозащитнике академике Сахарове:

 «Он был замечательный человек, очень скромный и кристально честный. Подобного человека я никогда в жизни не встречал. Для меня и многих русских либералов, а также для тех, кто считает, что его гуманность оказывает большое влияние на Россию и на то, что думают о России иностранцы, он большой герой».

В своей книге мемуаров Ричард Пайпс посвятил несколько страниц Александру Солженицыну. Он приводит случай, когда Солженицын отказался от приглашения президента Рейгана посетить Белый Дом, куда были также приглашены и другие эмигранты из СССР. Тогда Солженицын сделал нелестные замечания по адресу Соединенных Штатов, страны, которая дала ему приют. Эти замечания транслировались по радио «Свобода» круглые сутки, пока Ричард Пайпс не выступил с протестом:

 «В письме президенту Рейгану Солженицын писал, что знает, что американцы хотят уничтожить русский народ. Если будет война, – сказал он, – Соединенные Штаты используют атомное оружие против России, но не против других советских республик. Солженицын обвинял нас в геноциде. Это сплошная ложь. Более того, он сказал президенту Рейгану, что у него нет времени на формальные встречи, и добавил, что, когда тот уже не будет президентом и у него найдется свободное время, он будет рад принять его в своем имении в Вермонте. Я считаю, что с его стороны это было неприлично. Солженицын также сделал какие-то замечания в мой адрес. В своих воспоминаниях, которые были напечатаны в «Новом мире», он сказал, что я ненавижу его, что я русофоб, что я ненавижу русский народ, и так далее. Мне хотелось бы сказать, что когда я читаю прозу Тургенева, Толстого или Чехова, поэзию Пастернака или Ахматовой, когда я слушаю песни Окуджавы или Высоцкого, когда я вспоминаю о мужестве Андрея Сахарова, я почти чувствую себя русским. А то, что говорил обо мне Солженицын – это плод его воображения».

Во время его службы в Белом Доме в качестве главы советского и восточноевропейского отдела Совета национальной безопасности Москва, словами газеты «Правда», называла Ричарда Пайпса «ярым антисоветчиком, полным патологической ненависти к СССР». В Америке он слыл интеллектуальным архитектором стратегии, которая, в конечном счете, привела к окончанию «холодной войны». В чем заключалась эта стратегия?

 «Я рекомендовал лишить Советский Союз возможности зарабатывать американские доллары до тех пор, пока они не реформируют всю свою экономическую и социально-общественную систему, которая позволяла им проводить агрессивную внешнюю политику. Впервые в истории американо-советских отношений мы дали им понять, что нас крайне беспокоят не только их действия, но и их система. Мы хотели её изменить потому, что сама суть коммунистической системы побуждала Советский Союз к агрессивным действиям. Я горжусь тем, что за два года, проведенных мной в Белом Доме, я внес свою лепту в выработку американской внешней политики, которая увенчалась распадом Советского Союза, самой опасной и самой бесчеловечной силы второй половины ХХ столетия».

Последнее интервью с Ричардом Пайпсом я провел в марте 2006 года незадолго до моего последнего дня на «Голосе Америки». Поводом для этого интервью послужила его статья в газете «Wall Street Journal» под заголовком «Why the Bear Growls» (Почему медведь рычит). В этой статье профессор Пайпс поднимает целый ряд вопросов о внешней и внутренней политике России. В частности: Почему Россия все еще создает проблемы для Запада, несмотря на то, что «холодная война» давно закончилась? Почему Москва приглашает к себе лидеров террористической группировки ХАМАС? Почему Россия прекратила поставки газа Украине и тем самым сократила объем поставок газа в Западную Европу? Почему запугивают иностранные неправительственные организации, обвиняя их в шпионаже и подстрекательстве к революции?

Профессор Пайпс объясняет все это неспособностью России найти надлежащее место в международном сообществе.

 «Совсем недавно была опубликована моя книга на эту тему. Она называется «Русский консерватизм и его критика». Во-первых, Россия считает себя уникальной страной, имеющей свои корни в религии. Следует отметить, что православное христианство, позаимствованное у Византии, оттолкнуло Россию от католической и протестантской Европы, не говоря уже об исламской и буддистской Азии. Во-вторых, Россия считает, что она окружена врагами, и в-третьих, что Россия не страна, а континент, особая цивилизация. Об убежденности россиян, что их страна окружена врагами, свидетельствуют опросы общественного мнения».

Второй фактор, на котором заостряет внимание Ричард Пайпс, это усиливающееся чувство изолированности и враждебности к внешнему миру, которое, как считает Пайпс, связано с антидемократической, авторитарной традицией России и марксистско-ленинскими лозунгами Советской России. Эта традиция имеет больше общего с автократами Николаем Первым и Александром Третьим, чем с социалистическими идеями радикальной интеллигенции:

 «Советская Россия с самого начала не была ни демократической, ни социалистической, а тоталитарной страной. Это началось еще при Ленине. Если бы Герцен жил в советское время, он бы закончил свою жизнь в ГУЛАГе. То же можно сказать и о других радикальных писателях. Это был самый авторитарный режим в истории мира».

Перечисленные факторы, пишет в своей статье в газете «Wall Street Journal» известный американский историк Ричард Пайпс, создают проблемы для России в её отношениях с внешним миром.

 «Я хотел бы, чтобы Россия стала членом мирового сообщества, но мне это представляется невозможным. После распада СССР я надеялся, что Россия станет таковым, но она продолжает жить в изоляции и чувствовать, что окружена как внутренними, так и внешними врагами. Её внешняя политика враждебна и к Америке, и к Европе, и к Китаю».

Мюррей Фешбах

Численность населения России продолжает неуклонно снижаться. Причинами безвременной смерти россиян являются алкоголизм, курение, туберкулез, гепатит, сердечнососудистые заболевания, стресс и самоубийства. Но самую большую угрозу снижения народонаселения представляют ВИЧ-инфекция и СПИД. Эти темы неоднократно поднимал в своих публикациях известный американский демограф Мюррей Фешбах, заслуженный профессор Джорджтаунского университета, старший научный сотрудник Центра поддержки ученых имени Вудро Уилсона. Фешбах – автор многочисленных монографий и книг о состоянии системы здравоохранения в России и продолжительности жизни россиян.

Профессор Фешбах известен российским читателям по книгам «Экоцид в СССР. Здоровье и природа на осадном положении», «Экологическая катастрофа: раскрытие засекреченного наследия советского режима» и «Кризис системы здравоохранения и демографический кризис в России: политика и её последствия».

Продолжая изучать экологические проблемы России, профессор Фешбах делает интересный вывод: главная экологическая проблема России - химическое загрязнение окружающей среды. Фешбах утверждает, что 70% пресной воды в стране не пригодно для питья. Более 75% площади подвержено воздействию диоксидов и пестицидов. Фешбах подчеркивает, что около трети россиян живет на отравленной диоксидами земле.

Профессор Фешбах указывает, что не лучше ситуация и с качеством воздуха. Например, загрязнение атмосферы в Мончегорске привело к гибели лесов в радиусе 18 километров. По оценкам Фешбаха, неконтролируемое использование химикатов серьезно сказывается на здоровье россиян, продолжительность жизни которых значительно ниже продолжительности жизни американцев.

