©"Заметки по еврейской истории"
Июль 2008 года

Евгений Беркович


Смятение умов,

или О бережном отношении к истории


«Искра высекается от трения»

Почему-то желание возразить скорее заставляет нас взяться за перо, чем потребность поблагодарить или выразить свое восхищение. Вот и я ни разу не собрался публично сказать, как мне нравятся полемические статьи и выступления Леонида Радзиховского, как привлекает его избегающая крайностей общественная позиция, точная оценка происходящего, тихая речь, напоминающая советы мудрого ребе, хотя Леонид – еще очень молодой человек. Правда, подчеркнуто спокойный голос не может скрыть внутреннюю страстность, иногда приводящую автора к перехлестам и преувеличениям, но эта черта молодости более чем простительна.

О том, что Радзиховский принадлежит к числу любимых мной авторов, я должен был сказать раньше, ибо давно и внимательно слежу за его публикациями, благо пишет он много, а редакторы популярных изданий его охотно печатают. Но побудило сказать все это статья Леонида Радзиховского, опубликованная 30 мая в «Ежедневном Журнале», о выборах в Российскую академию наук[1], с которой я не совсем согласен.

То есть с тем, что сказал Леонид о самих выборах, я как раз «согласен на все сто», как выразился у Булгакова молодой поэт Иван Николаевич Бездомный. Я тоже считаю позорным избрание российским академиком бывшего канцлера Германии Шредера, вся «ученость» которого выразилась в умении вовремя подружиться с одним российским президентом и издать автобиографию, предисловие к русскому переводу которой написал другой российский президент. На родине у Шредера нет даже звания "доктор", которое имеют его предшественник Гельмут Коль и руководитель нынешнего немецкого правительства Ангела Меркель.

Вместе с Радзиховским я тоже печалюсь о трудном положении науки в современной России, из которой уехали ученые мирового уровня, например, выдающийся физик нашего времени Андрей Дмитриевич Линде[2].

Правда, Леонида Радзиховского немного подводит молодая страстность и желание «сказать красиво», что приводит, например, к такому стилистическому перлу: «искра высекается от трения», смело объединившему два способа добывания огня у древних народов – трением деревяшек и высечением искр кремниевыми кресалами-огнивами. Но эта небольшая стилистическая вольность простительна на фоне горьких рассуждений о будущем научных школ в обществе, где наука потеряла ту привлекательность и престижность, которые окружали гордое звание «ученый» в те времена, когда были «физики в почете», а «лирики в загоне».

Мои возражения вызвала другая часть статьи, где автор ищет и находит аналогии с положением науки в Третьем Рейхе. При этом Радзиховский не ограничивается констатацией внешнего сходства общественных отношений, а выносит моральные приговоры целому поколению людей, которым довелось оказаться под гнетом страшной диктатуры. Вот эти приговоры и хотелось бы обжаловать и, по крайней мере, смягчить.

«Мелкий анекдотец»

Не только глобальные оценки и осуждения вызывают желание поспорить. Неточности Радзиховского в деталях тоже могут создать у читателя совершенно неверное представление о действительности, и поэтому все такие отступления от исторической правды должны быть высвечены и прокомментированы.

Возьмем, к примеру, такую вроде бы мелочь, как должность великого математика Давида Гильберта. Леонид Радзиховский пересказывает один известный исторический анекдот, путаясь немного в деталях. Вот цитата из статьи Радзиховского[3]:

Известная история – которая, видимо, почти буквально соответствует действительности. В 1934 году министр науки и образования Третьего рейха обергруппенфюрер SS д-р Руст спросил ректора Геттингенского университета Давида Гильберта: «Правда ли, что ваш университет сильно пострадал от изгнания евреев?» На что великий математик отрезал «Нет, неправда. Университет не пострадал. Университета больше нет».

История, в самом деле, «почти буквально соответствует действительности». Отклонения от истины, на первый взгляд, несущественные. Во-первых, вопрос, который Руст задал Гильберту, касался не университета, а целой науки математики. И, во-вторых, Давид Гильберт никогда не был ректором университета. Последний факт заслуживает некоторых пояснений.

Ректор университета должность, как в советское время говорили, номенклатурная, откровенно политическая, ректор принадлежал к кругу самых высокопоставленных чиновников страны. В эпоху гитлеровской диктатуры нельзя было быть ректором, не будучи убежденным нацистом.

