Abrosimov1

©"Заметки по еврейской истории"

№6(97)

Июнь 2008 года

Игорь Абросимов

Проблемы истории советских евреев в контексте изучения исторического процесса
Чрезвычайно трудно спокойно и рационально осмыслить наше недавнее прошлое. Восприятие неизбежно замешивается на сугубо личных отношениях к событиям, тем более, связанных с собственной биографией или биографиями близких людей. Многие чисто исторические проблемы по-настоящему задевают и волнуют даже самых сдержанных людей. Вот почему поиск исторической истины является задачей, требующей высокого уровня объективности и самоотречения от издавна вынашиваемых пристрастий. Осмысливая собранные материалы, исследователь часто забывает о принципах историзма и обращает в прошлое свое сегодняшнее отношение к изучаемым событиям, совершенно не интересуясь внутренним миром человека того времени и, соответственно, его реакцией на эти события, а также исходящей из этого отношения мотивацией общественного поведения. Такое направление в исследовании прошлого также не способствует прояснению подлинной исторической картины.

Задача исторической науки - не судить c позиций сегодняшнего дня, не оправдывать либо осуждать тех или иных деятелей прошлого, но понять ход исторического процесса, опираясь на выверенную и обоснованную аргументацию. Познание истории – это процесс, где картина прошлого воссоздается с помощью логики познания и методов, которых придерживается исследователь, что и позволяет обратить субъективную позицию в научную.

Следует добавить, что степень объективности гуманитарного знания, в том числе исторического, тесно увязана с культурной средой и временем, в котором живет и работает исследователь. Картина прошлого, воссоздаваемая историком, не может не определяться запросами общества к историческому знанию. При этом, позиция исследователя может быть в данный момент общепринятой, тогда создаваемый образ истории рассматривается как истинный. Но выработанные мнения изначально могут являться групповыми либо даже индивидуальными, а общепринятые ориентации со временем также могут изменяться. В таких случаях возникает противостояние между историками, придерживающимися различных взглядов. Кроме того с течением времени меняется и совершенствуется методология исследования, появляются источники, не привлекавшие ранее особого внимания либо недоступные, выдвигаются новые понятия. Вот почему в рамках научного познания любое утверждение неизбежно подвергается периодической ревизии.

Постоянная трансформация исторического знания не означает принципиальной непознаваемости прошлого и, тем более, несостоятельности истории как науки. Справедливо утверждение А.Я. Гуревича, что «история - это не что иное, как постоянно возобновляющаяся дискуссия, и в этой ее принципиальной проблематичности, видимо, и заключается ее смысл».

Недаром говорится, что каждое поколение пишет свою историю.

I

Так называемая марксистско-ленинская историческая наука исходила из универсальной схемы развития всех стран и народов, согласно которой последовательная смена социально-экономических формаций от первобытнообщинной до капиталистической неизбежно приводила к победе социализма, а затем и коммунизма – самой высшей и последней среди них. Взаимоотношения между капиталистической и сменившей ее социалистической формацией жестко отслеживались в русле доказательств безусловного экономического и духовного превосходства последней. Ориентация на одну универсальную теорию, которая выступала в качестве всеобщей и обязательной, приводила к тому, что поиск исторической истины сводился к подбору конкретных фактов для иллюстрации соответствующих положений классиков марксизма-ленинизма и указаний, содержавшихся в партийных документах. Практика социалистического строительства в СССР, представляемая как итог воплощения теории марксизма-ленинизма в жизнь, служила источником, по которому «подправлялась» как сама теория, так и картина недавнего прошлого. Историческое исследование при этом должно было подтвердить правильность марксистко-ленинских идей и выполнить функцию легитимации социально-политических порядков, существовавших в стране.

Сама по себе формационная модель не может быть названа ненаучной. Наряду с другими, она может служить и служит полезным инструментом исторического исследования. Однако, в условиях, когда в угоду политическим интересам формационная парадигма была соответствующим образом интерпретирована марксистско-ленинской идеологией, а власть в директивном порядке сделала ее обязательной, инструмент этот стал однозначно контрпродуктивным. История оказалась в услужении политической целесообразности.

Политическая и философская теория тоталитаризма, зародившаяся на Западе и нашедшая свое научное воплощение в известной книге Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма», дала исследователю познавательную модель, способную противостоять марксистско-ленинским догматам. Апологии сталинизма и послесталинского общества, характерной для советской историографии, зарубежная, а затем и постсоветская наука противопоставила иные взгляды на характер развития страны.

Тоталитаризм как теория власти не позволяет, однако, раскрыть с необходимой полнотой и достоверностью некоторые существенные стороны исторического процесса в СССР. Поверхностный взгляд на конкретные исторические факты, пропущенный через названную парадигму, приводит, зачастую, к лождым выводам и суждениям. Сошлемся на один пример. Рассматривая нацизм и коммунизм в качестве типичных тоталитарных режимов, невозможно не заметить их родственных системных особенностей. Оба режима опирались на тоталитарную идеологию, которая вторгалась во все сферы человеческой деятельности и, по выражению Ханны Арендт, «раз и навсегда покончила с нейтральностью даже шахматной игры». При этом, тоталитарная идеология, в свою очередь, опиралась на тоталитарную власть, создавая в таком единении феномен тоталитарного режима. Но, как известно, если в основаниях нацистской идеологии лежала расовая теория, то в основаниях коммунистической – классовая. Жертвы сталинизма намечались, исходя из типичных для революционных диктатур социальных и политических причин. За некоторыми исключениями жертвы нацистского режима, - евреи, цыгане, военнопленные и мирные жители из числа представителей «неполноценных» славянских народов, становились ими, исходя из этнических признаков. Если сопоставимость нацистской и сталинской диктатур в области монополизации государственного насилия и репрессий, однопартийности и идеологических претензий на универсальность имеет под собой реальные основы, то по ряду других направлений такое уравнивание представляется неправомерным.

Неправомерна, в первую очередь, констатация тождественности этих режимов в части их отношения к «национальному вопросу» вообще и к «еврейскому вопросу» особенно. Непредвзятое сравнение режимов, методологически обозначенных общим понятием как тоталитарные, приводит к однозначному выводу, что они были безусловно разные. Неубедительно и даже наивно звучат попытки оценить, какой из режимов был якобы «лучше», а какой «хуже». Однако, облик этих режимов, обращенный в сторону еврейского народа, не оставляет места для каких-либо оговорок или колебаний при их сравнительной оценке. Данную, казалось бы прописную истину, почему-то сегодня забывают либо, как ни странно, пробуют «ревизовать».

Суждение о тождественности нацистского и сталинского режимов, появившись еще в советские времена в зарубежной историографии и в гонимом тогда «диссидентском» сегменте отечественной общественной мысли как вполне объяснимый протест против существующей власти, находит и по сей день своих сторонников. В романе В. Гроссмана «Жизнь и судьба», рукопись которого была конфискована КГБ, но который, благодаря Самиздату и Тамиздату, пришел к читателям, пусть не столь многочисленным, эта идея сформулирована достаточно четко. В 1988 году роман был опубликован в СССР и стал значительным явлением общественной жизни. Не вызывает сомнения, что писатель имеет право развивать свои собственные взгляды на исторические события. Лев Толстой, описывая в «Войне и мире» Отечественную войну 1812 года, разошелся с данными исторической науки, что никак не умаляет не только художественное, но и нравственное значение великого романа. На свою, особую точку зрения имел право и Гроссман, что также не ставит под сомнение значение и место его произведения в истории русской литературы. Другое дело - историческая правда - она не всегда совпадает с образами и картинами, созданными художником. Поэтому идеи, вполне допустимые на страницах художественной литературы или имеющие хождение на бытовом уровне, никак не подходят для исторического сочинения. Тем более, когда с опорой на тождественность нацизма и сталинизма некоторые авторы, пишущие на исторические темы, выстраивают концепции, не подтвержденные конкретными данными исторической науки.

Серьезное возражение вызывает в этой связи трактовка причин и характера государственного антисемитизма в СССР, давно уже ставшая общим местом в целом ряде работ и представляемого иногда как некий «второй Холокост». В качестве примера может быть приведена книга А.Блюма «Еврейский вопрос под советской цензурой: 1917–1991». Автор вводит в научный оборот много ценного материала, однако, интересные наблюдения в части «еврейских мотивов» цензурных запретов и ущемлений не находят адекватного объяснения из-за неразработанности проблем государственного антисемитизма в СССР, априорного сведения вопроса к тоталитарному характеру советского режима и его тождественности режиму нацистскому. Иногда факты запретов и ущемлений, приведенные в книге, служат лишь подтверждением и иллюстрацией жестокого подавления любого инакомыслия, характерного для советского строя. Не являясь, при этом, специфически антиеврейскими по своей направленности, они также трактуются автором в рамках заранее заданных выводов. Таким образом, необоснованное положение, что отношение к «еврейскому вопросу» в СССР мало в чем отличались от нацистского, представляется вытекающим якобы из исторического материала.

Если говорить о тождественности двух тоталитарных режимов в общем плане, то следует констатировать, что вывод этот носит явный след пропагандистской установки и содействует, в конечном счете, пересмотру обвинений против нацистских преступников, виновных в развязывании Второй мировой войны, гибели десятков миллионов людей разных национальностей, плановом уничтожении европейских евреев. При такой постановке вопроса массовые преступления в СССР, которые нередко рисуются еще более ужасными, чем аналогичные действия нацистов, как бы «оправдывают» нападение гитлеровской Германии с целью уничтожения советского режима. Кроме того, и это самое существенное, подкрепляется и развивается небезызвестная схема, родившаяся еще в разгар «холодной войны», согласно которой виновниками Второй мировой войны следует считать в равной мере как Гитлера, так и Сталина, более того, приписывающая именно Сталину решающую роль в этом преступлении против человечества. Нельзя не признать, что такие суждения способствуют реабилитации гитлеровского режима, хотят того их авторы или не хотят.

Что же касается массовых репрессий сталинского режима, то изучение этого вопроса не может исчерпываться сегодня только лишь простой констатацией преступлений «вождя народов» и его подручных. Возникает вопрос, почему стали возможны столь бесчеловечные акции, которые не встречали соответствующего ответа и противодействия со стороны властной элиты и народа? Довольно очевидно суждение, что террор, организуемый тоталитарной властью, находил поддержку среди тех слоев населения, которым социальное выдвижение на фоне репрессий и господствующей идеологии давали ощущение уверенности в себе и причастности к политическому творчеству, открывали перспективы, доселе им недоступные. Структуры государства и общества наполнялись людьми, резко повысившими свой социальный статус и ставшими их опорой. С другой стороны, не следует сбрасывать со счета и такого существенного и постоянно действующего фактора как социальная зависть, которая в стремлении свести счеты с более успешным конкурентом расширяла масштабы репрессий. Именно поэтому власть находила многочисленных сторонников, которые поддерживали ее во всех делах, в том числе кровавых и безнравственных с общечеловеческой точки зрения.

Следует подчеркнуть, что суровость и жестокость советского режима соседствовали с социальной направленностью его политики. Преобразования, происшедшие в стране, в условиях целенаправленной идеологической обработки привели широкие массы к осознанию того, какие преимущества они получили в результате произошедших революционных перемен. Что же касается личной свободы, узурпированной большевиками, то население ее никогда в своей истории и не знало, а поэтому не могло к ней стремиться. Следует отметить, что данное обстоятельство во многом предопределило также победу Советского Союза в схватке с нацистской Германией. Представления планировщиков «блицкрига» о «колоссе на глиняных ногах», который немедленно рухнет под ударом вермахта, оказались, мягко говоря, завышенными. Страна выстояла не только благодаря железной хватке сталинского режима, готового заплатить за победу любую цену, но победила, опираясь на поддержку широких слоев населения.

Необходимо отметить, что от результатов исследования всех этих непростых проблем отечественной истории напрямую зависит успех в изучении истории советского еврейского народа. Вряд ли возможны вразумительные ответы на многие непростые вопросы, связанные с положением евреев в СССР, без всесторонних и достаточно полных знаний о репрессиях и массовых преступлениях режима, политических установках на этот счет, методах и условиях их реализации. Однако, приведенные выше соображения показывают, что история СССР не сводится к истории ГУЛАГа, как это можно себе представить, исходя из соответствующим образом интерпретированной теории тоталитаризма. Поэтому наши знания должны углубляться путем комплексного изучения всех сторон жизни советского общества и государства. По мере проведения систематических исследований и накопления материала концептуальные взгляды историков усложняются, простые схемы трансформируются в сложные и многофакторные структуры. Но голые рассуждения и предположения на этот счет остаются такими же отвлеченными, как изложение основ тоталитарной теории. Для того, чтобы превратиться в историческое знание, а не представлять собою сухие умозрительные схемы, они подкрепляются рассмотрением всех доступных источников и введением в научный оборот источников, до сих пор неизвестных. Освобождаясь таким образом от предубеждений самого разного толка, подвергаясь постоянной ревизии, историческое знание становится по-настоящему современным и объективным.

Речь не идет и не может идти о каком-либо оправдании преступлений советского режима, попытках закрыть глаза на неприглядные стороны его функционирования, политически реабилитировать Сталина и его окружение. Такие обвинения звучат всякий раз при попытках глубоко разобраться в нашем недавнем прошлом, и характерны, кстати, для приверженцев исследовательских установок тоталитарной теории, которые приравнивают критиков тоталитарного подхода к апологетам сталинской власти. Навешивание подобных ярлыков можно сравнить разве что с безапелляционными вердиктами советских марксистско-ленинских идеологов, взятыми, правда, с обратным знаком.

Итак, декларирование положений, характерных для теории тоталитаризма и сформулированных под ее влиянием, не может раскрыть исторической картины жизни СССР во всем ее многообразии и выявить конкретные особенности происходивших событий. Теория тоталитаризма, как и всякая другая теория, при определенной ее направленности превращается в аналог марксистко-ленинской догматики. В интерпретации некоторых своих последователей теория эта становится апологетичной, претендующей на постижение «общих закономерностей развития общества» и неизбежно приводит, как и теория марксистско-ленинская, к упрощенному и одностороннему взгляду на наше прошлое. При этом очевидно, что тоталитарная парадигма, как и любая иная, не обладая безусловным объяснительным потенциалом, не может претендовать на замещение собою подлинного исторического знания. Следует отметить, что, будучи крупнейшим политическим мыслителем ХХ века, Ханна Арендт предостерегала от рассмотрения своих теорий и положений в качестве некого универсального указателя направлений научных исследований, особенно исторических. Недаром она писала: «Я не берусь разрешать проблемы, которые создаю. Пусть мои идеи всегда будут несколько несвязными и даже взаимно противоречивыми – лишь бы они были идеями, в которых читатели могут почерпнуть пищу для своих собственных размышлений».

II

Историческая наука, изучающая историю СССР, в поисках эффективных методов исследования обратилась в постсоветский период к цивилизационному подходу, который рассматривает проблемы классификации цивилизаций, структуры и механизмы их развития, единство и многообразие присущих им культурно-исторических ценностей. Основным объектом познания становится, таким образом, человеческое общество и все сферы его жизни, а не процесс экономического развития, который рассматривается, наряду с другими сферами, как равнонеобходимое звено исторического прогресса. При этом вводятся такие расплывчатые понятия как «духовность», «особый цивилизационный архетип», «цивилизационное ядро». Сам ключевой концепт «цивилизация» трактуется весьма различно, чаще всего как социокультурная общность, формирующаяся на основе ценностей, получивших выражение в мировых религиях, системах морали, права, искусства, сочетаемых с комплексами практических и духовных знаний. Существуют различные мнения относительно возможностей цивилизационного подхода в качестве метода познания применительно к исторической науке. Вполне правомерно утверждение, что он не во всех случаях дает возможность адекватно описать процессы разных эпох и регионов.

Тем не менее, существенная проблема в части определения круга конкретных вопросов, которые следует обратить в прошлое при изучении истории советских евреев, может быть решена, в том числе, и с опорой на цивилизационную модель путем ее экстраполяции на советско-еврейский социум. Рассмотрение взаимодействий советско-еврейского социокультурного субстрата с идеологическими, политическими и государственными реалиями революционной и послереволюционной страны и исследование этого исторического феномена с помощью цивилизационной парадигмы, которая, весьма вероятно, не будет укладываться в догматическую и ходовую цивилизационную классификацию, поможет включить в рассмотрение новые значительные объемы исторического материала.

Цивилизационные характеристики советско-еврейского социума, к всестороннему определению которых нужно еще подойти, не могут быть проработаны без учета взаимодействия в рамках общего пространства дореволюционной российской, а затем «советской цивилизации», которые носили суперэтничный, межкультурный характер с ведущей ролью государства в обеспечении цивилизационного единства. Противоречивость, национальная многоликость и сегментарность этого пространства отнюдь не означает «цивилизационной ущербности» и не препятствует изучению его как единого целого, а лишь накладывает на исследования существенную содержательную особенность. Известно, что многоэтничность и межкультурный характер – характерные черты всех крупных цивилизаций, а крушение СССР как государства также не может служить причиной для отрицания подобного феномена в прошлом. Таким образом цивилизационные характеристики советско-еврейского социума окажутся в неком нормативном «списке цивилизаций», что поможет воспользоваться данной парадигмой для более полного исследования исторической реальности. Иными словами, будет сформировано научное цивилизационное самосознание исследователя, а факты истории смогут осмысливаться и встраиваться в сегмент советско-еврейской «локальной» цивилизации.

Следует особо учитывать существенное своеобразие во взаимодействии еврейского цивилизационного сегмента с основными составляющими советского цивилизационного пространства, так как государственно-идеологическое воздействие накладывало на это взаимодействие весьма важные особенности. В частности, как известно, отношения между людьми различной этнонациональной самоиндификации рассматриваются ими, как правило, в виде отношений «мы» и «они». При исследовании явлений ассимиляции, антисемитизма, диалога культур с трансляцией культурного опыта, бытовых контактов с представителями иных народов и некоторых проблем, вызывающих разногласия или враждебность между ними, указанное своеобразие, весьма существенное ввиду того или иного воздействия государственно-идеологической силы, как раз и должно выявляться.

Определенные надежды при изучении исторического процесса новейшего времени возлагаются на освоение модернизационной модели. Модернизационная парадигма предполагает, что переход от традиционного аграрного общества к современному индустриальному охватывает все стороны жизни – экономическую, политическую, культурную. «Советская», «догоняющая» модернизация, которая проводилась сверху в обстановке тоталитарного режима и диктовалась, в первую очередь, необходимостью заимствования военно-технических достижений, превратила страну, тем не менее, из аграрной и сельской в промышленную и городскую.

Модернизация в СССР проходила с колоссальными издержками и жертвами, при разительной «нестыковке» экономического развития с условиями повседневной жизни людей. Однако, со временем процесс модернизации способствовал деформации тоталитарного режима, конечно, поначалу весьма поверхностной и не затрагивающей его корневых основ, сопровождаемой к тому же «откатами» к прежним способам подавления. Дело в том, что экономический и научный прогресс, особенно в позднесоветском обществе, неизбежно вызывал определенные расширения области разрешенного в культурной и общественной жизни, некоторую «либерализацию» рамок официального идеологического канона и ослабление жесткостей репрессивного аппарата. Указанные тенденции явились немаловажными факторами, способствовавшими делегитимации системы, нарастанию кризиса и саморазрушению тоталитаризма. Несмотря на существенное отличие от западной модернизационной модели, которая предполагает рынок как способ функционирования экономики и правовое государство с демократическим общественным устройством, советская модернизация, коснувшаяся многих сторон жизни страны и ускорившая падение режима, может быть успешно использована в качестве познавательной парадигмы. Имея в виду, что в ходе модернизации существенное значение приобретают цивилизационные факторы, весьма эффективно одновременное использование и цивилизационного метода. Решение различных исторических проблем могут потребовать использования различных парадигм.

Кардинальные изменения в жизни еврейского народа, которые принесла с собою русская революция, позволяют предположить, что модернизационная парадигма реально поможет разобраться в некоторых проблемах исторического пути евреев в годы советской власти. Перечень таких проблем, тесно связанных с модернизационными процессами в стране, включает, в частности, изменения в условиях и образе жизни, образовательного и культурного уровня, характера национальной культуры, национального и религиозного самосознания, влияние ассимиляции и факторов ей благоприятствующих или противодействующих, изменения в характере антисемитизма, роль евреев в политической жизни, развитии экономики, науки и культуры.

Немаловажное значение имеет ответ на вопрос, насколько советская модернизация соответствовала либо входила в противоречие с национальными интересами советских евреев, что связано с фундаментальной проблемой обоснования концепта указанных интересов и их временнóй трансформации в условиях перехода от традиционного общества к современному общественному устройству с формированием нововременного типа личности. Известно, что для такой личности характерны чувство личной ответственности, высокая социальная активность, рациональное мышление, трудолюбие, установка на высокую самооценку, и вызревание этих черт происходит, как правило, на основе традиционных религиозно-этических ценностей и институтов. Чрезвычайно важно осмыслить, как и с какими особенностями упомянутый нововременной тип формировался в процессе модернизации советско-еврейского социума. Представляется, что заметное место, которое заняли евреи во всех областях жизни советской страны, в решающей степени связано с чертами, сближавшими некоторые традиционные личностные установки, характерные для определенной части еврейского народа, с перечисленными выше особенностями нововременной личности. Таким образом, прояснение чисто исторических вопросов при осмысливании их с помощью модернизационной парадигмы органично связывается с разрешением самых широких национально-социальных проблем.

Теоретическое осмысливание и обобщение в исторической науке правомерны только на базе всестороннего накопления и анализа конкретного материала. Именно эта часть исследования выступает главной и ключевой при решении любой проблемы, именно она и является основным содержанием исторической науки. Упомянутые выше познавательные модели представляют собой социологические макротеории и, строго говоря, выходят за рамки исторической науки. Они призваны помочь историку формулировать вопросы, обращенные в прошлое, вычленить из потока событий и множества фактов события и факты, необходимые для всестороннего рассмотрения данной проблемы, способствовать выработке обобщений. Теории и модели не могут заменить историю как отображение событий. Это отнюдь не законы и не универсальные парадигмы, подчеркнем данное обстоятельство особо, а схемы, которые при каждом применении корректируются, исходя из конкретных обстоятельств и исторического такта исследователя. Они могут легко привести к вульгарному схематизму и прямому искажению действительности, если характерные обстоятельства оценены без учета исторического материала, а исторический такт исследователя деформирован субъективными факторами. Добавим также, что историческое сообщество постепенно приходит к заключению, что универсальной теории научного характера, объясняющей ход исторического процесса во всех его политических, социальных, экономических и культурных ипостасях, некой «путеводной нити», в принципе не может быть. Если, конечно, речь идет именно о научном, а не об иррациональном, либо религиозном дискурсе.

Следует отметить возросший за последнее время интерес к «устной истории» и различного рода воспоминаниям, сочетаемый с разработкой методов их использования. Интервью и воспоминания выглядят естественным средством заполнения «белых пятен», образовавшихся в результате запретов на распространение исторической информации, еще недавно выходившей за рамки официально разрешенной. Если говорить об истории советских евреев, то будучи в определенный период темой запретной, либо предметом извращенного толкования, выдаваемого за борьбу с сионизмом, интервью и воспоминания не могут не вызывать особого интереса современного исследователя. Даже архивные документы, ставшие достоянием науки в последние годы, не уменьшают этого интереса.

В интервью и мемуарах авторы создают образ своего окружения и своего времени, свои представления об особенностях общественных взглядов и настроений. Известно, однако, что личное участие в событиях недавнего прошлого и личные свидетельства, даже весьма добросовестные и относительно свободные от аберраций памяти, не способны сформировать адекватную картину событий и не позволяют судить о ней в рамках требований исторической науки. Мнения и свидетельства, когда-то и кем-то высказанные, окрашенные эмоциями и личным отношением к событиям, представляются весьма слабым основанием для веских суждений по историческим проблемам.

Существенно также влияние на данный исторический источник следующего обстоятельства. Интервью и воспоминания, как правило, интерпретируют события в соответствии с общепринятым их смысловым содержанием и устоявшимися риторическими построениями, то есть с коллективными представлениями об этих событиях, господствующими в данное время. События, становясь воспоминаниями, особенно при многократном вызове их из памяти, неизбежно унифицируются, приходя в конце концов к некому стандартному формату, в котором помнят о них другие люди. При этом вытесняется личный опыт, и подчеркиваются клишированные представления, а моральная оценка оказывается близкой к неким нормативам, закрепленным массовой культурой. Благодаря исследованиям указанного феномена, сегодня нам известно, что человек очень часто встраивает в историю своей жизни сведения и события, происходящие не из собственного опыта, а из рассказов других людей и даже из документальных и художественных фильмов и телепередач.

Так происходит формирование исторической памяти общества или отдельных его групп с одной стороны, а с другой стороны, создаются новые воспоминания частных лиц, закрепляющих трафареты коллективной памяти. Коллективные мифы и идеологемы, оказывающие решающее влияние на изложение и интерпретацию биографических либо ситуационных реалий, сохраненных индивидуальной памятью, следует учитывать и оценивать. Поэтому при анализе мемуарных источников важно иметь в виду время их создания, что, наряду с другими признаками, позволяет оценить степень зависимости автора от влияния коллективных оценок.

Вот почему известные претензии на отношение к воспоминаниям как к историческим документам являются своеобразным вызовом исторической науке. Однако, комплексы интервью и воспоминаний формируют объективную характеристику эпохи в части массовых настроений и представлений, способствуют «вживанию» историка в атмосферу изучаемой эпохи, чем и определяется их ценность и научное значение.

За последние годы опубликовано сотни интервью, статей и книг мемуарного характера, в которых как простые люди, так и известные деятели делятся своими воспоминаниями о самых разных сторонах жизни евреев в СССР. Несомненно, систематизация, обобщение и, главное, грамотное, учитывающее специфику данного источника, осмысливание этого богатейшего материала может обогатить наши знания. Насколько известно, таких исследований, выполненных на соответствующем уровне, до сих пор не проводилось. Зачастую факты, заимствованные из интервью и воспоминаний, а также суждения мемуаристов используются для прямого подтверждения некоторых положений исторических исследований. Более того, ряд работ, проходящих под рубрикой исторических, построены исключительно на пересказе мемуарных источников и на собственных воспоминаниях их авторов. Вопреки устоявшимся положениям методологии исторической науки, концепции коллективной памяти, как публичной, так и приватной, неофициальной, оказываются представленными в виде подлинной исторической картины.

В качестве иллюстрации может быть приведена многолетняя дискуссия о якобы планировавшейся, но не осуществленной из-за смерти «вождя народов» поголовной депортации еврейского населения СССР в отдаленные районы Сибири и Дальнего Востока. Участники дискуссии, многие из которых не являются, правда, профессиональными историками, строят свои выводы не на основе проверенных фактов и документов, а на базе воспоминаний и, ссылаясь друг на друга, приводят те или иные общие посылы, основанные на коллективной исторической памяти и призванные подтвердить существование конкретных планов депортации. Весьма известные историки, писатели и публицисты, такие как Я. Этингер, Э. Радзинский, А. Ваксберг, Б. Сарнов, как бы солидаризируясь с традициями «исторического постмодернизма», суверенно творили и творят таким образом историческую истину. Имея выход на многочисленную аудиторию и представляя свои взгляды как выводы исторической науки, они объективно, и от этого никуда не денешься, способствуют разрушению ее основ и дискредитации самого исторического знания. При этом положения, построенные на основе тщательного изучения обширных комплексов архивных документов, почти единодушно отвергаются. По сути указанного вопроса мне уже приходилось высказываться на страницах данного интернет-журнала (см. «Государственный антисемитизм и кадровая политика в СССР: 1939-1953», N5(77), 2007).

Простые и ясные схемы из числа тех, что по разным причинам сохраняются в коллективной памяти, - «война была столкновением двух кровожадных диктаторов за господство над миром», либо «Сталин стремился, подобно своему сопернику-единомышленнику Гитлеру, разделаться с евреями», либо «судьба, уготовленная евреям, должна была по замыслу Сталина заставить испугаться и привести к рабскому послушанию весь советский народ» буквально гипнотизируют некоторых авторов. Почему же в свете этого конкретно не предположить, что Сталин замыслил если не загнать более 2 млн. советских евреев в лагеря смерти, то, во всяком случае, отправить их на лесоповал, причем половину (!) изничтожить еще по пути в барачные поселки, окруженные колючей проволокой. Физическое уничтожение сотен тысяч депортируемых предполагалось якобы осуществить по пути следования эшелонов организацией крушений и нападений специально организованных бандитских формирований. Сводка подобных рассуждений приводится в статье С. Мадиевского «1953 год: Предстояла ли советским евреям депортация?», опубликованной в ряде русскоязычных периодических изданий. Они цитируется по сей день некоторыми авторами как особо значительные и достоверные факты, добытые исторической наукой и имеющие бесспорное значение... В наш жестокий век не нужно обладать особой фантазией, чтобы составлять всевозможные сюрреалистические сценарии. Следует лишь освободиться от такого предрассудка, как интеллектуальная ответственность пишущего человека перед своими читателями.

III

Изучение истории советских евреев, каких бы методологических принципов ни придерживался исследователь, и об этом уже упоминалось выше, не может осуществляться вне общего контекста исторического процесса, изолировано от изучения истории советского общества и государства. Ибо не нужно особо доказывать, что история еврейского народа является неотъемлемой частью истории СССР. Монография Г. Костырченко «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм», которая освещает проблему в тесной связи с событиями того времени, подробно останавливаясь на обстановке в стране, расстановке сил и противоречиях в кругах высшего партийно-государственного руководства, позволяет представить реальное положение советских евреев и проследить особенности проявления антисемитизма в СССР. Такой же подход продемонстрирован в труде О. Будницкого «Российские евреи между белыми и красными (1917-1920)», обращенном на изучение периода революции и гражданской войны. И в этом случае содержание работы не может не вызвать доверия самого взыскательного читателя.

Слишком часто, к сожалению, история советских евреев подается без должного анализа исторической обстановки в стране в целом, что неизбежно приводит к поверхностному взгляду на описываемые события. Немало способствует такому положению общее состояние с изучением истории СССР. Так например, С. Резник в работе «Мифология ненависти. Об антисемитизме – для всех» утверждает, что чекисты в годы гражданской войны проводили репрессии по национальному признаку, относя почти всех евреев, поголовно, к разряду буржуев, то есть врагов советской власти. Он же пишет, что сразу после окончания гражданской войны Сталин использовал «еврейскую карту» для борьбы с евреями-троцкистами и под флагом этой борьбы уничтожил оппозицию, а также загнал народ в колхозную кабалу. Перечень подобных утверждений, относящихся к более поздним годам советской истории, можно продолжить. Вместо серьезного анализа подлинных фактов государственного антисемитизма и осмысливания мотивации власти при развертывании подобных компаний, что возможно только на основе изучения политической и социальной обстановки в СССР, читателям предлагаются ничем не подтвержденные мифы, которые по идее автора призваны опровергнуть мифы антисемитские. Следует добавить, что изучить и понять подлинные причины государственного антисемитизма либо мотивацию власти при проведении такой политики, не значит явления эти хоть в чем-то оправдать. Однако, именно подобное суждение, наносящее удар по самой сути исторической науки, можно встретить в работах некоторых авторов.

Удивление вызывает мнение Резника, согласно которому причиной развязанной Гитлером мировой войны, унесшей шестьдесят миллионов жизней, был якобы его маниакальный антисемитизм. Как это ни странно, подобные рассуждения невольно перекликаются с демагогическими утверждениями нацистской пропаганды о том, будто Германия воевала против «еврейско-англосаксонских поджигателей войны» и «еврейских властителей большевистского московского центра». Агрессивные и уничтожительные цели нацистского режима, направленные против европейских стран, против славянских народов, объявленных «неполноценными» нациями, остаются при таком подходе вне рассмотрения, уходят в тень.

Можно было бы оставить без внимания все эти легковесные утверждения исторической публицистики. Однако, Резник далеко не одинок, полагая, вероятно, что подобными антиисторическими утверждениями, а не серьезными исследованиями, возможно реально антисемитизм изобличить и попытаться ему противостоять. На самом деле эффект достигается прямо противоположный. Творцы антисемитских мифов логично опровергают подобные концепции и, рассуждая как бы «от противного», укрепляют этим в умах некоторых читателей собственные досужие измышления.

Как известно, в советское время, начиная с 30-ых годов, исследования в области истории еврейского народа не приветствовались и, как правило, не допускались, что привело к полному прекращению историографической традиции. Сегодня, благодаря возможности изучения архивных документов, бывших до последнего времени скрытыми под грифом секретности и, главное, возможности заниматься историей евреев как таковой, не подвергаясь риску быть обвиненным в «буржуазном национализме», известный сдвиг наметился в первую очередь в изучении послевоенных антисемитских компаний и репрессий. Достаточно хорошо изучены, к примеру, данные, касающиеся репрессий кон. 1940-х – нач. 1950-х гг., а также преследований, которым подвергались деятели еврейской национальной культуры. За полтора десятилетия выявлен, накоплен и опубликован значительный материал, который позволил прояснить ход и последовательность этих трагических событий. Однако, традиционный исторический источник вовсе не обладает абсолютной прозрачностью и однозначностью. Необходимо приложить определенные усилия и проявить желание овладеть истиной. Опора при теоретическом осмысливании полученных данных исключительно на представления, характерные для теории тоталитаризма, помноженные на предвзятую и субъективную их интерпретацию, как уже упоминалось, приводят к поверхностным и одномерным формулировкам и положениям с заранее заданной установкой.

Нельзя пройти мимо еще одного существенного вопроса историографии. Фундаментальные изменения, происшедшие в исторической науке в середине ХХ века, были вызваны не только использованием социологических парадигм, но и новаторскими методологическими подходами, нашедшими свое отражение в таких трудах как «Апология истории» М. Блока и «Идея истории» Р.Дж. Коллингвуда. Методологические дискуссии, развернувшиеся в то время на Западе, прошли стороной, не затронув советскую историографию, которая удерживалась в жестких рамках официальной партийной идеологии. Как известно, представители школы «Анналов», к примеру, и ее основатели М. Блок и Л. Февр поставили в центр внимания исторической науки изучение общественных отношений и трудовой деятельности, самосознания и массового сознания, коллективных чувств, представлений и идей, менталитета и духовной жизни, то есть самых разнообразных форм социальной реальности и общественного процесса в единстве объективного и субъективного. Они показали, что только такой подход может пролить свет на поведение людей и на особенности происшедших событий. Реалии политической, экономической, социальной жизни еще не объясняют поведения участников исторического процесса, они преобразовываются в соответствии с культурными особенностями общественного человека данной эпохи и только тогда становятся движущими факторами событий. Историк не должен забывать, что изучает общество и человека, которые руководствовались иными ценностными оценками. Поэтому мотивация их поведения с точки зрения современного «здравого смысла» неизбежно приводит к ложным выводам.

Серьезные проблемы изучения истории советских евреев вряд ли возможно разрешить без использования названных выше методологических подходов, позволяющих глубоко исследовать социальную историю. Мы не можем сегодня считать изученными особенности социальных и культурных процессов, характерных для различных слоев и групп советских евреев, особенности и временную динамику в части их профессиональной и культурной жизни, а также общей и локальной жизнедеятельности, уровень национального самосознания, политические, нравственно-психологические и религиозные настроения, проблемы межнациональных отношений и отношение к власти, государству и господствующей идеологии. Необходим анализ жизни и быта отдельной личности, который должен идти параллельно с изучением среза социальной реальности и способствовать раскрытию форм мышления и массового сознания различных групп советских евреев, что позволит выявить особенности поведения людей той эпохи и оценить его в рамках подлинного историзма, а не с позиций нашего времени.

Нельзя сказать, что по этим вопросам за последние годы мало высказывались историки и публицисты самых разных направлений. Однако, специальных научных исследований, на основании которых можно провести теоретическое осмысливание всех этих вопросов, удручающе мало. Многообразные социальные характеристики советских евреев как определенного этнического сообщества в историческом разрезе до сих пор в должной мере не намечены. Необходима большая и кропотливая работа по поиску архивных материалов и документов, в том числе в региональных архивных хранилищах, сплошному и систематическому просмотру печатных изданий, сбору статистических данных, вовлечению в научный оборот памятников искусства и литературы, отражающих коллективные представления и идеи. Небезынтересны в этом отношении данные этнографии, а также такие формы массового сознания как религиозные представления, коллективная историческая память, семейные и корпоративные установки и, главное, их трансформация во времени. Только на подобном достаточно представительном материале обобщения и выводы могут быть представлены в виде достоверной исторической картины.

Примером серьезного исследования, которое вводит в научный оборот конкретный исторический материал и способствует глубокому осмысливанию ряда вопросов исторического пути советских евреев, может служить небольшая по объему книга Э. Школьниковой «Трансформация еврейского местечка в СССР в 30-е годы». Написанная с привлечением архивных материалов, материалов еврейской периодической печати на русском и идиш, а также произведений еврейской советской литературы, которая во многом была бытописательской, она вскрывает конкретные особенности процессов происходивших «на еврейской улице» в период разрушения старого уклада и возникновения новой экономической и культурной реальности. При этом реконструкция социальных процессов, и в этом заключается особая ценность работы, встраиваются в общий контекст советской жизни и модернизации. Упрощенный подход, исходящий из общих взглядов и рассуждений о политике советской власти, характерный для многих работ, заменен предметным анализом поворотов этой политики и особенностей положения евреев в стране.

Данную работу, не свободную от недостаточно обоснованных положений, вполне естественных при нынешней историографической ситуации, можно считать лишь начальным этапом анализа, способствующего решению в подобном ключе всего широкого комплекса социально-экономических и культурных проблем истории советских евреев. Вероятно, исследования в плане более широком, чем локальная проблема, проработанная Школьниковой, потребуют ответов на вопросы, которые вряд ли под силу современному состоянию исторического знания. Однако, по мере накопления материала, подходы, продемонстрированные в данном случае, несомненно, приведут к конечному успеху.

IV

Значительный объем в историографии советских евреев составляют сочинения, которые написаны авторами, однозначно обозначающими себя в качестве русских националистов. Этнонациональный фактор, если он превращается в основу мировоззрения исследователя, не способствует успешным поискам истины. Так обстоит дело и в данном случае. Однако, в поле нашего рассмотрения упомянутые ниже работы вводит их популярность и широкая цитируемость.

Известное сочинение И. Шафаревича «Русофобия», еще четверть века назад распространявшееся в Самиздате, а также его более поздние труды, изданные в постсоветской России, выстраивают весьма экспрессивную конструкцию, согласно которой евреи явились иррациональной социальной силой, которая сыграла судьбоносную роль в истории страны, ввергнув Россию в революцию, способствовав укреплению Советской власти и оказав решающее влияние на партию, аппарат пропаганды и культуры, управление общественным мнением. При этом автор считает, что само по себе обсуждение «еврейского вопроса», как, впрочем, любой другой национальной или социальной проблемы, не может быть признано выходящим за рамки естественного, а тем более, показаться оскорбительным для кого бы то ни было, в том числе и для самих евреев. Таким способом, заранее отводя всякие обвинения, обидные для ученого-интеллектуала, Шафаревич освобождается от «внутреннего цензора» и считает возможным выдвигать любые концепции.

Несмотря на решительное осуждение положений типа «все евреи всех времён - злейшие враги России и всего мира», Шафаревич, тем не менее, взяв на вооружение теорию заговоров и подбирая соответствующие цитаты и положения из самых разных источников, неизменно приходит к выводам вполне определенного характера. Цитаты и положения берутся из источников, не вызывающих, по мнению автора, сомнений в их надежности, - от Ветхого завета до трудов деятелей европейского и русского революционного и социалистического движения ХIХ-ХХ веков, а также современных еврейских политиков, историков и публицистов. Выводы же однозначно указывают на определяющее и чрезвычайное влияние «еврейского фактора», «еврейского сверхорганизма» во всех сферах экономической, политической и духовной жизни страны, которое использовалось в корыстных целях и во вред русскому народу при явно выраженной неприязни евреев к этому народу.

Конечно, Шафаревич не столь прост, чтобы прямо утверждать о наличии «всемирного еврейского заговора», руководимого из единого центра. Он упоминает даже о том, что факты не укладываются в известную концепцию «Протоколов сионских мудрецов», ставшей, якобы, хитрой ловушкой, чуть ли ни специально расставленной на пути тех, кто пытается осмыслить роль евреев. Обосновывая «особый характер действия еврейства», он приводит следующую «биологическую аналогию» с гидрой. Не имея головного и спинного мозга и располагая лишь нервными клетками, равномерно расположенными по всему телу, гидра способна выбрасывать яд, парализующий жертву, а затем захватывать ее и глотать. Если гидру разрезать на несколько частей, то каждая из них воссоздаст такой же организм. Конкретная реализация «еврейского сверхорганизма», созданного более чем за два тысячелетия, конкретно осуществляется по Шафаревичу посредством идеологии иудаизма, кагальной организации и многочисленных еврейских объединений и закрытых обществ современного Запада. Поэтому любая власть, любая ключевая сфера деятельности рано или поздно оказывается под доминирующим влиянием евреев. Такая вот «научная» модель сверхживучего и непобедимого заговора против человечества!

«Профессорский роман» Умберто Эко «Маятник Фуко» мастерски продемонстрировал, что с опорой на теорию заговоров при владении определенной риторикой и умением выстраивать псевдо-логические схемы, можно доказать истинность любой исторической абракадабры. Широкая публика, к сожалению, весьма падка на подобные изыскания, просто и доходчиво объясняющие проблемы мировой истории заговором темных сил самого разного происхождения. Сегодня в особой моде масоны, тамплиеры и, непременно, как и всегда, евреи. В последнем случае юдофобские настроения, если, конечно, они свойственны тому или иному нетребовательному читателю, вполне способны затушевать отдельные логические несоответствия и прямые передергивания. Безусловно, академик Шафаревич прочел в свое время и не мог не оценить нашумевший роман Эко. Странно, что у него не возникло сомнений в корректности собственных, если не выводов, от которых отказаться всегда непросто, то хотя бы «исследовательских» методик.

Интересно в этой связи обратиться к книге В.В. Кожинова «Россия. Век XX (1901-1939)». Автор всегда отличался весьма радикальными почвенническими взглядами и был известен дотошными поисками внешних и внутренних врагов русского народа, а также пристрастными суждениями по «еврейскому вопросу». Будучи приверженцем все той же теории заговоров, он на сей раз обвинил во всех российских бедах масонов, перечисляя десятки фамилий зловредных заговорщиков, которые в 1917 году ввергли страну в революционный хаос. Однако, среди масонов, фигурирующих в его изложении, вполне естественно, почти не встречается еврейских фамилий. Обрисовав победу советской власти в гражданской войне и ее дальнейшее укрепление, он также не называет евреев виновниками бед и несчастий народа и, более того, замечает, что сосредоточение на «еврейском вопросе» способно помешать пониманию истинной сущности событий.

Рассмотрев участие евреев в революции, гражданской войне и послевоенной жизни на широком историческом фоне того времени, Кожинов приходит к твердому убеждению, что справедливое негодование вызывают большевистские деятели скорее русского, а не еврейского происхождения. Беспощадные расправы с населением, революционный террор, нигилистическая разрушительность свойственны любой революции, и нет ничего удивительного в том, что русская революция не стала отступлением от общих правил. Что же касается участия в этих событиях, причем на довольно высоких должностях, представителей поляков, латышей, грузин и евреев, некоторые из которых плохо знали русский язык, во всяком случае, говорили на нем с сильным акцентом, а поэтому воспринимались как «чужаки», то это обстоятельство не должно приводить к неправильным выводам. По мнению Кожинова «инородный стержень», пронизывавший партийно-государственную власть, Красную Армию, органы ЧК и включавший ко всему прочему значительное количество иностранцев, - немцев, австрийцев, сербов, венгров, поляков, китайцев, без которых большевики вряд ли смогли бы утвердиться во власти, совершенно закономерен. Обращение к мировой и русской истории убеждают, что роль «чужаков» в переломные ее моменты вполне закономерна и необходима, так как всегда и везде власть опирается на готовых служить ей вне зависимости от национального происхождения. Те же, кто считает евреев «чужаками» в русской жизни, должны признать их ответственность и их вину, безусловно, менее тяжкими, нежели ответственность и вина тех русских людей, которые действовали рука об руку с ними. Причиной тяжких испытаний, выпавших на долю России, по Кожинову, были объективные условия существования страны, а политическая линия властей и ее практическое воплощение диктовались не своеволием руководства и не «еврейским фактором», а порождено самим ходом событий.

Не являясь сочинением, по которому можно достоверно и достаточно полно представить историю СССР, а также историю российского еврейского народа, книга Кожинова показательна в плане ее сравнения с трудами других «радетелей» за страну и народ, для которых историческая истина не представляет интереса, а обращение к истории подчинено вполне определенным целям и задачам. Опубликованная незадолго до смерти писателя и как бы подводящая итог его многолетним трудам в области отечественной истории, книга Кожинова представляется весьма любопытной, а выводы, написанные рукой «национально мыслящего патриота», который ранее многократно и весьма негативно высказывался на тему «евреи в русской истории», не могут не привлечь внимания. Несмотря на явное предубеждение по отношению к любому народу, кроме русского, Кожинов постарался объективно проанализировать известные исторические факты и неизбежно пришел к положениям, которые явно не нравятся его единомышленникам из «патриотического» лагеря.

Общественный резонанс, вызванный двухтомником А.И. Солженицына «Двести лет вместе», оказался не меньшим, если не большим, чем тот, который сопровождал книги Шафаревича. Солженицын не столь категоричен, как Шафаревич, он неоднократно указывает на русские корни революции и преступлений коммунистического режима, хотя также настойчиво подмечает влияние евреев и их присутствие во власти. В его книге отсутствуют грубые и произвольные «историософские» построения, характерные для Шафаревича. Однако, подчеркивая ответственность еврейского народа за преступления своих соплеменников, Солженицын делает вывод, что евреи и русские виноваты друг перед другом и должны, признав свои грехи, взаимно повиниться за зло, содеянное в прошлом. Признание исторической предопределенности свершившегося и анализ причин происшедших потрясений подменяются рассуждениями о том, кто и насколько виноват и степень чьей вины при этом оказалась выше. Но прежде чем сводить национальные счеты, следует решить вопрос о том, существует ли вообще моральная ответственность народа в целом за действия отдельных его представителей. В наше время большинство позитивно мыслящих людей решают этот вопрос только отрицательно.

Несмотря на существенную разницу в позициях, сочинения Шафаревича и Солженицына объединяет общий изъян - историческая недостоверность и методологическая беспомощность в сочетании с поверхностной публицистичностью. Это обстоятельство не позволяет причислить данные работы к серьезной историографии, о чем неоднократно высказывались историки самых разных направлений. Что же касается общественного звучания этих книг, то их влияние не может быть положительным уже потому, что они представляют собою литературный источник и, учитывая имена авторов, авторитетное пособие для формирования антисемитских взглядов. Такое положение не в последнюю очередь объясняется слабой разработанностью истории советских евреев вообще и невозможностью противопоставить в дискуссии ничего, кроме отдельных более или менее веских конкретных возражений, в ответ на которые «национально-ориентированные» авторы неизменно выдвигают все те же, хотя и несколько подновленные и перефразированные доводы. Представляется, что успешная и плодотворная дискуссия возможна только на базе по-настоящему фундаментальных работ, дающих историческую картину конкретно-доказательно, с необходимой научной глубиной и достоверностью.

Об этом, собственно, и ведется речь в предлагаемых заметках.

Сегодня подобную задачу пробует выполнить С.Резник своей книгой «Вместе или рядом? Заметки на полях дилогии А.И. Солженицына». По заявлению автора его работа ни столько анализ труда Солженицына, сколько параллельное прочтение политической истории России с попыткой определить реальное место в ней евреев и «еврейского вопроса». Однако, решение поставленной задачи оказалось Резнику не по плечу. Отрицательный результат не следует ставить в упрек только лишь автору. При существующем уровне исторических знаний в этой области невозможно в публицистической работе, которая не выходит на уровень исторического исследования, реализовать столь амбициозный проект. Останавливаясь еще раз на работах Резника, я вовсе не хочу убедить читателя в том, что так уж плох и слаб этот автор и его сочинения. Просто-напросто основные их изъяны типичны для массовой исторической литературы этого плана. Кроме того, книги Резника, отличающиеся живым и занимательным изложением серьезного материала, весьма популярны, - вот почему представляется полезным сослаться именно на его работы.

Автор неоднократно возвращается к мысли, что наиболее подходящим средством держать русский народ в узде было натравливание его на инородцев, особенно на евреев, ибо сильнейшим союзником власти были вековые предрассудки, питавшие религиозную и племенную нетерпимость. Подобная ситуация была характерна как для царской России, так и для советских времен, отмеченных разгулом антисемитизма. Таким образом проблема действия власти и ее политики по «еврейскому вопросу» сводится к широко распространенному положению, которое в недавнюю пору неизменно присутствовало, кстати, и в советских партийно-политических документах по «национальному вопросу», без распространения его, естественно, на собственную политику. Нельзя отрицать, что в определенных черносотенных кругах указанная точка зрения была преобладающей и определяющей. Некоторые из особенностей государственного антисемитизма в более поздние, советские времена также однозначно указывают на желание определенных сил во властных структурах заслониться «еврейским вопросом» при решении ряда общественных противоречий, опасных для власти. Однако, сегодня, даже в рамках исторической публицистики, сводить мотивацию власти к этому фактору означает вольно или невольно искажать сложную историческую картину. Преследования и притеснения евреев и политика государственного антисемитизма в России и СССР нуждаются в фундаментальном изучении и глубоком раскрытии всего комплекса исторических причин и всестороннем анализе последствий. Только в этом случае можно надеяться на изменение тона дискуссий, когда высказывание вполне искренних претензий уступит место поискам истины.

Подчеркивая абсурдность суждения, согласно которому чудовище большевистской тирании явилось последствием «еврейской революции», Резник пробует дать ответ на вопрос, почему на самом деле произошла революция, и большое внимание в своей книге уделяет описанию времени самодержавного правления последнего российского императора. Демонстрируя, что реальный раскол проходил не по национальной линии, а между обществом и властью, он предлагает собственное видение эпохи, не отличающееся, правда, новизной или глубиной в осмысливании материала и основанное, как правило, на давно известных мемуарных источниках. Но не надо забывать, что именно национальный вопрос в то время являлся одним из самых острых в революционной ситуации в многонациональной империи. У разных народов имелись претензии и требования, которые они решительно выставляли и стремились разрешить. Не могло не быть их и у еврейского народа, законодательно ограниченного в своих естественных правах и подергавшегося систематическому преследованию и унижению. Таким образом, «еврейский вопрос» в русской революции безусловно присутствовал отнюдь не только в воспаленном воображении черносотенцев, как об этом пишет Резник. Точно так же, как реально существовал, к примеру, «польский вопрос». Широко известен бесспорный факт, что национальное угнетение революционизировало еврейскую молодежь и стало причиной ее широкой и сознательной оппозиции существующей власти. Особые побудительные мотивы, которые приводили евреев в революционный лагерь и, наряду с другими подданными Российской империи, предопределили их активное участие в освободительном движении, не следует затушевывать, как это невольно получается в книге Резника.

Стремясь опровергнуть существование «еврейского вопроса» в революционном движении, Резник пишет о том, что большинство евреев и не помышляло о политике или перемене общественного строя, жили своей обычной жизнью, добывая пропитание для своих детей, скрупулезно выполняя религиозные правила и запреты, подчиняясь от века заведенному порядку вещей. Только отдельные евреи, из числа получивших образование в светских школах и университетах, входили в разные общероссийские организации, от радикальных до революционных. Были у евреев, по словам Резника, и свои интересы, а значит, создавались свои организации, от благотворительных до культурных, а также как реакция на погромную вакханалию стал складываться сионизм. Социальный портрет, нарисованный Резником, выглядит, по меньшей мере, обидно для еврейского самосознания. Выходит, определенную этническую группу власть может преследовать и унижать, но она, эта группа, даже на фоне общего подъема освободительного движения, «продолжает жить своей обычной жизнью», участвую лишь в распространении просвещения, изучении своей истории и традиций, а также начиная задумываться о создании «национального очага» в чужих краях. На самом деле еврейская молодежь самого разного имущественного и культурного уровня, и не только молодежь, давно не желала подчиняться «от века заведенному порядку вещей». Известно, что не только «отдельные евреи» являлись участниками самых различных общероссийских партий, но к некоторым из них, причем радикально-революционным, евреи примыкали все более массово. В Западном крае существовал Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России – Бунд - многочисленная и старейшая на территории империи социал-демократическая организация, которая стала одной из основ создания РСДРП и вошла туда на автономных правах. И совершенно неверно утверждение, что только евреи, «получившие образование», становились сознательными участниками революционного движения, так как самые простые ремесленники и рабочие задолго до революции, вопреки утверждению Резника, выбрали именно этот путь. Справедливое отрицание иррациональной суперреволюционности евреев и «еврейского характера» русской революции не должны приводить к отрицанию или преуменьшению значительной и вполне объяснимой роли евреев в революции вообще.

Любопытно то, как объясняет Резник популярность лозунга «нашей самобытной революции» - «Грабь награбленное!» Автор обнаруживает в указанном феномене не совсем обычный «еврейский след». Оказывается, предлагая народу помещичью землю и выдвигая лозунг «грабь награбленное», большевики, якобы, прекрасно представляли, что почву для них подготовили черносотенцы, десятилетиями внушавшие массам, что грабить награбленное евреями очень даже хорошо и богоугодно! Вот и отбросили популисты-большевики одно слово (еврей) и создали самый действенный революционный лозунг, поднимавший народ на революционную борьбу. Такой вот уровень понимания движущих сил русской революции при «параллельном прочтении истории России». Неудивительно, что дискуссия с поборниками антисемитских мифов, оперирующая приведенными аргументами, не может стать продуктивной.

* * *

Кажущийся умозрительный характер рассуждений в части использования познавательных парадигм при изучении истории советских евреев, необходимости такого изучения в тесной связи с историческим процессом в стране и использования широкого спектра зарекомендовавших себя методологических подходов имеет на самом деле принципиальное значение. Бесспорно, что только указанный путь позволит вывести культуру исследования на уровень современных требований исторической науки. Тем самым будет изжита кустарщина и примитивизм, отсутствие проблемности видения и узкая описательность, которые демонстрируются сегодня многими авторами. Именно такое направление, позволяет надеяться на успех в разрешении по-прежнему спорных вопросов.

Как известно, аргументы в политических дебатах черпаются, зачастую, в исторических трудах или сочинениях, претендующих называться таковыми. По поводу событий и уроков прошлого кипят страсти, идет борьба, возникают острые конфликты. Выводы исторической науки имеют поэтому не только академическое или же чисто познавательное значение. Отсюда столь важен уровень, на котором находится современное историческое знание.

Использованная литература:

А. Блюм. Еврейский вопрос под советской цензурой: 1917–1991. СПб., 1996.

А.Я. Гуревич. Историк конца ХХ века в поисках метода //«Одиссей. Человек в истории». М., 1996.

Ю.И. Игрицкий. Еще раз по поводу «социальной истории» и «ревизионизма» в изучении сталинской России //«Отечественная история», 1999, N3.

В.В. Кожинов. Россия. Век XX (1901-1939). М., 2002.

Г.В. Костырченко. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М., 2001.

П.В. Крылов Обретение исторического слуха: парадигмы изучения неофициальной памяти //«Новое литературное обозрение», 2005, N74.

С. Мадиевский. 1953 год: Предстояла ли советским евреям депортация? //«Лехаим», 2001, N1 (105).

Х.-Х. Нольте, П. Полян. Гитлер и Сталин: с кем же жить лучше, с кем веселей? К вопросу о сравнении коммунистической и национал-социалистической диктатур //«Неприкосновенный запас», 2003, N2(28).

Н.А. Проскурякова. Концепции цивилизации и модернизации в отечественной историографии //«Вопросы истории», 2005, N7.

С. Резник. Мифология ненависти. Об антисемитизме – для всех //«Заметки по еврейской истории», 2007, N 4(76) - www.berkovich-zametki.com.

С. Резник. Вмести или врозь? Судьба евреев в России. Заметки на полях дилогии А.И.Солженицына. М., 2003.

Советская историография. Под общей редакцией Ю.Н.Афанасьева. М., 1996.

А.И. Солженицын. Двести лет вместе. Ч.1, М., 2001; ч.2, М., 2002.

И.Р. Шафаревич. Трехтысячелетняя загадка. М., 2005.

Э. Школьникова. Трансформация еврейского местечка в СССР в 30-е годы. М., 1996.