Профессор Фешбах убежден, что причина подобной катастрофы кроется, прежде всего, в отношении еще советского руководства к проблемам здоровья людей и состоянию окружающей среды. Уделяя основное внимание военной промышленности и безопасности государства, правительство Советского Союза упустило из вида главное – жизнь нынешнего и благополучие будущих поколений людей, на плечи которых легла вся тяжесть безответственного отношения к окружающей природной среде.

Недавно доктор Фешбах опубликовал очередную монографию, в которой говорится о проблемах демографии и о кризисе системы здравоохранения в России и последствиях, которые это может иметь для российского общества.

Я знаком с доктором Фешбахом более тридцати лет и неоднократно проводил с ним интервью на тему состоянии системы здравоохранения в России.

 «В отличие от многих стран Азии, таких, как Китай и Индия, и африканских стран к югу от Сахары, – сказал Фешбах в интервью «Голосу Америки», – в России смертность от СПИДа дополняется высокой смертностью от других заболеваний. Помимо СПИДа, в России от других болезней умирает от 700 до 800 тысяч человек ежегодно, в то время как в азиатских и африканских странах, несмотря на высокую смертность, численность населения растет. По официальным российским данным в стране числится 303 тысячи ВИЧ инфицированных, хотя по неофициальным данным их от 900 тысяч до 1,2 миллиона. Нам также известно, что в России все реже проводится осмотр наркоманов как федеральными, так и региональными службами. Много вопросов вызывает и учет смертности. Официальные данные регистрации умерших, предоставляемые местными центрами по СПИДу в московский центр, в 50% случаев не указывают источника заражения – то ли заражение вирусом ВИЧ произошло от использования наркоманами зараженных шприцев, то ли от половых сношений. Таким образом, если посмотреть на общее число смертей с 1987 года, когда был зарегистрирован первый случай смерти от СПИДа, до ноября 2004 года, то, согласно официальным данным, в России от этого умерло всего 800 человек. Цифра, как нам представляется, значительно занижена. Если взять, к примеру, Украину, то там за этот же период было зарегистрировано 5100 случаев смерти от СПИДа, хотя население Украины почти в три раза меньше, чем население России. По поводу российских данных можно только выразить сомнение».

Другими причинами безвременной смерти россиян являются алкоголизм, курение, туберкулез, гепатит, сердечнососудистые заболевания и стресс. От сердечнососудистых заболеваний в России умирает в три раза больше людей, чем в США. Но особую тревогу, указывает доктор Фешбах, вызывает огромное количество больных туберкулезом:

 «Число новых случаев заболевания туберкулезом в стране, согласно официальным данным Госкомстата и Министерства здравоохранения, составляет около 120 тысяч, хотя данные ВОЗ, которые я считаю достоверными, включают много опущенных случаев, таких, как рецидивы. Российская система подсчета исключает их из общего числа. Так что общее число заболеваний туберкулезом, как можно считать, составляет 180 тысяч, что на 50% выше официальных данных, предоставленных Россией».

По продолжительности жизни Россия стоит на 122 месте рядом с Гайаной и Северной Кореей. Доктор Фешбах приводит конкретные данные:

 «Для мужчин продолжительность жизни в среднем составляет 58,4 – 58,8 лет, для женщин 72 – 72,1 года. Эти показатели исключительно низкие для развитой страны. Хотелось бы надеяться, что положение изменится к лучшему, но, боюсь, что в связи с такой высокой смертностью это будет трудно сделать. Разрыв в продолжительности жизни между мужчинами и женщинами в России достигает 13 –14 лет: самый большой из всех развитых стран Западной Европы и Японии».

В книге «Кризис системы здравоохранения и демографический кризис в России: политика и её последствия» есть раздел о самоубийствах. Профессор Фешбах приводит данные, показывающие, что число самоубийств в России в три раза превосходит среднеевропейские цифры.

В отношении здоровья детей доктор Фешбах указал, что проведенный в 2004 году осмотр всех детей моложе 18 лет показал, что у 60% из них имеются серьезные проблемы со здоровьем, а это значит серьезные проблемы для будущего развития страны, пополнения населения, пополнения рабочей силы, производительности труда, пополнения рядов вооруженных сил.

Американский демограф высказал сожаление по поводу такого тревожного положения со здравоохранением в России, но отметил, что должен был об этом сказать, чтобы привлечь внимание общественности и побудить Россию сделать что-нибудь для исправления положения.

Роберт Фридман

Бывший президент, а ныне профессор политических наук Балтиморского Еврейского университета (Baltimore Hebrew University) Роберт Фридман (Robert Freedman) – один из ведущих американских политологов, следящих за развитием событий в России и на Ближнем Востоке. Профессор Фридман – автор пяти книг на тему советской внешней политики. Под его редакцией вышло 14 книг о Ближнем Востоке. Недавно вышел новый труд профессора Фридмана о российской внешней политике после распада Советского Союза. В беседах со мной профессор Фридман неоднократно комментировал для «Голоса Америки» события, касающиеся американо-российских отношений, и политику России на Ближнем Востоке:

 «Россия всегда противостояла Западу в своей политике на Ближнем Востоке. Достаточно вспомнить эпизод с Суэцким каналом в 1956 году, действия СССР в 1968 и 1970 годах во время египетско-израильского конфликта в районе того же Суэцкого канала, когда Советы поставляли Египту ракеты класса земля-воздух и российских советников, а также арабо-израильские войны 1967 и 1973 годов, когда Советы твердо стали на сторону арабов».

В настоящее время ситуация обрела несколько иной характер. Вот как это комментирует профессор Фридман:

«Я вижу несколько направлений развития российской политики на Ближнем Востоке. Прежде всего, это обуздание чеченского терроризма путем сотрудничества с арабскими и мусульманскими странами. Если Россия не в состоянии усмирить чеченцев силой оружия, то, по крайне мере, она пытается отрезать финансирование чеченцев Саудовской Аравией, Турцией, Египтом и другими странами. Россия пытается легитимировать свою политику в отношении Чечни, добиваясь статуса ассоциированного члена «Организации Исламской конференции».

Россия не поддержала внесенную Соединенными Штатами в ООН резолюцию ликвидировать режим Саддама Хусейна в Ираке военной силой. Какие цели преследовала Россия?

Американский политолог считает, что президент Путин преследовал три главные цели: защиту интересов «Лукойла» в Ираке, возвращение иракской задолженности России в размере восьми с лишним миллиардов долларов и увеличение контрактов российских компаний на основе резолюции ООН «Нефть взамен на продовольствие». Следует полагать, – указывает Роберт Фридман, – что Путин рассуждал так: чем дольше будет продолжаться кризис, тем выше будут цены на нефть, что принесет больше доходов и, естественно, пойдет на пользу российской экономике и его личной репутации.

Соединенные Штаты причислили Иран к так называемой «оси зла» – странам, поддерживающим терроризм. Россия продолжает поставлять Ирану ядерную технологию и топливо для Бушерской АЭС. Соединенные Штаты опасаются, что Иран воспользуется российской помощью и, в конечном счете, создаст атомное оружие.