Приведу два примера, достаточно выразительных и поучительных. В апреле 1933 года ректором Фрайбургского университета был назначен выдающийся философ двадцатого века Мартин Хайдеггер. Еще до прихода нацистов к власти философ публично высказывал опасение «растущим «объевреиванием» в широком и узком смысле слова» интеллектуальной жизни немецкого общества. Вступление в нацистскую партию не заставило себя долго ждать: первого мая 1933 года во Фрайбурге Мартин Хайдеггер получил партийный билет № 3-125-894.

Вся его деятельность на посту ректора была направлена на исключение евреев из научной жизни университета. Гонения коснулись и его учителя философа Гуссерля, многих учеников и даже возлюбленной Ханны Арендт, ставшей впоследствии одним из самых известных философов и политологов современности.

Правда, законы любви непостижимы, и когда Третий Рейх пал, и для бывших нацистов наступили тяжелые времена, именно Ханна приложила немыслимые усилия, чтобы помочь своему учителю продолжить работу в Философском институте и читать лекции в университете. Шансов у бывшего ректора и члена НСДАП пройти необходимые для этого процедуры «денацификации» были ничтожно малы. Но любовь, верность и громадный моральный авторитет Ханны Арендт преодолели все препятствия: Хайдеггер вернулся к нормальной научной и педагогической работе.

Но это уже другая история, а, возвращаясь к нашей теме, отметим, что Хайдеггер никогда бы не был назначен ректором университета, если бы не разделял нацистские взгляды и не проводил их настойчиво в жизнь.

В другом примере речь пойдет, правда, не о ректоре, но тоже о высокой должности декана факультета. Герой этой истории математик, как и Давид Гильберт. Я имею в виду назначение деканом философского факультета Берлинского университета Людвига Бибербаха.

Среди студентов и коллег Людвиг Бибербах считался крупным математиком и немного рассеянным лектором. Авторитет Бибербаха среди ученых показывает тот факт, что он долгое время был главным редактором «Математических анналов» и ответственным за издание трудов Немецкого математического общества.

Бибербах был известен своими патриотическими взглядами, тяжело переживал поражение своей родины в Первой мировой войне. В конце двадцатых годов он отказывался печатать в «Анналах» статьи иностранных ученых, враждебно относившихся к Германии. От политики он был, тем не менее, далек, а, зная его многолетнюю совместную работу с Исаем Шуром и другими математиками-евреями, вряд ли кто-либо упрекнул бы Бибербаха в антисемитизме. С приходом нацистов к власти все резко изменилось. Бибербах приветствовал новый порядок с энтузиазмом, который удивлял, а иногда и приводил в замешательство его коллег и студентов. В ноябре 1933 года профессор пришел на выпускной экзамен еврея Вальтера Ледермана в новеньком мундире члена СА. Не заставили себя ждать и откровенно расистские заявления.

В апреле 1933 года, почти одновременно с Хайдеггером, Бибербах вступил в национал-социалистическую партию. Политическая активность Бибербаха была замечена, и он был вознагражден за нее политической должностью декана философского факультета, к которому принадлежали кафедры естествознания и математики.

Особую благодарность нацистов Бибербах заслужил своей инициативой разделить математику на арийскую и еврейскую. Под его патронажем издавался даже журнал «Немецкая математика». Кстати, труды Гильберта Бибербах относил как раз к «неарийской» математике.

Гильберт, безусловно, не был ни нацистом, ни антисемитом. Не был он и карьеристом. И хотя он еще в начале века получил от правительства титул «тайный советник», не любил, когда чинопочитанием злоупотребляют. В книге Констанс Рид о великом математике приводится такой эпизод.

Один человек, пытавшийся в чём-то оказать Гильберту услугу и неоднократно обращавшийся к нему со словами «господин тайный советник», заметив его раздражение, озабоченно спросил: «Я вас чем-то беспокою, господин тайный советник?»

«Вы лично меня ничем не беспокоите, отпарировал Гильберт, меня беспокоит только ваше подобострастие».

А какое обращение к себе предпочитал ученый? «Гильберт? отвечал один его бывший студент. Ему было безразлично. Он был король. Он был Гильберт»[4].

Давид Гильберт не был даже директором Института математики при Геттингенском университете. Во времена молодости ученого директором был знаменитый Феликс Клейн, пригласивший Давида в Геттинген. А когда Клейн умер, директором Института стал ученик Гильберта Рихард Курант.

К тому времени, когда состоялся разговор между министром Рустом и Давидом Гильбертом, профессор никак не мог быть ректором университета еще и по той причине, что еще четыре года до того ушел на почетную профессорскую пенсию: стал так называемым «эмеритусом». Профессор-эмеритус по-прежнему считался государственным служащим и сотрудником университета, только был освобожден от всяческих служебных обязанностей, в том числе, от непременного чтения лекций. Ректором профессор-эмеритус никак быть не мог. Да и по своим политическим взглядам Гильберт не подходил для активной службы нацистскому режиму.

Так что незначительная, на первый взгляд, оговорка Радзиховского о «ректорстве» Гильберта, свидетельствует, на самом деле, о серьезном незнании или непонимании истинного положения дел в немецкой университетской науке времен Третьего Рейха.

Но оставим, наконец, этот «мелкий анекдотец», как назвал его сам Леонид Радзиховский, и рассмотрим более глобальные оценки и суждения автора о положении науки и ученых в Третьем Рейхе. Здесь нас ожидает немало поводов для удивления.

«Из Германии изгнали»

Радзиховский задается вопросом: «В чем разница между этой ситуацией и ситуацией в РАН сегодня?» И сам же отвечает:

«Во-первых, из России никто никого не изгонял… Во-вторых, из Германии изгнали действительно только евреев. И хотя уехало еще некоторое число «арийских ученых» (например, знаменитый математик Г. Вейль, у которого жена была еврейкой, или создатель волновой механики великий физик Шредингер, ненавидевший фашизм), но это были исключения».

В этом высказывании, прежде всего, требует уточнения выражение «из Германии изгнали». Гитлер, конечно, хотел бы изгнать из страны всех евреев, но до начала Второй мировой войны у него не было такой возможности. Он мог сделать жизнь немецких евреев все более тяжелой и трудно выносимой, но решение покинуть страну принимал каждый человек самостоятельно. И, как правило, одного желания уехать было мало, так как возможности эмиграции постоянно уменьшались.

Зато изгнать десятки тысяч людей с работы, отлучить их от преподавания, от занятий наукой или другим творчеством власти смогли буквально в первые месяцы нового режима. Многих первоклассных ученых эта позиция властей подтолкнула уехать из страны.

По-видимому, Леонид именно это имеет в виду, говоря об «изгнании из Германии». Почти сразу после прихода к власти Гитлер начал чистку чиновников и, в частности, профессорско-преподавательского состава немецких университетов[5].

По немецким законам, любой "ординарный", или "полный" профессор считается государственным служащим. Именно этот факт позволил Гитлеру один из первых своих ударов нанести по научной элите страны: 7 апреля 1933 года был принят "Закон о защите немецкого чиновничества" - первый закон, в котором упоминались "арийское“ и "неарийское“ происхождения. Закон был принят через месяц после выборов в Рейхстаг, на которых нацисты в союзе с Немецкой народной партией получили большинство мест в парламенте и возможность изменять и отменять конституцию.

Упомянутый закон предписывал немедленное увольнение и отправку на пенсию всех государственных служащих, которые не могли доказать, что их дедушки и бабушки имели "арийское происхождение". Еще один параграф этого закона позволял увольнять с государственной службы политически неблагонадежных, «кто своей предыдущей политической деятельностью не гарантировал беззаветную преданность национальному государству». Под эту формулировку попадали все, кто поддерживал идеалы Веймарской республики, симпатизировал социалистам, коммунистам или пацифистам.

Таким образом, фраза Радзиховского «из Германии изгнали действительно только евреев» не точна не только в своем начале, но и в конце: среди потерявших работу было немало немцев, не сочувствовавших нацистам и голосовавших на выборах против них.

Престарелый президент страны фельдмаршал фон Гинденбург настоял на том, чтобы закон содержал два исключения. Не подлежали увольнению так называемые «старослужащие», получившие государственную должность еще до первого августа 1914 года, а также те, кто воевал за Германию или ее союзников на фронтах Первой мировой войны, либо имел детей или родителей, павших на той войне. Но на эти исключения власти обращали мало внимания, а после смерти Гинденбурга и перехода всей власти в руки Гитлера эти послабления и вовсе были отменены.

Увольнения начались буквально в первые дни после принятия закона. По данным «Центрального управления по еврейской экономической помощи» («Zentralstele für jüdische Wirtschaftshilfe») до 1938 года было уволено свыше 2000 ученых и преподавателей высшей школы из общего числа 6000 преподавателей – профессоров, доцентов, ассистентов. А если сюда добавить и преподавателей других вузов и гимназий, а также сотрудников научно-исследовательских институтов, то станет ясно, что научно-преподавательская элита Германии получила ощутимый удар.

Весьма показательны результаты «чистки» преподавательского состава Берлинского университета. Всего в нем в 1933 году числилось 797 штатных преподавателей. Из них было сразу уволено 278 человек, 252 из которых были евреями. Из уволенных немедленно эмигрировали 199 человек. Добровольно ушли в отставку по политическим причинам 9 профессоров, из которых 5 тоже эмигрировали. Общие потери преподавательского состава составили 287 человек, т.е. 36 процентов[6].

