Инна Иохвидович

 

Рассказы

 

«Что в имени тебе моём?»

- Дольфе, Дольфе, осторожно! – истерически надрывалась сидевшая на скамейке рядом с Кристой, молодая женщина. Но до Кристы, погружённой в бессловесную задумчивость это доносилось настолько издалека, будто бы из другого измерения.

- Адольфине! – взвизгнула женщина, и Криста со страху очнулась.

Девочка, которую отчаянно звала мать, обернулась, и нехотя отошла от фонтана, в струях которого так весело извивалась и играла радуга.

«А я ведь едва не отозвалась!» - подумала, всем телом, вспотевшая Криста. «Странно-то как, ведь уже больше полстолетия не слыхала звучания э т о г о имени! После т о г о как-то не стали называть детей ни Адольфом, ни Адольфиной, вроде как не принято было...»

Припомнился материнский наказ: Не смей откликаться ни на Адольфу, ни на Адольфину! Ты меня понимаешь? – и она дотронулась до рук дочери.

- Да, мама, да, - поспешила откликнуться девочка, ощущая вину за то, что недостаточно поторопилась с ответом.

- Я была в ратуше, - продолжала не обратившая на заминку на этот раз ровно никакого внимания, мать – и получила новые документы на себя и на тебя, как на беженцев из Восточной Пруссии. Слава Богу, мы в Швабии, а не там, дома, где нас каждая собака знает.

Девочка слабо улыбнулась, словно бы выражая одобрение тому, что говорила мать, как бы соглашаясь с нею и поддерживая мнение той. Но неожиданно получила, хоть и не очень сильную, но обидно-хлёсткую пощёчину.

- Чему улыбаешься, волчёныш!, - почти прорычала, хоть и негромко, мать, - тому, что без крыши над головой и без денег? И вообще без ничего остались? Этому что ли !?

- Но, мама, - девочка хотела объясниться, но мать этого, по обыкновению, не допустила, и сама устало закончила, - теперь ты – Кристина, Криста, как я тебя изначально и хотела назвать. Ты правильно поняла меня, Криста? – обратилась она к дочери, гипнотизируя взглядом.

- Да, мама, - покорно ответила девочка.

Мать снова принялась проклинать исчезнувшего отца. Все её сетования сводились к тому, что вот он сбежал, бросил их на произвол судьбы, дескать, как хотите, так и выкарабкивайтесь... Вот им и пришлось бежать из родного дома, правда если б даже и не убежали, то всё равно бы их изгнали... Там ведь нынче советская зона оккупации! Хорошо, что ещё так обошлось...

Наконец мать разгорячённая собственными жалобами и обидами куда-то ушла.

А девочка осталась сама в этой съёмной комнате и «погрузилась» в прошлое, оказавшееся вдруг чудесным в этом унылом, послевоенном, бедном настоящем, одиноком и тоскливом.

  И ничего-то особенного не вспоминалось, так – то как подкидывал её отец, и она барахталась в воздухе, совсем ещё малышкой; или то как он учил её плавать в том, прозрачно-холодном озере в горах Баварии; и про его обычное восхищение ею – дочерью... Он часто любил повторять: « Ты у меня – настоящая арийка! Посмотри Инге, - обращался он к жене, чтобы она тоже любовалась крепко-рослой, светлоглазой блондинкой, их дочерью, - Ингеборг, смотри у нашей Адольфы всё арийское – от стати до черепа! А знаешь ли ты, что в Рейхе не так уж много можно и найти истинных арийцев! Это я сам и в служебных бумагах читал, - спохватываясь он говорил тише.

- Брунгильда моя! Валькирия! – кружил он дочь в вальсе.

Она ясно «видела» его – в форме ладно облегавшей фигуру, будто бы ниточкой выверенный пробор на русых, лежащих в идеальном порядке, волосах; очень светлую радужку, вокруг чёрного, как и его форма, провала зрачка; чуткие её ноздри улавливали запах мужского одеколона...

И как часто она говорила, потом, что у неё двойное имя Адольфа-Брунгильда, и как казалось дети верили ей.

Адольфа боялась мать, почти также как и евреев, которых, правда никогда не видела.Но о «них» ежедневно вещало радио, писали газеты, говорили родители и знакомые.

Девочка боялась темноты, но мать упорно гасила ночник, и устрашала дочь, что если та туж же не заснёт, то придёт крючконосый вампир-еврей, схватит в мешок и унесёт за тридевять земель!

Девочка до боли сжимала веки, и в темноте всё убегала, то ли от матери, что с угрозами гналась за нею, то ли от козлоногого, с рогами, с огромным носом и окровавленным ртом, больше на лице ничего,/даже глаз/, не было отвратительного существа. Это видно и был жуткий еврей! Она даже не пыталась всплакнуть, чтобы хоть чуточку легче было. Страхи в образе матери или еврея кочевали изо сна в сон.

Хоть и мучили её ночные кошмары, но росла она тихой, послушной девочкой, чем почему-то ещё более злила Ингеборг – свою мать. Мать, ровная в обращении со всеми, вымещала свою неукротимую злость на безответной дочери. Адольфа всегда ходила с опухшими от материнских побоев руками, а на попку часто и присесть не могла...

Отец в методы воспитания своей жены не вмешивался, он придерживался общепринятого: киндеры – это женская забота, так же как и кухня. О Боге в семье не говорили никогда, так словно Того и не было, кирху не посещали тоже.

Свою боязнь перед матерью Адольфа тщательно скрывала, интуитивно зная, что если признаться, то будет ещё хуже.

Зато ненависть свою к этим страшным, злым нелюдям – евреям она высказывала столь яростно и постоянно, что даже отец, активно поддерживающий её – изумлялся!

- Папа! «Они» же хуже насекомых, тараканов и клопов, правда же?! – спросила она отца, когда ей еще и шести лет не исполнилось.

- Кого ты имеешь в виду, Дольфе? – рассеянно вопросил отец

- Как кого? Евреев, конечно! – твёрдо заявила девочка, - невозможные, от них же как от паразитов, избавляться надо. И к тому ж они – дьяволята! – и она ткнула пальцем на первую страницу книжки стихов «для самых маленьких», на которой крупным шрифтом было набрано: «Отец евреев – дьявол».

- Ха-ха, ты у меня умница Дольфе! – хохотал довольный отец.

Разговор этот происходил уже после погромной «Хрустальной ночи» и очень его забавлял. Но вдруг он спросил дочь

- А ты евреев знаешь?

- Конечно, они хуже злых гномов, колдунов и карликов...

- То есть как это? – растерялся эсесовец Вилли Мюллер.

- А вот так, папа! – убеждённо отвечала девочка, у них и рога, и копыта, все они шерстью – дьявольское отродье, покрытые, на лице только гигантский нос да отверстие вместо рта. Они ж вампиры – пьют кровь человеческую!

- Ты галантерейную лавку Розенблюма знаешь?

- Конечно, там ещё кошелёчки красивые на витрине.

- Никакой витрины уже нет, разбита она, - произнёс довольный отец, - так вот Розенблюм и есть самый настоящий еврей!

- Как, - ахнула Адольфина, - он же - ч е л о в е к!

И она вспомнила внимательно-печальный взгляд старого галантерейщика, которым провожал он её всякий раз, когда настоявшись, разглядывая, и насмотревшись на всякие красивые безделушки, со вздохом отходила она.

- Папа, этого не может быть!

- В том-то и вся опасность от них исходящая, - назидательно заговорил Вилли Мюллер, - что они как бы, на первый взгляд, по обличью – люди, а на самом деле наши злейшие враги, хуже животных! Да за что животных обижать, сравнивая с ними, они хуже всего самого ужасного, что только есть на свете!

Она не очень-то вслушивалась в то что говорит отец, думая своё: «Как странно! Значит евреи – люди, а не та нечистая сила, как из сказок! Я же знаю не только герра Розенблюма, но и фрау Розенблюм, и их дочку, фройляйн Дину...» Она припоминала, как по весне стояла она в сумерках под окнами Розенблюмов, никем не замеченная, вслушиваясь в необыкновенные звуки, что неслись из открытого окна, когда фройляйн играла на пианино.

«Нет, эти люди не могли быть исчадием ада, как об этом говорили все. Наверное, другие евреи такие, но только не Розенблюмы!» - решила Адольфе.

- Папа, а кроме Розенблюмов, какие ещё евреи есть?

- Да их пропасть в нашем округе проживает, тьма тьмущая, вот, к примеру – аптекарь Шпигель, портной Бергер, парикмахер Грюнбаум, половина городских коммерсантов, врачей, дантистов, всех их гадов и не перечесть... Ничего, теперь по-другому будет, - угрожающе пообещал он.

Слушала она, уже не поражаясь. Она знала многих из этих людей, некоторые были даже хорошими знакомцами Дольфе, вроде аптекаря Шпигеля, угощавшего её мятными пастилками или закройщика Бергера, у которого всегда в запасе специально для девочки были обрезки панбархата, бархата, парчи, тафты и других мягоньких материалов, чтобы выстилать постель для своей Анны, любимой куколки – «дочери». Именно ей – Энхен досталась вся , невостребованная родителями, любовь девочки.

«Всё же это люди – такие же обыкновенные люди, как и мы! Или всё же в них было что-то отличительное от других? Такое. Что давало таким как отец возможность различать их в любой толпе?»

 На эти вопросы не было ответов, да она побоялась бы и задавать их, тому же отцу, сама даже не зная почему? Но её перестали посещать мучительные сны с преследовавшими её «евреями». Да и удивительным было то, что они все вдруг «исчезли»!

Пробежали годы, была война и бомбёжки, и девочка девушкой стала, и было не только до мыслей об «исчезнувших» евреях, непредставимым стало и ближайшее будущее. К тому же враг подступал, многие знакомые уехали вглубь фатерланда, на запад, там, по крайней мере, наступали американцы с англичанами и французами.

Отец, куда-то уехал и больше не вернулся. А фронт приближался, и вот уже они с матерью пополнили ряды беженцев, что заполонили аккуратные прусские автобаны.

А теперь она ещё и Криста-Кристина!

Ведь есть же поверье, что перемена имени влечёт за собой и перемену судьбы.

Здесь, на юго-западе Германии Криста и школу закончила, и на работу пошла, и в Бога уверовала!

Взяли её на работу соседи – брат с сестрой, владевшие небольшой пекарней и магазинчиком при ней. В нём, в магазинчике-«беккерае» продавался не только что испечённый хлеб, но и булки, немецкий подвид бубликов – бретцели, и пирожные, и пирожки, и торты...

Хоть и тяжело приходилось Кристе, но ей нравилось в этом небольшом беккерае, где было уютно, а в воздухе носились чудеснейшие ароматы сдобного теста, и корицы и ванили, где за стеклом витрины красовались плундеры и берлинеры, заварные пирожные, (с масляным или заварным кремом), безе, бисквиты, пропитанные кремами и ромом, вином и коньяком торты, пироги, сочащиеся самыми разнообразнейшими начинками...

И сама Криста – высокая и белотелая, похожая на «Шоколадницу» с репродукции Лиотара, украшавшую беккерай, была столь же пышной, как только что вынутая из печи булка. Она и прозвище получила – «Брётхен» /Булочка/ и частенько отзывалась на него.

Брат с сестрою, Кристины благодетели были людьми удивительными! Они – немцы, поклонялись Великому Богу Израилеву, Богу Авраама, Исаака, Иакова и Иисусу – Мессии!

И к ним ежедневно, в беккерай заходили их единоверцы, они пили кофе с булочками и всё сокрушались о вине Германии перед еврейским народом, перед Израилем,/так называли они этот народ/, перед самим Господом Богом!

Торговля в беккерае разрасталась и в помощь Кристе взяли её ровесницу, девушку тоже 1932 года рождения, Анну-Марию, сироту из Бреслау. Девушки подружились. И как-то Анна-Мария под взятой с подруги клятвой, что никому-никому не скажет, поведала свою сокровеннейшую тайну: она, Анна-Мария, была спасена немецкой пожилой четой из Бреслау, её же родителей, как евреев, отправили в Аушвитц – на погибель! И звали её не Анна-Мария, а Ханна-Мирьям!

Криста была потрясена – так вот куда «исчезли» еврейские обитатели их мирного городка! Все они, как и родители Ханны-Мирьям, вышли дымом из крематорских труб концлагерей!

С нею случилась истерика, да такая, что пришлось закрыть беккерай, а Ханне-Мирьям пришлось долго успокаивать подругу, сидя у её постели.

Теперь Кристе ничего не оставалось, как жить со своей проклятой тайной, с которой н е в о з м о ж н о было ни с кем, после «всего», поделиться.

Обо всём знала только мать, а та, после случившегося в начале 50-х годов инсульта могла только лишь, на разные манеры,/вопросительно, отрицательно, одобрительно.../ мычать.

Теперь уже, часто вечерами, после того как расставались они с Ханной-Мирьям, Криста, как когда-то это проделывала с нею мать, хлестала себя и по пухлым рукам и по литым щекам, иногда и до крови. Лежачая мать только удивлённо взирала на это действо, даже не мыча.

Пошла и Кристина, вместе с хозяевами да Ханной-Мирьям прославлять Бога Израилева и Мессию Его – Иисуса Христа.

С тех самых пор покоилась на её высокой груди большая серебряная шестиугольная звезда – звезда Давида! Она напоминала Кристе о таких же звёздах на одежде евреев, ожидавших депортации.

Только надев на шею «юдише штерн – еврейскую звезду» - этот знак мучения и изгойства, она будто впервые успокоилась – она искупала свою вину, своих родителей, своих земляков, своего народа...

Когда умерла мать, Криста пригласила Ханну-Мирьям жить к себе.

Странно, но пришлось подругам оставшуюся жизнь вместе и проживать, обе так и не вышли замуж, хотя бывали у них и «романы», и влюблённости, да до свадьбы так никогда и не дошло.

Конец 60-х и 70-е годы, и до середины 80-х, подруги принимали участие в борьбе за «освобождение из египетского плена» - из тоталитарного, всему миру угрожающего СССР, русских евреев, желавших покинуть его, и которым не разрешали это сделать!

 И, когда Криста несла свой, ею же сделанный плакат со словами: «Фараон, отпусти мой народ!», - то была она счастлива, ведь выполняла она Божью заповедь!

Позже, когда советские власти разрешили выезд, то собирала она средства на аренду теплохода «Дмитрий Шостакович», перевозивший евреев в Землю Обетованную, распространяла она и листовки с призывами помогать материально и морально еврейской эмиграции из СССР.

И, выйдя на пенсию, она начала откладывать деньги, чтоб самой поехать в Израиль, и пройти по святым местам.

В своём служении она иногда даже забывала о семье, в которой родилась, о своих родителях и даже своё н а с т о я щ е е имя...

И, ныне, у фонтана в мелких брызгах от которого спасалась она от почти тропической жары, охватившей этим летом Германию, она услыхала это имя, своё имя.

Адольфина?! Почему вы назвали именно этим именем дочь? - обратилась она к молодой, сидевшей рядом, женщине.

- А что? – с вызовом ответила та. Молодая женщина была в майке, и только теперь Криста заметила огромную, идущую через всю руку татуировку, скорее мужскую чем женскую, готическим шрифтом надпись «Дойчланд – Германия».

- Да, ничего, - со вздохом ответила Криста, - слава Богу давно не слыхала.

- Да, не слыхали, - молодая женщина говорила громко и звонко, - такие как вы – позор для фатерланда! Нацепили на шею «юдише штерн – еврейскую звезду» и радуетесь?! Эх, вы! – в сердцах бросила она.

- Это вы – несчастная, - тихо, но с укоризной проговорила Криста, - вы думаете, что «Германия превыше всего!» Вы же ничего не знаете! Вы Бога не знаете!

Возвращаясь домой, Криста корила себя за то, что сцепилась с этой молодой неонацисткой, которая не только ничего не знает, но и знать не хочет. И тут же припомнила, кто же она, она сама?!

Дома, в одиночестве, Ханна-Мирьям ещё не пришла, Криста поддавшись ужасу давнишнего начала бить себя по рукам, уже усеянным старческими родинками, по обвисшим щекам, по всему своему телу 70-летней женщины.

«Вот тебе, вот тебе, вот тебе...» кричала она себе, как когда-то орала её покойная мать на неё же...

Наконец пришла Ханна-Мирьям и изнемогающая от раскаяния Криста рассказала той обо всём, обо всём – и об отце-эсесовце, и о жестокой матери, и о себе, о своём страшном имени, таком же, как и у того, кто был воплощением ЗЛА на этой земле...

- Я проклятая, меня ещё при рождении прокляли, - рыдала она.

- Ничего, ничего, хорошая моя, родная моя! Ты ни в чём не виновата, чего же так расстраиваться! – утешала её подруга, ставшая ей сестрой, - Господь всё видит, Он удостоил тебя служить ему, Кристина! Давай будем читать Библию, и ты успокоишься, сестричка!

И они читали: «И Господь будет Царём над всею землёю; в тот день будет Господь Един, и Имя Его – едино... и проклятия не будет более...»

В «отказе». Май 1978 года.

Всё кончено! Бумажка, валявшаяся на столе, оказалась самым важным документом в Ефимовой жизни. Она разрушила все его надежды на Будущее! «Это в пятьдесят-то лет мечтать о новом, свободном существовании, «воздушные замки» строить. Думать о том, как вырвешься из этой сонной, монотонной, тошнотворной будничности...» - удивляясь сам себе, усмехнулся Ефим. А ведь хотелось, как в детстве, плакать, но он сдерживался. Теперь особенно нельзя ни плакать, ни нюни распускать. Отныне он о т к а з н и к, - человек которому не позволено вырваться отсюда, из-за душного и душащего «железного занавеса». Отныне он не только изгой и пария, как впрочем и каждый еврей в СССР, он ещё и отщепенец, предатель Родины, посмевший к тому же открыто заявить о своём решении покинуть её.

Человек к которому даже знакомые просто на «огонёк «, на «бутылку» заходить не будут, опасно, чай не в Москве же, наконец, живём, здесь всё п р о з р а ч н о и п р о с м а т р и в а е м о! Стал он заклеймённым и затурканным, как когда-то, в 20-е годы его родители - «лишенцы», как «безродные космополиты» в конце 40-х, как «врачи-вредители», в начале 50-х, как... Как...Как...

Почему-то вспомнилось, как одиннадцать лет назад, в дни Шестидневной войны, самой победоносной войны Израиля с древнейших времён, он, никогда особо не задумывавшийся о своём еврействе, о своих корнях, стал говорить об этом не только в еврейских компаниях, но и среди русских друзей. Он перестал стыдиться не только своего униженного и попираемого народа, он перестал стыдиться самого себя.

И сказал своему, ещё студенческих лет, другу, русскому - Николаю:»Знаешь, я, наверное, по-настоящему родился 5 июня 1967 года. Стал не просто евреем, человеком стал!»

- Фимка, а как же то, что мы утверждали, что мы дети - ХХ съезда, 56-го года рождения?

- Коля, пойми, то, что совершилось в 56-м, раскрепостило всех нас, а вот эта короткая июньская компания, она меня не возродила даже, а родила!

- Это что - вспышка национального самосознания? - усмехнулся друг.

- Нет, это его рождение, - ответствовал радостный Ефим.

«Как будто бы только вчера это было, Шестидневная война, а сколько воды утекло, почти одиннадцать лет прошло...» - меланхолично перебирал он в памяти различные события. «И вот закончились еле слышным всхлипом эти одиннадцать лет сомнений и терзаний, с вечным вопросом: «Что делать?» И увы, расставлены все точки над «i». И всё лишь оттого, что когда-то работал в этом идиотском конструкторском бюро. И сколько было потрачено усилий, чтоб в это КБ устроиться, сколько времени и нервов ушло, сколько знакомых и родственников было привлечено к тому, чтобы как говорили тогда - «устроить судьбу»! Ведь то ж был «почтовый ящик», оборонное предприятие, куда не только чистых евреев не принимали, но где были нежелательны и полукровки и евреи на одну четверть, и даже русские или украинцы, но породненные в разной степени с евреями! Казавшаяся тогда столь блистательной - Победа, обернулась ныне сокрушительным поражением! Вот уж действительно, неведомо человеку, что такое х о р о ш о, и что такое п л о х о! Сегодня, в этот жаркий, почти летний день это очевидно и просто!»

Пришла из комиссионного Фаина, продававшая там домашнюю утварь, чтоб было не только на что прожить, но и  в ы е х а т ь. Посмотрела хоть и не на плачущего, но с красными ободками век /от ставшей привычной бессонницы/ мужа, на распечатанное официальное письмо, и не читая всё поняла. И, тихонько, потому как больше ничего не