Профессор Фридман считает, что президент Путин преследует в этом плане сразу несколько целей. Во-первых, продавать ядерные реакторы Ирану, который расплачивается твердой валютой. Это помогает российской экономике в целом, и предприятиям высокой технологии в частности. Проблема в том, что Бушерский реактор вырабатывает плутоний, который может быть использован при производстве атомного оружия. Соединенные Штаты на протяжении долгого времени добивались, чтобы отработанное ядерное топливо переправлялось из Ирана в Россию. Вторая проблема это так называемый «дополнительный протокол», на котором настаивает Международное Агентство по Атомной Энергии. Если Иран подпишет этот протокол, инспектора МАГАТЭ смогут без предварительного оповещения посещать все их атомные реакторы с целью проверки.

В конце апреля 2005 года президент Путин совершил поездку на Ближний Восток. Профессор Фридман считает, что эта поездка была рассчитана на то, чтобы отвлечь внимание от неудач внутри страны и в ближнем зарубежье.

«Украина и Грузия вышли из-под сферы влияния Москвы. Из-за дела «ЮКОСа» иностранные вкладчики опасаются инвестировать в российскую экономику. Чтобы укрепить свои позиции дома, Путину нужно было что-то сделать. Вот он и предпринял поездку на Ближний Восток. Он преследовал также цель восстановить свое влияние в этом регионе. Его визит в Египет был довольно удачным. Посещение Израиля можно рассматривать в двух планах. За последние несколько месяцев Россия сделала ряд шагов, вызвавших негодование Израиля – решение продать ядерную технологию Ирану и зенитные комплексы – Сирии. Израиль опасается, что ядерное топливо с электростанции в Бушере будет переработано на военные нужды, что представляет угрозу Израилю. Иран не делает секрета из того, что хотел бы уничтожить государство Израиль. Что касается продажи зенитных комплексов Сирии, здесь можно указать на поддержку Сирией террористических организаций как «Хамас», «Хизболла» и «Исламский джихад», которым Сирия может передать эти комплексы. Но, в то же время, отношения между Россией и Израилем сейчас намного лучше, чем в советский период. Они стали улучшаться в последние годы правления Горбачева. У России и Израиля сложились крепкие культурные отношения. В Израиле живет самая большая, за исключением самой России, группа русскоязычного населения. Растут также военные связи. Россия и Израиль начали совместное производство вертолетов, которые они надеются продавать Турции. Они также производят самолеты, оборудованные системами раннего обнаружения и оповещения АВАКС, которые они надеются продавать Индии. Так что визит Путина в Израиль принес положительные результаты. За последнее время торговля между Израилем и Россией выросла до полутора миллиарда долларов, и была создана совместная комиссия с целью расширения торговли. Израиль обсуждает покупку у России бриллиантов, облегчение визового режима для российских туристов и многое другое».

Исаак Стерн

Исаак Стерн (Айзик Штерн) родился в Кременце, Подольской губернии 21 июля 1920 года. Родители эмигрировали в Америку, когда будущему скрипачу-виртуозу было 10 месяцев.

У Исаака Стерна было два учителя музыки – Луис Персинджер, ученик знаменитого бельгийского скрипача-виртуоза Эжена Изаи, и концертмейстер Сан-францисского оркестра Наум Блиндер, который во время концертного турне по Японии решил не возвращаться в Россию. В 1936 году в возрасте 15 лет Исаак Стерн дебютировал с симфоническим оркестром Сан-Франциско, в 1943 году впервые выступил в нью-йоркском Карнеги-холле, а в 28 лет с Бостонским симфоническим оркестром под управлением Сергея Куссевицкого.

В 1999 году в нью-йоркском издательстве «Knopf» вышла автобиографическая книга Исаака Стерна «My First 79 years» (Мои первые 79 лет). В апреле 1999 года прославленный музыкант выступил в Вашингтоне с лекцией о своей жизни и творческой деятельности. Я был единственный в аудитории, кто принес с собой его книгу, которую успел тщательно проштудировать, и после выступления попросил автора подписать её мне. Я также воспользовался случаем, чтобы попросить об интервью. Исаак Стерн любезно согласился и дал мне телефон агентства ICA Records, которое его представляло, чтобы назначить дату. Как и у всех больших артистов, выступления Исаака Серна расписаны на два-три года вперед. Я готов был ехать в любое место и в любое время, чтобы с ним побеседовать. Но всякий раз интервью откладывалось из-за непредвиденных обстоятельств. Потом у Исаака Стерна случился инфаркт, и надежд на интервью практически не оставалось.

В 2000 году отмечалось 80-летие великого музыканта. На 24 сентября в нью-йоркском Карнеги холле был запланирован концерт в честь юбиляра с участием звезд мировой сцены. Я готов был ехать в Нью-Йорк, но мне сообщили, что Исаак Стерн месяц назад перенес операцию на сердце, что он все еще слаб и побаиваются, что он не сможет даже придти на юбилейный концерт. Его секретарь сказала мне, что он помнит о своем обещании и свое слово сдержит, но нужно немного подождать.

Чествование юбиляра продолжалось, и на 10 марта 2001 года был запланирован концерт в вашингтонском Центре исполнительских искусств имени Кеннеди. На следующий день мне дали знать, что Исаак Стерн готов дать мне интервью.

До начала интервью я спросил маэстро, говорит ли он по-русски:

 «Я говорю по-русски, – сказал Исаак Стерн, – но мой русский не настолько хорош, чтобы давать интервью корреспонденту «Голоса Америки». Я никогда не учил русский язык. Я подхватил его из разговоров родителей, когда был ребенком».

Исаак Стерн был первым американским музыкантом, который приехал с гастролями в Советский Союз на основе американо-советского соглашения о культурных обменах. Я слушал его концерт в Киевской филармонии в 1956 году, но не думал, что когда-нибудь буду беседовать с ним один на один.

Мы говорили на разные темы, в том числе о его дружбе с великими музыкантами – Яшей Хейфецом, Натаном Мильштейном, Сергеем Рахманиновым, Владимиром Горовицом, Давидом Ойстрахом, Мстиславом Ростроповичем. Исаак Стерн с большой любовью говорил о Давиде Ойстрахе:

«Мы познакомились в 1950-м году в Антверпене, где я выступал с концертом. После концерта за кулисы зашел незнакомый господин и представился. Давид Ойстрах пригласил меня в Брюссель на конкурс имени королевы Елизаветы, где он был членом жюри. Я согласился, но сказал, что могу приехать только, чтобы послушать молодых музыкантов, но не как член жюри. Я наслаждался игрой молодых скрипачей и был уверен, что первую премию получит Леонид Коган. Так оно и было. Мы подружились с Давидом Ойстрахом, несмотря на большую разницу в возрасте. Я очень уважал его как человека и как выдающегося музыканта. Всякий раз, когда нам доводилось встречаться, я советовал ему остаться на Западе. Я знал, что, несмотря на свою известность, он очень страдал в России».

Исаак Стерн с горечью говорил о поведении Советского Союза во время арабо-израильских войн, когда СССР поставлял арабам оружие, чтобы уничтожить Израиль, который Стерн считал своим вторым домом. Исаак Стерн часто бывал в Израиле и помогал молодым талантливым музыкантам переехать в Америку для продолжения образования в знаменитой нью-йоркской музыкальной школе Джульярд. Среди них – израильские скрипачи Ицхак Перельман и Пинхас Цукерман, пианист Эммануэл Экс, эмигрант из Советского Союза пианист Ефим Бронфман и другие. Я помню концерт оркестра Нью-Йоркской филармонии в конце 1970-х годов под управлением Леонарда Бернстайна, когда 18-тилетний Ефим Бронфман, родом из Ташкента, играл 3-й концерт Рахманинова. Сейчас он и другие музыканты, над которыми в свое время взял шефство Исаак Стерн, – лучшие из лучших исполнителей на мировой музыкальной сцене.

Исаак Стерн сыграл ведущую роль в спасении исторического зала Карнеги-холл, который в начале 1960-х годов был обречен на снос, чтобы построить на его месте очередной небоскреб. Именно благодаря усилиям Исаака Стерна Карнеги Холл был сохранен, и там проходят самые престижные концерты.

Прощаясь, я пожелал маэстро крепкого здоровья на следующие 80 лет.

Исаак Стерн скончался 23 сентября 2001 года. Я думаю, я был последним американским журналистом, которому дал интервью прославленный музыкант.

Мстислав Ростропович

В 1975 году в газетах появилась сообщение о том, что прославленный виолончелист Мстислав Ростропович выступит в Вашингтоне с Национальным симфоническим оркестром в качестве дирижера. Мы с Симой не могли пропустить такого события. Так мы познакомились с Ростроповичем-дирижером. Музыкальный критик газеты «Вашингтон пост» Пол Хьюм (Paul Hume) дал высокую оценку дирижёрскому мастерству Ростроповича. В 1977 году он занял пост музыкального директора Национального симфонического оркестра. Вашингтонцы знали Ростроповича как гениального виолончелиста, но по одному концерту два года назад не могли составить определенного мнения о нем как о дирижере. Должен, правда, сказать, что вашингтонский оркестр тогда был весьма посредственным.

Согласно контрактам, музыкальные руководители крупных американских оркестров должны проводить со своими музыкантами от 12 до 14 недель в году. За это время они составляют программы на предстоящий сезон, приглашают гастролеров, проводят репетиции и совершают с оркестром турне по Америке и крупным музыкальным центрам мира.

С Ростроповичем Национальный симфонический оркестр гастролировал как в Америке, так и во многих странах мира. Остальное время Ростропович выступал как виолончелист или дирижировал другими мировыми оркестрами. Но где бы он ни находился, Ростропович всегда приезжал в Вашингтон в День Независимости Соединенных Штатов 4 июля, чтобы возглавить Национальный симфонический оркестр на традиционных концертах, устраиваемых под открытым небом перед зданием Капитолия. Аудитория располагается на зеленой эспланаде, простирающейся от здания Капитолия до мемориала Линкольну.

Для статьи, которую я готовил для газеты «Новое русское слово» по следам интервью с Ростроповичем, маэстро дал мне снятую с вертолета фотографию панорамы эспланады, где яблоку негде упасть, и сказал: «Не забудь написать, что концерт слушало 350 тысяч человек». Эта фотография концерта в 1988 году была помещена вместе со статьей.

В октябре 1988 года музыкальный критик газеты «Вашингтон Пост» Джозеф Маклеллан после концерта из произведений русских композиторов писал:

 «На протяжении ряда лет было очевидно, что Ростропович стремился сделать Национальный симфонический оркестр одним из лучших коллективов, исполняющих русскую музыку. На прошлой неделе он доказал, что достиг этой цели». Сменивший Джозефа Маклелана музыкальный критик «Вашингтон Пост» Тим Пейдж, обычно не щедрый на похвалы, оценивая Ростроповича как дирижера, поставил его в один ряд с такими легендарными дирижерами как Сергей Куссевицкий и Вильгельм Фуртвенглер.

В моем пространном интервью с Ростроповичем, которое было опубликовано 18 мая 1989 года в газете The Christian Science Monitor, прославленный музыкант сообщил мне, что в апреле 1989 года в адрес Национального симфонического оркестра было направлено приглашение приехать на гастроли в СССР во главе со своим музыкальным руководителем. Слава сказал мне тогда, что подумает над предложением, но сначала ему и Галине Вишневской должны вернуть гражданство и перед ними извиниться.

 «Мы никогда не вернемся в советскую страну с опущенной головой, поскольку не чувствуем за собой ни малейшей вины. Формулировка при лишении нас гражданства гласит: "За деятельность, наносящую ущерб престижу Советского Союза за рубежом". Выходит, вся моя деятельность, все, что я здесь сделал для русской музыки, каждый мой концерт наносит ущерб престижу Советского Союза? Большего абсурда не выдумал бы даже самый талантливый юморист. Я хочу, чтобы советское правительство признало, что я не сделал ничего предосудительного, и что у них не было никакого права выгонять меня. Только когда они это сделают, можно будет считать эту неприятную главу законченной».

В одном из моих первых интервью Ростропович поведал мне о том, какой совет ему передали с родины:

«Мне кажется, что настала пора рассказать вот какую историю. Я очень тосковал по родине. Когда я только приехал в Америку, мой большой друг Давид Ойстрах, которого я очень почитал, через моего другого большого друга, имя которого я пока не хочу называть, передал мне такие слова: "Скажите Славе, пусть не возвращается. В случае ностальгии, пусть посадит березки вокруг своего дома, который, у него, безусловно, будет". Вот, какой совет передал мне известный на весь мир незабвенный Давид Ойстрах, который сам так страдал в Советском Союзе».

Последнее обстоятельное интервью с Ростроповичем я провел 6 мая 2004 года. В ходе этого интервью он с горечью вспоминал о своей вынужденной эмиграции, о гостеприимстве, которое ему оказала Америка, о том, как поступили советские власти с великими русскими композиторами Дмитрием Шостаковичем и Сергеем Прокофьевым. Он говорил о своих американских друзьях и о своей деятельности на посту музыкального директора Национального симфонического оркестра США.

В предыдущих интервью Ростропович говорил, что принял приглашение стать музыкальным руководителем оркестра, исходя из нескольких соображений: во-первых, в знак благодарности Соединенным Штатам; во-вторых, чтобы поднять уровень оркестра, и в-третьих, чтобы научить американских музыкантов понимать и любить русскую музыку.

В знак благодарности за что?

«Я очень люблю эту страну. В Соединенных Штатах я нашел приют и замечательное отношение со стороны американцев, за что я им на всю жизнь благодарен. Я благодарен Соединенным Штатам за то, что они дали мне почувствовать себя здесь просто гражданином, после того как я был изгнан коммунистическим правительством, и именно Брежневым, из своей страны. Я очень это переживал, потому что бесконечно люблю свою страну и очень предан ей, несмотря на то, что они доставили мне очень много переживаний в моей жизни, даже можно сказать, трагического порядка. Когда я приехал в Соединенные Штаты, я нашел здесь новую жизнь для себя, я нашел на Западе новых друзей, много гениальных людей, с которыми я сблизился – Марк Шагал, Пикассо, Чарли Чаплин, гениальных композиторов – Бенджамина Бриттена, Леонарда Бернстайна, Андре Дютией».

Ростропович открыл свой первый сезон в 1977 году с Национальным симфоническим оркестром политической увертюрой «Slava!», написанной специально для него Леонардом Бернстайном.