Что касается математики, то гонения затронули 187 преподавателей и исследователей, из них 134 эмигрировали из Германии. Наибольшие потери понес именно Геттингенский университет, считавшийся в начале двадцатого века «Меккой царицы наук». Таким образом, ответ Давида Гильберта министру Русту «Математика пострадала? Нет, господин министр, она не пострадала. Ее просто больше нет» в высшей степени справедлив, хотя и несколько утрирует действительность в интересах понимания.

«К позору немецких ученых»

Из всего сказанного читатель может сделать вывод, что расхождения моей и Леонида Радзиховского позиций минимальны и касаются не вполне удачных или слишком сильных его выражений. Но вот мы подходим к главной фразе, вызвавшей мое категорическое неприятие и, в какой-то степени, побудившей написать эту статью: «К позору немецких ученых, практически все они остались на родине».

Здесь Леонид Радзиховский из рассказчика, черпавшего в истории факты для сравнения с настоящим, неожиданно превращается в грозного судью, объявившего суровый приговор целому поколению ученых, работавших в Третьем Рейхе. Их вина, оказывается, состоит в том, что они не уехали из страны, а остались в Германии.

Если развивать мысль Радзиховского дальше, то естественно не ограничиваться учеными, а предъявить такое же обвинение и другим группам населения. Почему не уехали из страны, попавшей под пресс диктатуры, рыбаки и сталевары, водители трамваев и музыканты, продавцы магазинов и артисты цирка?

Вообще, получается весьма эффектный и, главное, эффективный способ борьбы с тиранией: оставить тирана и его подручных в одиночестве. Мысль, надо признать, впечатляет. Осталась только самая малость: найти на глобусе другую страну, куда переместятся миллионы жителей, не желающих мириться с диктатурой, и средства, обеспечивающие этот переезд.

Допускаю, что у Леонида Радзиховского есть хорошо продуманный план всей этой глобальной акции, хорошо бы тогда с ним ознакомиться заранее. Ведь история учит, что от диктатуры не застрахован ни один народ, ни одна страна на Земле. Поэтому знать, куда и как перемещаться, в случае чего, жизненно необходимо. Иначе может наступить суета и паника, смятение чувств и умов, обычно сопровождающие большие общественные катаклизмы.

Но и этого мало. Хорошо бы еще, чтобы нашелся глашатай, который бы объявил публично, что диктатура наступила и пора собирать чемоданы. Не знаю, возьмется ли за это ответственное дело сам Леонид, но других подходящих кандидатур я не вижу ни в прошлом, ни в настоящем. История дает как раз примеры полной потери ориентировки у признанных общественных лидеров. Обратимся к той же Германии, первые месяцы и годы гитлеровской диктатуры.

То, что с приходом Гитлера к власти евреев ожидают тяжелые времена, было очевидно: в статьях и речах фюрер не скрывал своих кровожадных планов. Напротив, беспредельный антисемитизм стал одним из краеугольных камней национал-социалистического движения. Программу своих будущих действий Гитлером огласил 24 февраля 1920 года на собрании в мюнхенской пивной «Хофбройхаус». Эта программа, известная как «Программа 25 пунктов», стала с первого апреля того же года официальной программой НСДАП, а с 1926 года объявлена «незыблемой». В четвертом пункте программы говорилось: «Гражданином Германии может быть только тот, кто принадлежит к германской нации, в чьих жилах течет немецкая кровь, независимо от религиозной принадлежности. Ни один еврей не может относиться к германской нации и быть гражданином Германии»[7].

Казалось бы, уж кто-кто, а евреи должны были первыми почувствовать страшную опасность, надвигавшуюся на них с приходом Гитлера к власти. Однако даже простого беспокойства у лидеров еврейских организаций в Германии назначение 30 января 1933 года нового рейхс-канцлера не вызвало. Не было никакой паники, мало кто предчувствовал наступающую беду.

Руководство «Центрального общества немецких граждан иудейской веры» («Centralverein deutscher Staatsbürger jüdischen Glaubens»), ведущей еврейской организацией страны, выступило в тот же день с заявлением, смысл которого заключался в одной фразе: «В целом сегодня действует один лозунг: сохранять спокойствие!». Более подробно позиция руководства Общества была изложена в статье председателя правления Людвига Холендера (Ludwig Holländer), где прямо говорилось: «И в это время немецкие евреи не потеряют спокойствия, которое дает им сознание неразрывной связи со всем истинно немецким. И никакие внешние нападки, которые воспринимаются как несправедливые, не повлияют на их внутреннее отношение к Германии»[8].

В первой половине 1933 года у некоторых (не только евреев, но и немцев) еще оставалась иллюзия, что нацистский режим продержится недолго. Кое-кто предполагал, что консервативные силы в армии не потерпят узурпации власти в руках авантюристов, военный путч тогда был еще возможен. Кто-то, как бывший канцлер Франц фон Папен, возлагал надежды на консерваторов в правительстве: «Окруженный консервативными политиками, Гитлер не сможет реализовать свои экстремистские устремления. Через два месяца мы зажмем его в угол».

Гитлер не дал себя «окружить». Напротив, он сам «окружил» своих политических противников колючей проволокой концлагерей. Но на это потребовалось время. А тогда даже такие выдающиеся мыслители, как Мартин Бубер, оставались в плену иллюзий. В письме философу и педагогу Эрнсту Симону от 14 февраля 1933 года Бубер писал: «Пока сегодняшняя коалиция существует, ни о какой законодательной травле евреев думать не приходится, можно говорить только об административном давлении. Антиеврейское законодательство могло бы стать реальностью только при перераспределении власти в пользу национал-социалистов. Но этого вряд ли можно ожидать»

Действительность очень скоро не оставила от этих иллюзий и следа. Но смятение умов, в котором пребывала интеллигенция в условиях наступающей диктатуры, весьма показательно.

Один из самых знаменитых историков того времени Исмар Эльбоген (Ismar Elbogen) повторял распространенное тогда выражение: «нас могут заставить голодать, но не умирать от голода». Это была трагическая ошибка: через десять лет сотни тысяч евреев будут умирать от голода в гетто и концлагерях.

Так можно ли клеймить позором немецких ученых за то, что они остались на родине, если даже лидеры еврейских организаций, лучшие еврейские умы не могли вовремя осознать опасность?

Я уже не говорю здесь о том, что и осознавшему опасность уехать в другую страну было ой как непросто. На Земле практически не нашлось страны, охотно принимавшей у себя беженцев из нацистской Германии. Чтобы немецкому ученому получить приглашение на работу за рубежом, нужно было выдержать нелегкую конкуренцию с претендентами на то же место из числа коренных жителей. Это удавалось только знаменитым деятелям науки, либо очень талантливым молодым специалистам. Требовать поголовной эмиграции всех немецких ученых так же наивно, как укорять всех научных работников отсутствием у них Нобелевских премий.

Думаю, что Леонид Радзиховский в своей статье несколько увлекся обличением современности и слегка перешел границу дозволенного обращения с историческими фактами. К сожалению, это становится распространенным явлением в отечественной журналистике.

Иным публицистам история видится этакой школьной кладовкой, откуда можно перед уроком наспех выхватить пару наглядных учебных пособий, чтобы удивить и порадовать учеников. Но это занятие не безопасное. Без глубокого знания реалий прошлого легко попасть впросак. Весьма рискованно также на скорую руку судить прошлое, неявно предполагая, что уж ты прежние ошибки никогда не повторишь. Здесь риск двойной: и смешным окажешься, и вновь на старые грабли наступишь. Ибо, как известно, история учит только тому, что она никого ничему не учит.

Примечания


[1] «Итоги недели. Билан + Шредер = Линде + Марс», "Ежедневный журнал", 30 мая 2008.

[2] Замечу с гордостью, что Андрей Линде - один из авторов сетевого портала "Заметки по еврейской истории": в альманахе "Еврейская Старина" номер 8, июль 2003 года, опубликована его статья о старшем товарище и друге Давиде Абрамовиче Киржнице

[3] В более точном виде эта история описана в моей статье "Наука в тени свастики: портреты и судьбы" (Альманах "Еврейская Старина", номер 2(22), февраль 2005 года)

[4] Рид Констанс. Гильберт. Изд. «Наука», Москва 1977.

[5]  Беркович Евгений. «Вы уволены, господин профессор!». "Заметки по еврейской истории", N 3(94), март 2008 года

[6] Беркович Евгений.  «Наука в тени свастики». «Нева» 2008, №5 

« [7] Беркович Евгений.  «В начале было слово». "Заметки по еврейской истории", №1(92) Январь  2008 года

[8] Беркович Евгений. «Смятение умов, или как еврейские лидеры встречали приход Гитлера к власти». "Заметки по еврейской истории", №2(93) Февраль 2008 года

 

 
E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 434




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer7/Berkovich1.php - to PDF file

Комментарии: