Владимир Едидович

Еврейское искусство

Еврейское искусство переживает не лучшие времена. Число драматургов, прозаиков и поэтов, пишущих на идиш или иврите, в мире ограничено. Не лучше обстоит дело с концертными и театральными коллективами. Публика, не избалованная национальным искусством высокого класса, рада даже выступлениям коллективов, репертуар которых ограничен провинциальным уровнем «Семь сорок» или «Тум-балалайка». Впрочем, и число потребителей искусства на еврейских языках тоже не растет. Среди евреев из бывшего СССР давно стали популярными еврейские концерты и постановки на русском языке, а также замечательная так называемая «русская еврейская литература», например произведения Г. Кановича.

По поводу многоязычия еврейской литературы сломано немало копий. Обсуждался этот вопрос и в «Форвертсе». Мнения участников дискуссий разошлись. Одни считают, что к еврейской литературе относятся произведения, написанные только, скажем, на идише или иврите, а звания еврейского писателя может быть удостоен только литератор, творящий на еврейском языке. Другие говорят о возможности создания еврейской литературы и на русском языке (не переводы с идиша или иврита!), называя в качестве ее основного отличительного признака еврейскую тематику произведений. Думается, однако, что наличие в книге героя-еврея или освещение в ней еврейского вопроса, не может служить основанием для ее отнесения к еврейской литературе. И вряд ли кому-нибудь придет в голову мысль назвать автора такой книги еврейским писателем. Иначе еврейскими писателями окажутся Достоевский, Гоголь, Солженицын...

Представляется, что если еврейская литература на русском языке в принципе возможна, неплохо бы для такого феномена найти более полное определение. Обратимся за советом к Жаботинскому. Опытный журналист, он считал, что выбор нееврейского языка для изложения «еврейских мыслей» не свидетельствует об уходе автора из национальной литературы. «Национальность» литературного произведения, писал он, далеко еще не определяется языком, на котором оно написано». И далее: «К еврейской, а не к русской литературе относятся произведения наших бытописателей Бен Ами, О. Рабиновича и поэта Фруга, хотя их произведения написаны по-русски. Решающим моментом является тут не язык, не происхождение автора, и даже не сюжет: решающим моментом является настроение автора – для кого он пишет, к кому обращается, чьи духовные запросы имеет в виду, создавая свое произведение».

Если мы с этой точкой зрения согласимся, следует учесть, что вопрос о возможности создания еврейской литературы не на еврейском языке, ограничивать рамками русского языка нет никаких оснований. Он не менее актуален применительно к еврейскому творчеству и на немецком, французском, польском, английском, других языках. Напрашиваются примеры: творчество Лиона Фейхтвангера - как принято считать, писателя немецкого или талантливое произведение «Меир Эзофович» польской писательницы Элизы Ожешко, повествующее о жизни еврейского местечка. Уместно напомнить, что примером безусловно еврейской публицистики на русском языке может служить и статья «Немецкие фашисты не должны жить!» И.Эренбурга – писателя русского. Кстати, думаю, что о существовании этой статьи многие читатели, подобно автору этих строк, ранее не знали – для публикации в центральной прессе она уже в 1943 году оказалась «слишком еврейской» и увидела свет только в Биробиджане...

Похоже, что здесь мы имеем дело с феноменом многоязычия еврейской литературы. С другой стороны, нельзя не видеть, что литературное творчество на разных языках, сохраняющее в какой-то мере колорит культуры одного определенного народа, - явление, характерное, скорее всего, для культуры еврейской, что связано с историей ее развития в условиях галута. Вместе с тем нельзя не согласиться, что на любых других языках возможность еврейского самовыражения ограничена – только национальный язык может располагать арсеналом слов, оборотов, идиом и сравнений, способных в полной мере отразить исторический опыт и национальную специфику мышления народа. А отсюда следует, что еврейская литература на любом нееврейском языке остается некоторым специфическим паллиативом, который окупается доступностью произведения для широкой читательской аудитории. Думается, что стремление к расширению аудитории – читателей, слушателей, зрителей – остается, наряду с потребностью в национальном самовыражении, могучим стимулом создания значительного числа образцов многоязычного еврейского искусства.

Говоря о лучших образцах еврейского искусства, нельзя не вспомнить уникальные спектакли Камерного еврейского музыкального театра (КЕМТ), созданного и достигшего расцвета под руководством Юрия Шерлинга. Демонстрируя высочайший уровень театрального мастерства, каждый спектакль этого театра – от «Черной уздечки белой кобылице» до «Ломир алэ инейнем» и «Тевье из Антоновки» являл собой образец мужественного сопротивления, как выразился Шерлинг, «страшной, совершенно мученической атмосфере, в которой в то время находилось советское еврейство». Процесс создания этого театра и небывалое в условиях большевистской империи сражение за его выживание – замечательные страницы короткого, но исключительно яркого периода истории борьбы за возрождение погибшей еврейской культуры. Останавливаться на подробностях почти фантастического появления еврейского театра в антисемитском СССР конца семидесятых годов вряд ли есть смысл – лучше отослать читателя к книге Шерлинга «Одиночество длиною в жизнь», написанной при участии Немировской и Шницера, бывших журналистов «Форвертса». Из нее мы узнаем о друзьях и врагах КЕМТа, о том, как русский художник Глазунов помогал его создавать, а еврей Глуз приложил руку к гибели театра. Она знакомит нас с многогранной личностью Шерлинга, его мужеством и непростым характером. Глубокий след в памяти читателя оставляют страницы, посвященные содержанию спектаклей КЕМТа, описанию некоторых сцен.

Волшебное воздействие театра Шерлинга на зрителей совершенно незабываемо: многие советские евреи, побывавшие на его спектаклях, вновь обрели силу ходить с поднятой головой. Шерлинг и его коллеги все это видели и понимали и это понимание превращало их работу в театре в некое служение, в миссию, которой они посвятили семь лет своей жизни (1979 – 1985). Я пишу об этом, как человек, которому пришлось силу воздействия искусства Шерлинга испытать на себе. А вот строки из упомянутой выше книги, о заключительной сцене спектакля «Тевье из Антоновки»:

«...когда урядник объявлял о выселении евреев из Антоновки, они разбирали и складывали на тележку Тевье свои жалкие домишки... Стягивали с шестов и надевали на себя голубые полотнища, словно погребальные саваны, шапки странников и по двадцатиметровой лестнице, которая незаметно для зрителей выдвигалась из черной глубины сцены, поднимались ввысь, к Богу... В Антоновке оставался лишь один еврей - карлик. И в ту же самую секунду посреди двора скинии Антоновки, огороженной голыми столбами, на фоне скелетов разобранных домишек начинал валить густой дым. Монотонным колокольным набатом звучали литавры - бумм... бумм... неслось по залу. И зрители понимали: это не только трагедия заброшенного еврейского местечка Антоновка, это – исход в Бабий Яр и в печи Освенцима... Зрителей выносили из зала. У подъезда театра дежурили кареты скорой помощи».

Представление о восприятии зрителями искусства КЕМТа дает и следующий эпизод. Во время экскурсии по Израилю к Шерлингу подошел незнакомый мужчина и поведал, что к отъезду в Израиль его подвигнул спектакль «Ломир алэ инейнем». «На вашем спектакле, сказал он, я впервые ощутил себя гордым человеком и понял: мы, евреи, должны быть вместе. В этом наша сила и неодолимость».

КЕМТ играл на идиш и это потребовало от Шерлинга и исполнителей немалых усилий. Конечно, в те годы значительно большее число зрителей знало наш мамэ-лошн, однако успех театра определился не этим. На любом языке его спектакли остались бы еврейскими – по духу и «настроению автора», как писал Жаботинский, по тому, «чьи духовные запросы имел ввиду» его руководитель, создавая каждый мюзикл. Зато появление КЕМТа было бы невозможным без создания еврейского театрального коллектива. А создавать его пришлось из «обыкновенных советских людей». И меня не прокидает мысль о том, как мог с этим справиться этот московский парень, выросший в бедности у замечательной, но абсолютно ассимилированной матери, проходивший свои университеты в московском дворе? Человек, привязанный к России, любивший даже московский воздух? К тому времени, когда он начал создавать КЕМТ, Шерлинг не получил ни иоты еврейского образования и воспитания, не знал еврейского языка и не нюхал еврейской культуры. С историей своего народа он впервые познакомился уже будучи режиссером КЕМТа по энциклопедии, подаренной ему Глазуновым, а какие-то сведения о еврействе почерпнул от случайного знакомого, приведшего его в синагогу. И этот Шерлинг поднялся до Олимпа национальной культуры, о возможности достижения которого он и сам не подозревал. Создавая его своими руками, незаурядным талантом художника и еврейской душой, сформированной генами, унаследованными от незнакомых ему предков, он сумел восполнить отсутствие знаний и национального воспитания праведной ненавистью к власть предержащим антисемитам и рождающейся в нем страстной любовью к своему веками угнетенному народу. Творя еврейское искусство, он, сам того не ведая, становился евреем.

И это рождает надежду…

Еврейские всходы

Идея сходить в Московскую хоральную синагогу принадлежала Игорю, нашему племяннику. Приехав из Ленинграда и устроившись в гостинице, я позвонил ему, сообщил свои координаты и пригласил заглянуть. Вот он и заглянул – с коньяком и приятелем, кажется, из Уфы, и с совершенно неожиданной идеей посетить синагогу. Правда, объяснить по какому поводу он приглашает меня и уфимского гостя в синагогу, он не мог. Завтра сами, мол, увидите, будет праздник...

Сообразив, что на дворе стоит бабье лето, я за коньяком прочитал ребятам краткую лекцию об еврейских осенних праздниках - Рош ха-Шана, Йом Кипур, Суккот, Симхат Тора (на идиш – Симхастойре). При этом пришлось признать, что, несмотря на свои познания, за еврейским календарем тоже не слежу и помочь Игорю назвать праздник, на который он нас зовет, не могу. Высказал догадку, что в синагоге будут, возможно, отмечать Рош ха-Шана. Или Йом Кипур?

Когда мы прощались, Игорь сказал, что в синагогу следует ехать заранее, чтобы найти место для парковки его старенького «Москвича». Я же в который раз решил наконец-то завести еврейский календарь. А гость Игоря очень по-комсомольски заявил, что ему, убежденному атеисту, в синагоге делать нечего.

Это происходило в семидесятых. Процесс национального возрождения советских евреев заметно оживился, широко обсуждались вопросы эмиграции.

Назавтра мы оказались в машине втроем – Игорю удалось своего гостя уговорить. Я был в приподнятом настроении. Приятная возможность побывать в Московской синагоге обрела одновременно привкус неожиданного приключения – ведь мы так и не выяснили, какой сюрприз нас там ожидает.

...Пристроив машину достаточно далеко от синагоги, мы продолжили путь пешком. По мере приближения к улице Архипова, оказались в потоке людей, идущих в том же направлении. Это были евреи в возрасте от 25 до 50 лет, они шли группами, разговаривали громко, держали себя независимо. Обращала на себя внимание какая-то необычная раскованность этих людей – такого я никогда раньше ни в Ленинграде, ни в Москве не наблюдал... А вот и заполненная народом улица Архипова. Сколько же там могло быть людей? А они все прибывали и прибывали. О том, что б пробраться ко входу в синагогу, не могло быть и речи. И это происходит в Москве, в связи с еврейским праздником?! Недоумевая, я пытался подобрать этому событию подходящее название и ничего лучше, чем народный фестиваль придумать не смог. Спустя годы, уже в Америке, удалось узнать, что у Московской синагоги собралось тогда не менее 30 тысяч человек. Находясь же там, мне вспомнилось, что подобное паломничество было в свое время вызвано приездом в Москву Голды Меир и что закончилось оно сталинскими антисемитскими репрессиями...

Наслаждаясь нашей растерянностью, Игорь время от времени приговаривал «ну, и как?», а затем, хитро улыбаясь, бросил своему уфимскому гостю: «Думаешь, здесь все люди религиозные?»

Между тем откуда-то донеслась музыка. Внимательно вслушиваясь в эти, как оказалось, уж очень знакомые звуки и все более поражаясь происходящим, я начал догадываться... Музыка звала... нет, она от каждого настоятельно требовала - пляши! Сказать, что люди заулыбались – значит ничего не сказать. Нет, произошло нечто совсем другое. У окружавших меня людей стали вдруг какие-то счастливые, необыкновенно радостные, даже торжествующие лица. Исчезла свойственная советским людям настороженность, выражавшая их постоянную готовность уклониться от поджидающего удара.

И вдруг я эту музыку вспомнил. Веселую, зажигательную, единственную в своем роде, ее нельзя было спутать ни с чем. Эти задорные звуки, в которых перемежаются скрытая печаль, радость и громкий смех, ассоциировались в моей памяти только с одним словом на идиш, ставшим внезапно очень нужным - Симхастойре. Сколько я себя помню, эта незабываемая музыка звучала только в праздник Торы. Посвященный завершению старого и началу нового годового цикла чтения Пятикнижия, его, как мне казалось, отмечали, в основном, евреи религиозные. Здесь же он на моих глазах превращался в праздник возрождения национальной памяти. А само чудо возрождения совершали эти дивные, достающие до глубины души, звуки.

...Заполнившая всю улицу Архипова музыка унесла меня в мое далекое детство.

И я увидел тогдашних евреев Вильно и Лиды, Глубокого и Дуниловичей, Вилейки и Дисны, танцующих в нашей старой синагоге. И не заметил, как стал танцевать вместе с ними. С теми, чей прах в ямах Литвы и Белоруссии, в Бабьем Яре и в печах Освенцима. А с нами и вокруг нас танцевали Игорь, совсем незнакомые мне московские парни и очень нерелигиозный гость из Уфы...

Слово «Симхастойре» связало меня с окружающими, породив могучее чувство единения со всем своим народом. И тогда я увидел происходящее по-новому. Московские евреи, взявшись за лацканы своих пиджаков и высоко подняв головы, в упоении «вытанцовывали» свой протест против «пятой графы», против унижения, дискриминации и лицемерной политики Кремля. Этим танцем они выражали свою солидарность с еврейским государством, требовали разрешить эмиграцию. Подавляющее большинство участников этой «танцующей демонстрации» религиозными, конечно, не были, однако для выражения своей солидарности и протеста они пришли не куда-нибудь, а к синагоге...

Стихийный протест московских ассимилированных евреев продемонстрировал, что их национальные корни оказались куда более глубокими и прочными, чем это ожидали не только советские бонзы, но и сами евреи. Несмотря на уничтожение синагог, еврейской культуры, языка, литературы, несмотря на расправу с раввинами, писателями и общественными деятелями - протест состоялся. Его копившиеся годами зерна, неожиданно проросли и дали воистину еврейские всходы: бунт униженных был выражен не по-русски – насилием и кровью; не по-советски – колоннами с транспарантами; не по-западному – многочасовыми пикетами у подъездов правлений корпораций. Свойственная еврейскому национальному мышлению манера иронического восприятия собственных бед породила специфическую форму протеста в виде веселого (именно веселого!) национального танца под прекрасный старинный нигн (мотив). Возможно ли более яркое подтверждение факта сохранения еврейского национального самосознания, обозначаемого замечательной идиомой «а пинтеле ид»? И не этот ли протест лишний раз подтвердил, что подавляющее большинство из нас уехало оттуда не «колбасы ради», как это по сей день пытаются представить некоторые фашиствующие идеологи?

…В 1989 году советник президента АН СССР В.И. Ламкин, в прошлом партийный работник, человек начитанный, знаток Библии, наблюдавший за деятельностью Совета АН СССР по метрологии, где я в то время работал, рассказывал мне, что первая реакция в ЦК на «ЧП Архипова» была примерно такой: «Не может быть. Они (русские евреи – В.Е.) давно потеряли национальное лицо, не знают своего языка, религии, у них давно нет национальной интеллигенции, религиозных лидеров. Их ничто не объединяет. Там кто-то крепко поработал – ищите в Израиле». Из его дальнейших слов я понял, что на Лубянке с ног сбились в поиске организаторов этого, конечно же, «сионистского сборища». Поиск оказался тщетным - и не потому, что организаторы сумели скрыться – их просто не было. Партийным и чекистским функционерам, привыкшим обеспечивать «энтузиазм масс», и в голову не могло прийти, что тысячи «лиц еврейской национальности» могли сами по себе собраться у синагоги. Зато они осознали, что на улице Архипова происходит мощная демонстрация против опостылевшего режима, и что отныне в Москве существует спонтанно возникшая еврейская община с которой не считаться уже нельзя. Поняли и испугались...

Свой рассказ мой собеседник закончил неожиданным вопросом: «Вы на меня не обижайтесь, но я должен сказать, что в вас, евреях, есть что-то необъяснимое. Вы – как птица Феникс. Вас рубят шашками, стреляют, даже сжигают, а вы снова тут как тут. Отчего это, а?»

Что я мог ответить этому, как он сам себя называл, «рыцарю партии», который гордился своим ленинским «имяотчеством» и, кокетничая, подписывал деловые записки «Владимир Ильич Л.»? И я отослал его к Библии: «Разве, Вы не читали? Евреи-то народ избранный...»

***

...Позже я с удивлением узнал, что музыку, под которую мы так самозабвенно танцевали, москвичи называют «Семь сорок». Не сразу в голову пришла догадка, что это странное название есть не что иное, как искаженное «Симхастойре». «Русское ухо» не знающих идиш московских парней восприняло непонятное для них название праздника, как созвучное ему сочетание русских слов «семь сорок»: симхастойре – семь сорок... Под таким бессмысленным русским псевдонимом эта музыка и стала потом известным шлягером, который по сей день звучит в русских ресторанах многих стран. Впрочем, единственная ли это еврейская музыка, получившая всемирную прописку?

---

---