«Когда я принял предложение стать главным дирижером, я обратился к трем моим большим друзьям-композиторам – Бенджамину Бриттену, Леонарду Бернстайну и Дмитрию Шостаковичу, с тем чтобы они написали для меня произведения, которыми я мог бы открыть свой первый сезон. Конечно, сложнее всего было для Шостаковича, потому что я был изгнанником из своей страны. Я был «врагом народа» только за то, что у меня жил Солженицын. Меня заставляли выгнать его из моего дома, на что я им сказал, что не выгоню его, до тех пор пока ему не дадут хотя бы комнату. Я сказал, что не могу этого сделать. Они настаивали, чтобы я выгнал его зимой на улицу. Я сказал, чтобы они даже на это не рассчитывали. За это я лишился гражданства со всей моей семьей. Могу добавить еще и то, что когда они пытались кого-нибудь уничтожить в Советском Союзе, я никогда не помогал этому. Когда в 1948 году было постановление ЦК Партии о формализме в музыке, постановление о Шостаковиче и Прокофьеве, они знали, что я был рядом с ними их верным солдатом. Когда меня просили выступить против «Доктора Живаго», а я тогда был уже Лауреатом Сталинской премии, я отказался. Я никогда не шел вразрез со своей совестью. Они все это хорошо учитывали».

Ростропович руководил Национальным симфоническим оркестром 17 лет. Чего ему удалось достичь?

 «Право, не знаю, как ответить на этот вопрос. Может, имеет смысл спросить об этом членов оркестра. Но я думаю, что мы чувствовали как одна семья, которая посвящает себя великому искусству, данному нам Господом Богом. Кода я играю на виолончели, я стараюсь играть так, чтобы она на меня не обиделась. Но это деревянный инструмент. Кстати, хочу сказать, почему я начал дирижировать. Я решил обогатить себя новым репертуаром, который намного шире, чем репертуар для виолончели. Вы же знаете, что я также и пианист. Я 35 лет аккомпанировал моей жене на рояле, поэтому я знал и вокальную литературу. Когда я кончал Московскую консерваторию по виолончели, на экзамене по общему фортепьяно я играл 2-й концерт Рахманинова. Но мне не хватало оркестра. Когда я дирижирую оркестром, у меня нет контакта с инструментом, у меня есть контакт с человеком. Когда я делаю какой-то жест, что-то показываю, я не могу показать это гобою или тромбону, я показываю моим друзьям, что я хочу сказать. И если они ко мне хорошо относятся, они стараются понять, что я прошу».

Это интервью состоялось в 2004 году, через 30 лет после вынужденного решения Ростроповича уехать из Советского Союза. В 1978 году его лишили советского гражданства, а в 1990 году бывший советский гражданин приехал в СССР во главе американского столичного оркестра.

Что может рассказать великий музыкант о своих чувствах, когда он ступил на родную землю после долгой разлуки?

«Я улетел из Москвы 26 мая 1974 года. 10 мая был мой последний концерт в консерватории. Мои концерты были отменены в центральных городах с 1970 года. Когда в том же году была отменена моя поездка в Соединенные Штаты, мои большие друзья, в том числе Леонард Бернстайн, подняли буквально восстание: «Что мешает приезду на гастроли Ростроповича?» И тогда Министерство культуры ответило, что гастроли Ростроповича не отменяются, а переносятся на два года. В 1972 году мне все же разрешили поездку в Соединенные Штаты. Как всегда, мои американские друзья и американская публика оказали мне радушный прием. Но 1974 году я понял, что в СССР мы больше не вернемся. Мы с Галей думали, что коммунистическое несчастье, которое обрушилось на наш народ, просуществует еще, по крайней мере, двести лет».

Во время горбачевских усилий по либерализации СССР, ведущие представители советский культуры, выброшенные из страны и лишенные гражданства, больше не считались предателями. Москва приглашала их вернуться на родину.

9 января 1990 года на пресс-конференции в Вашингтоне Ростропович сообщил, что он был восстановлен в Союзе советских композиторов, а 17 января ему и Галине Вишневской вернули гражданство. В том же году после гастролей в Японии, через 16 лет после отъезда из СССР, Ростропович приехал в Советский Союз во главе Национального симфонического оркестра Соединенных Штатов и дал концерты в Москве и Ленинграде.

Чтобы отметить историческое событие – падение Берлинской стены, Ростропович приехал в Германию и, сидя на стуле у бывшего контрольно-пропускного пункта между Западным и Восточным Берлином, играл сюиты Баха для виолончели, а во время путча ГКЧП приехал в Москву, чтобы с риском для жизни защищать российскую демократию. Ростропович вспоминает:

«Я очень счастлив тому, что произошло в 1991 году. Крушение коммунистического режима произошло без крови. Это Божье чудо. Можно по-разному относиться к Ельцину за какие-то его поступки, но в то время во всем Советском Союзе был только один человек, который своим магнетизмом личности мог взять руководство в свои руки. Это был Ельцин. Когда я в Париже увидел по телевидению интервью захватившей власть хунты, я решил, что должен что-то сделать. Мне вдруг вспомнились образы двух наших гениев – Прокофьева и Шостаковича. Я был с ними, когда они так страдали, когда у них по-настоящему не было денег на еду. Это было в 1950-м году. Когда я жил на даче у Прокофьева, он мне утром сказал: «Слава, простите, но у меня нет больше денег на завтрак». Этого я никогда в жизни не забуду. Я не мог допустить, чтобы такое случилось снова. Я никогда не прощу проклятому коммунистическому режиму Прокофьева, Шостаковича, я не прощу им Ахматову, наших великих поэтов, наших великих писателей, не прощу застреленного ими Мейерхольда. Это была война против русской культуры, против русского авангарда культуры. Этого им простить нельзя. Сейчас уже не секрет, что, отправляясь из Парижа в Москву, Галина тогда была в Лондоне, я оставил ей прощальное письмо. Я был уверен, что меня убьют».

Ростропович закончил свою деятельность на посту музыкального директора Национального симфонического оркестра в 1994 году после 17 сезонов, и ему было присвоено почетное звание дирижера-лауреата. Он каждый год приезжал в Вашингтон, чтобы выступить с оркестром, которому отдал много сил и таланта педагога.

В начале ноября 2006 года Ростропович должен был дать в Вашингтоне серию концертов, посвященных столетию со дня рождения Дмитрия Шостаковича. В концертах должны были принять участие лучшие из лучших мировых исполнителей – скрипач Максим Венгеров, пианистка Марта Аргерич и виолончелист Йо Йо Ма. Мы ждали этих концертов с нетерпением. Но за две недели до первого концерта было объявлено, что все концерты отменяются в связи с состоянием здоровья Ростроповича. Подробности не сообщались. 9 февраля 2007 года появилась небольшая заметка, что Ростропович переправлен из Парижа в московскую онкологическую клинику, где ему была сделана операция.

Я с большим волнением и даже тревогой ожидал дальнейших сообщений о здоровье Ростроповича. У меня было какое-то недоброе предчувствие. 27 апреля 2007 года в 6 часов утра по вашингтонскому времени я включил радио, чтобы услышать последние известия. Первой новостью Национального Общественного радио США (NPR) было сообщение о кончине Ростроповича. Я воспринял это как личную утрату, ведь я был с ним близко знаком в течение почти трех десятилетий. На следующий день все ведущие американские газеты поместили на первых полосах огромные статьи, посвященные одному из величайших музыкантов ХХ столетия. Редакционная статья газеты «Вашингтон Пост» вышла под заголовком «Мстислав Ростропович – герой Вашингтона и всего мира». 19 мая 2007 года в Центре исполнительских искусств имени Кеннеди был устроен концерт, посвященный памяти выдающегося музыканта, для которого было написано огромное количество произведений известными композиторами, в их числе – Прокофьев, Шостакович, Шнитке, Кабалевский, Хачатурян, Щедрин, Лютославский, Пендерецкий, Бриттен, Бернстайн, Уолтон, Мессиан, Детийе, Берио и другие. В программе концерта были: Largo из симфонии №. 5 Шостаковича, Политическая увертюра «Slava!» Бернстайна и Финал симфонии №. 6 Чайковского. После исполнения этих произведений свет в зале погас и только бледный луч освещал дирижерский пульт, за которым в течение 17 лет стоял Ростропович. Зазвучала запись Sarabande Баха из Сюиты №. 6 для виолончели в исполнении Ростроповича. Стояла мертвая тишина. Луч света исчез, и зал погрузился во тьму. Музыканты и аудитория отдавали дань уважения одному из величайших музыкантов нашего времени. 29 ноября 2007 года в фойе концертного зала Центра исполнительских искусств имени Кеннеди был торжественно открыт бронзовый бюст великого музыканта.

Владимир Ашкенази

Владимир Ашкенази вырос в музыкальной семье: его отец – пианист

Давид Ашкенази, многие годы аккомпанировал звезде русской эстрады Клавдии Шульженко. Владимир Ашкенази учился в специальной музыкальной школе для одаренных детей, затем занимался в Московской консерватории у выдающегося музыканта, профессора Льва Оборина. Успех сопутствовал пианисту с ранней молодости. В 1955 году в возрасте 18 лет он завоевывает вторую премию на конкурсе имени Шопена в Варшаве. Через год на конкурсе королевы Елизаветы в Брюсселе он получил первую премию. Советские власти решили, что могут продемонстрировать слушателям на Западе, как в СССР «куют» новые таланты, и посылают Ашкенази на гастроли в Америку.

Владимир Ашкенази был четвертым после окончания Второй мировой войны советским артистом, посетившим с гастролями Соединенные Штаты. Первым был Эмиль Гилельс, вторым – Давид Ойстрах, третьим – Мстислав Ростропович.

Гастроли в Америке в 1958 году Ашкенази открыл в Вашингтоне, где выступил с Национальным симфоническим оркестром. После этого у него были гастроли в Нью-Йорке, Чикаго и Торонто. Тогда ему был 21 год. Вот, что Ашкенази рассказал мне в одном из наших первых интервью о своих впечатлениях от поездки в Америку:

 «Шок от встречи с американским образом жизни был очень силен. Я ощутил это больше всего в Нью-Йорке. Разница между Европой и Америкой была для меня колоссальной. К концу гастролей я стал привыкать к Америке и её динамичному образу жизни. Поездка за океан оставила в моей жизни глубокий след».

Дома Ашкенази ожидали неприятности. Приставленный к нему во время гастролей «сопровождающий» написал донос о «безответственном» поведении артиста. Он сообщил, что Ашкенази интересуется современной музыкой и современной живописью, и что он читал роман Пастернака «Доктор Живаго».

В 1962 году на втором конкурсе имени Чайковского Владимир Ашкенази разделил первую премию с английским пианистом Джоном Огдоном. С 1958 года, когда лауреатом первого конкурса имени Чайковского стал американский пианист Вэн Клайберн, ярких звезд на мировом фортепьянном небосклоне не было. Мир жаждал послушать нового лауреата.

 «Второе американское турне в 1962 году, – вспоминает Ашкенази,– было намного приятнее. Во-первых, я уже довольно свободно объяснялся по-английски, и во-вторых, со мной была моя жена».

Исландская пианистка Торун Йохансдоттир, или просто Доди, как её называют друзья и близкие, после замужества приняла советское гражданство и занималась в Московской консерватории. В Москве у них родился первый ребенок. Счастливая молодая пара поехала в Лондон, чтобы показать младенца родителям Доди. Там они отпраздновали Рождество и вернулись в Москву.

 «После счастливо проведенных дней в Лондоне, я почувствовал, будто за мной захлопнулись тюремные ворота. Я не знал, смогу ли я снова поехать за границу», – вспоминает Ашкенази.

Но предстояла новая гастрольная поездка в Англию, и он хотел взять с собой жену и ребенка. На это советская бюрократия не пошла. Владимира на гастроли отпустили, а Доди оставили в Москве. Советские власти так часто делали, оставляли семьи гастролеров заложниками. Дело почти дошло до международного скандала. В конце концов, в июле 1963 года её отпустили. Приехав в Лондон, Доди решила, что после всего пережитого она в Москву не вернется. Владимир Ашкенази был согласен с её решением. Он тоже остался в Лондоне. «Мой поступок был скорее эмоциональным, чем рациональным», – говорит он.

Прожив на Западе семь лет как советский гражданин, Владимир Ашкенази сдал в советское посольство в Лондоне свой паспорт. Из Лондона супруги Ашкенази переехали в Исландию, на родину его жены. Там Ашкенази начал свою дирижерскую деятельность.

В 1984 году в нью-йоркском издательстве «Atheneum» вышла автобиографическая книга Владимира Ашкенази «Beyond Frontiers» (В 1989 году в издательстве «Эрмитаж» книга вышла в русском переводе под названием «Преодолевая границы»). Я хотел обсудить с Ашкенази некоторые вопросы, связанные с его биографией, и попросил интервью. Он мне ответил из Швейцарии, что будет выступать в Лос-Анджелесе и что готов посвятить время «Голосу Америки». В это время Информационное Агентство Соединенных Штатов (USIA) задействовало свою телепрограмму «WORLDNET» и попросило меня провести с Ашкенази интервью по-английски для сегмента «America Today». Несмотря на большую занятость, Ашкенази согласился уделить дополнительно время для телевидения. Продюсер «WORLDNET» был безумно рад. Мы провели в лос-анджелесской студии около двух часов, и съемки продолжались около часа на улицах Лос-Анджелеса и на фривее в автомобиле, за рулем которого был Ашкенази. Интервью по-русски передавалось по «Голосу Америки», а по-английски был заснят видеофильм, который передавался по программе «WORLDNET» на весь мир.

Музыкальные критики всегда называют Владимира Ашкенази русским музыкантом. Считает ли он сам себя русским?

 «Я, очевидно, в каком-то смысле навсегда останусь русским продуктом. Я не считаю, что Россия дала мне все. Я очень много узнал после того, как остался на Западе, очень многому научился. Я стал другим человеком. Но и жизнь на Западе, и мое русское происхождение влияют на то, как я делаю музыку. Лучший русский репертуар всегда будет моей любовью, и русская музыка всегда будет занимать достойное место в моей деятельности».

Владимир Ашкенази не был на родине 26 лет со времени принятого им в 1963 году решения остаться на Западе. Закончив гастрольную поездку в Японию, по приглашению советского Культурного Фонда 13 ноября 1989 года он совершил триумфальный визит в Москву во главе Лондонского Королевского оркестра, где дал в Большом зале Консерватории два концерта. Незадолго до поездки в Москву я спросил у Ашкенази, почему он принял приглашение. Вот, как он ответил:

 «Если бы меня пригласили раньше, я бы подумал не раз и не два, а десять раз. Принимая приглашение сейчас, я подумал, что в какой-то мере поддержу то, что происходит со страной и её народом – гласность и перестройку, которые символизируют начало демократизации».

12 апреля 1989 года Владимир Ашкенази выступил в Вашингтоне с Национальным симфоническим оркестром. Он играл 2-й концерт Брамса. После концерта я попросил Ашкенази сравнить оркестр, с которым он играл в 1958 году, с оркестром, которым дирижировал Ростропович:

 «В 1958 году я был не в очень хорошей форме физически. Представляете, наши замечательные советские власти послали меня в Америку за день до концерта. Я приехал абсолютно сонным и играл мой первый концерт в Америке, представляя наш замечательный великий Советский Союз, с разницей во времени, для меня, в середине ночи. Я уделял главное внимание своей игре. Хочу, правда, заметить, что тогда это был оркестр среднего класса, я бы сказал, приличный провинциальный оркестр. В 1989 году это был уже другой оркестр, правда, там было уже много новых музыкантов. Оркестр играл с необыкновенной интенсивностью, и он уже приближается к самым лучшим оркестрам Америки. Я думаю, что в этом главная заслуга Ростроповича, потому что он великий музыкант. Его авторитет, его чувство музыки и умение дирижировать, которого он достиг за многие годы, сделало оркестр замечательным коллективом, с которым очень приятно играть».

За время своей дирижерской деятельности Владимир Ашкенази возглавлял ряд ведущих оркестров мира в качестве музыкального директора, в том числе – оркестр Лондонской Королевской филармонии, оркестр Берлинского радио, оркестр Чешской филармонии и оркестр японской радиотелевизионной корпорации NHK. Ашкенази также был главным дирижёром-гастролёром Кливлендского симфонического оркестра – одного из ведущих американских оркестров.

Последние годы Владимир Ашкенази чаще выступает как дирижер, чем пианист. 11 ноября 2005 года через 47 лет после первого концерта с Национальным симфоническим оркестром Ашкенази выступил с этим оркестром в качестве дирижера. Сегодня Владимир Ашкенази – один из самых востребованных в мире пианистов и дирижеров.

Отзывы слушателей

Я получал много писем от слушателей. Тогда еще не было электронной почты e-mail и письма шли обыкновенной почтой на наш почтовый ящик. Тогда я узнавал, где слушают мои программы. Оказалось, что слушали от Москвы до самых до окраин... от Прибалтики до Владивостока и стран Восточной и Центральной Европы и даже от моряков дальнего плавания в Африке. У меня хранится несколько тысяч писем от моих слушателей. Я даже думал опубликовать их отдельной книгой, но мои мемуары остались бы неполными, если бы я не процитировал хотя бы некоторые из них.

Одно письмо напомнило мне мое детство во время Второй мировой войны. Вот его содержание:

 «С Америкой в своей родной Полтаве я встретился в сентябре 1943 года, когда город освободили от немцев. Тогда я, девятилетний пацан, впервые увидел Форды, Студебекеры, Доджи и Джипы среди военной техники, заполнившей Полтаву. А чуть позже я увидел и живых американцев. Ведь в Полтаве был конечный путь челночных полетов «Летающих крепостей», которые из Штатов летали бомбить Берлин, а после бомбардировок продолжали полет до нашего города, садились для заправки на полтавском аэродроме, а потом возвращались домой. В 1944-45 годах американские летчики гуляли по Полтаве, а мы у них выпрашивали жевательную резинку (чуингам, да?) о которой до этого не слышали и не знали. До сих пор помню американские подарки: аккуратные картонные ящики с необычными консервами, печеньем, конфетами и прочими вкусными вещами. Кто знает, может быть, мы и не сдохли от голода благодаря этим подаркам».

В письме из Москвы, постоянный слушатель «Голоса Америки» пишет:

«Для нашей семьи, да думаю, что и для многих тысяч таких же семей в бывшей советской империи, ваша радиостанция на протяжении многих лет оставалась единственным голосом правды в гигантском океане лжи. Пробиваясь через шум глушителей, вы несли нам правду о советском вторжении в Чехословакию, о нарушениях прав человека в Советском Союзе, об агрессии в Афганистане и т.д. Но наряду с этим от вас мы узнавали и узнаем объективную информацию о событиях на всем земном шаре. Эта информация нужна нам и сейчас, когда до объективности у нас еще очень и очень далеко».

А вот письмо, которое тронуло меня до слез. Слушатель из Киева с явно русской фамилией, именем и отчеством, поделился со мной, совершенно посторонним для него человеком, историей своей жизни.

 «Я родился в 1937 году в еврейской семье. Мама умерла вскоре после моего рождения. За мной и старшим братом ухаживала няня Фомина А.К. Когда мы ехали в эвакуацию, няня со мной отстали от поезда и вернулись в Киев. Отец попал в окружение, бежал из лагеря и добрался домой. Дворничиха привела полицаев. Отец погиб в Бабьем Яру. По указанию оккупационных властей няня повела меня в Бабий Яр, но, попав за первые заграждения, поняла, что мы погибнем. Мы чудом спаслись. Няня подбросила меня в детский приют, где меня и еще 70 детей опекала Нина Никитична Гудкова. В 1944 году меня усыновила семья врача Василия Ивановича Михайловского, выходца из семьи священника. Три его брата погибли в сталинских застенках...».

Василий Васильевич заканчивает свое письмо выражением глубокой благодарности «Голосу Америки», который «в условиях тоталитарной лжи коммунистического режима нес жителям СССР правду при их оценке «счастливого нашего бытия».

Это письмо близко мне и по иной причине – часть моей семьи отказалась эвакуироваться и погибла в Бабьем Яру.

Один из многолетних и преданных слушателей из белорусского поселка Шерешево, Брестской области, посвятил мне такое стихотворение:

Мой далекий друг Люсьен.

Слова любви, глубокого почтенья

Мне хочется сегодня подарить,

Ко мне за уваженье, за всё хорошее поблагодарить.

Храни тебя Господь от мрака и ненастья,

От злого языка и сильного недуга,

От умного врага и мелочного друга.

И дай тебе Господь, коль это в его власти,

Здоровья, долгих лет и много-много счастья.

А вот четверостишье, присланное слушателем из Челябинска. На открытке с видом набережной реки Миасс такие слова:

Люблю я известия с дальнего берега

Слушаю утром Voice of America

Новости, джаз, рок-н-ролл – c’est tres bien

Будьте здоровы. Мерси, Люсьен.

 

Школьные друзья

После развала Советского Союза началась повальная эмиграция из бывших советских республик. Я даже слышал шутку, что выезжавшим из столицы Украины выдавали медали «За освобождение Киева». В каждой шутке, как говорится, есть доля правды. Освобождались квартиры, рабочие места, пенсии и тому подобное. Иногда, пересматривая старые фотографии, я натыкался на коллективную фотографию моего первого класса и думал: интересно, как сложились судьбы моих школьных друзей, со многими из которых я не виделся более половины столетия. Исключение составлял лишь один, который разыскал меня в середине 1980 годов и с которым я встретился в Лос-Анджелесе. Заслуженный артист Белорусской ССР (конферансье в эстрадных представлениях), в Америке он работал таксистом.

Летом 2003 года раздался телефонный звонок.

 «Помнишь Михаила Брегмана?» – спросил по-русски незнакомый голос.

Ну как же не помнить? Это был мой соученик по 25-й Киевской средней школе, которого я не видел с 1951 года. Миша приехал в Америку в 1992 году и живет в Лос-Анджелесе. В ходе нашей беседы выяснилось, что он разыскал еще 18 наших соучеников. Мы поделились воспоминаниями о давно минувших днях и о некоторых наших учителях. Миша взял на себя роль старосты и вскоре прислал мне адреса всех, кого он разыскал. Оказалось, что почти все они продолжали жить в Киеве до провозглашения Украиной независимости. Теперь четверо из них живут в Лос-Анджелесе, восемь в Нью-Йорке, один в Чикаго, один в Детройте, один в Сан-Франциско, один в Германии и двое в Израиле. Я пытался представить себе, как они выглядят. На фотографии 1945 года нашего первого класса нам было по 8-9 лет. После долгих обсуждений мы решили встретиться 16 сентября 2004 года, чтобы отметить 50-тилетие окончания школы, хотя я с ними занимался только до 1951 года. Наша встреча, на которую приехало 10 человек, состоялась в ресторане «Київ» в Бруклине. Нам всем было хорошо за 60 лет. Честно признаться, я никого из моих школьных друзей не узнал, ведь с тех пор прошло более 50 лет. Они же утверждали, что я мало изменился. Сомневаюсь, узнал ли бы меня хоть кто-нибудь из них, если бы мы проходили друг мимо друга по улице.

Встреча была волнующая, каждый рассказывал историю своей жизни. Все получили высшее образование и многие в советское время были хорошо устроены. С развалом СССР их экономическое положение было подорвано. Одни оказались не у дел, другие продолжали занимать хорошие должности и уехали, чтобы быть рядом с детьми, которые, в надежде на лучшее будущее, эмигрировали раньше родителей. Среди моих бывших одноклассников был один отказник. В прошлом генетик, после подачи заявления на эмиграцию в 1979 году он был уволен с работы и последние 11 лет жизни в Киеве работал переплетчиком. Он шутливо называет себя «кандидатом переплетных наук». Другой – кинорежиссер, заслуженный деятель искусств Украинской ССР, двое – военнослужащие высшего офицерского состава советской армии в отставке, остальные, кажется, были инженерами.

 «А если бы Советский Союз не распался и они продолжали благополучно жить в Киеве, – подумал я, – кто из них решился бы оставить насиженное место, ведь ни с советской, ни с новой украинской властью у них, вроде бы, конфликта не было?»

Конечно, мои школьные друзья знали, что я живу в Америке, но писать мне, как это делали десятки тысяч моих слушателей от Москвы до самых до окраин, которым мое имя было знакомо только по моим радиопередачам, в советское время либо не решались, либо просто не хотели. Признаюсь, что наша встреча произвела на меня грустное впечатление. Некоторые из моих школьных друзей полностью поседели, другие полностью лишились волос, многие приехали в Америку не в самом лучшем физическом состоянии и многие без знания английского языка. А ведь могли бы приехать раньше, как я им сказал, если бы слушали «Голос Америки».

Всех эмигрантов по приезде в Америку посылают в школу английского языка и наставляют: «Учите английский язык. Без него вы не сможете найти работу по специальности». Я бывал в Бруклине и на знаменитом Брайтон Бич, который называют «Маленькая Одесса». Там английский язык совершенно не нужен, все говорят по-русски, даже вывески на магазинах скопированы с советских. Мне вспоминается забавный анекдот. Идут два эмигранта из бывшего СССР по Бруклину. Останавливается машина и водитель спрашивает: «Do you know how to get to Brighton Beach?» Оба эмигранта смотрят друг на друга и пожимают плечами. Водитель снова спрашивает: «How do I get to Brighton Beach?» Снова молчание. Поняв, что они не знают английского, водитель нажал на педаль газа. Один из эмигрантов глядя на другого, спросил: «Ну шо, помог ему его английский?»

Послесловие

Недавно я посмотрел новый весьма популярный в России кинофильм «Парк советского периода» и был приятно удивлен, услышав знакомый голос.

 «Парк советского периода» – это комедийно-фантастический фильм об известном современном московском тележурналисте, испытывающем финансовые затруднения и ностальгию по стабильности советских времен, где «каждый может стать и генсеком, и знаменитым дровосеком», если будет играть по установленным сверху правилам. Но может и оказаться в «ежовых рукавицах», если не будет соблюдать правил.

Режиссер Юлий Гусман точно уловил ощущение ностальгии по потерянному «советскому раю», который я сознательно покинул за 20 лет до распада СССР.

В одном из эпизодов этого фильма, где Чапаев после изрядной порции спиртного танцует с Анкой-пулеметчицей, кто-то вдруг включает транзисторный приемник, звучат позывные «Голоса Америки», заставка на английском языке: “This is the Voice of America. The following broadcast is in Russian”, после чего раздается мой голос – «В эфире Голос Америки. У микрофона Люсьен Фикс. Здравствуйте уважаемые радиослушатели...» Интересно, почему режиссер фильма выбрал именно меня? Случайно ли это? Или, может, потому, что мой голос на протяжение многих лет привлекал к передачам «Голоса Америки» огромную аудиторию и запомнился режиссёру фильма лучше других? Но так или иначе, теперь, когда мой голос в эфире больше не звучит, он навсегда зафиксирован в «Парке советского периода», по которому у меня ностальгии нет.

Оглядываясь назад и мысленно перебирая все этапы моего жизненного пути, могу сказать, что судьба была ко мне благосклонна. Несмотря на все трудности, мне всё же удалось осуществить мою мечту – вырваться из коммунистического рая и построить новую жизнь в Америке. Я благодарен этой великой стране за предоставленные мне широкие возможности.

Мне вдруг на ум пришли две популярные песни – «Песня о Родине» из кинофильма «Веселые ребята» (музыка Дунаевского/слова Лебедева-Кумача) и «America the Beautiful» - «Америка прекрасная» (музыка Samuel A. Ward/слова Katherine Lee Bates, перевод вашингтонской поэтессы Киры Славиной). В этих песнях мало общего, кроме начала:

«Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек...»

«Прекрасна ты – небес простор, янтарные поля,

Величие лиловых гор, цветущая земля...»

Скажу откровенно, мне больше импонирует американская песня и страна, которую я добровольно выбрал и которую не променяю ни на какую другую. Словами советской песни в приложении к Америке, могу сказать – «я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

Хочу закончить мое повествование последней строфой американской песни.

«Америка! Америка! Господь тебя храни,

Любовью освети моря и берега твои».

 
E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1362




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer7/Fiks1.php - to PDF file

Комментарии: