©"Заметки по еврейской истории"
Май 2008 года

Ида Финк


Рассказы

 

Перевод с польского и предисловие Жанны Долгополовой

 

        Предисловие переводчицы

Израильская писательница Ида Финк пишет по-польски и только на одну тему – о том, как живут, выживают и гибнут в Холокост. Она родилась в 1921 г. в старинном польском местечке Збараж (недалеко от Тернополя, Украина) в благосостоятельной и образованной семье: отец – врач, мама – школьная учительница. С 1938 г. Ида (тогда еще Ландау) жила  во Львове, занималась по классу фортепиано в Высшем музыкальном институте. В 1941 г. ее переселили в гетто, откуда она в 1942 г. ускользнула на «арийскую сторону», пережила войну с подложными польскими документами, а в 1957 г. уже вместе с мужем и дочерью репатриировалась в Израиль, где много лет работала в мемориале Яд Вашем, записывая рассказы переживших Катастрофу.

Писать Ида Финк начала поздно, когда, как она говорит, боль обрела речь. Ее полуавтобиографические рассказы, одноактные пьесы и автобиографический роман «Странствие» нашли аудиторию не только в Израиле, но и в Германии, Голландии, Дании, Норвегии, Франции, Италии, Англии, Америке[1]. Многие рассказы писательницы стали достоянием антологий современной еврейской прозы, выходящих в разных странах[2]. В 2002 г. по роману «Странствие» в Германии-Швейцарии поставили телевизионный  фильм  «Последнее прибежище» (Das letzte Versteck), режиссер Пьер Коральник, сценарист Кристоф Буш, производство студии TAG/TRAUM Filmproduktion;  в англоязычном прокате фильм идет под названием The Journey), на премьере которого в Израиле присутствовали обе героини «светлая» Ида Финк и ее смуглолицая сестра, пережившие гетто, лагерные работы, побег, принудительный труд в самом центре Германии. А в августе 2007 г. начались съемки польско-израильского фильма (это первое киносодружество двух стран) по мотивам прозы писательницы. Сценарист Ури Барбаш использует простую и испытанную фабулу: через тридцать лет после окончания войны в Польшу из-за рубежа приезжает немолодая пианистка и вспоминает оккупацию 1941 года  и все с нею связанное. Эти воспоминания дадут возможность режиссеру фильма Еве Пушчинской перенести на экран почти все рассказы Иды Финк. Фильм, название которого еще не объявлено, должен выйти на экраны в начале 2008 г.

Творчество Иды Финк отмечено литературными премиями нескольких стран  Анны Франк в 1985 г. (Голландия), мемориала Яд Вашем в 1995 г. (Израиль), польского PEN клуба в 2003 г. и Пинхаса Сапира в 2007 г. Премией П. Сапира ежегодно награждают лучших израильских писателей, пишущих на иврите, но в нынешнем году ее впервые присудили израильскому автору, который пишет на языке диаспоры.

Рассказы Иды Финк недлинные – один случай, минутная встреча, короткий разговор, мимолетное воспоминание.... Обрывки, обрезки, осколки, остатки... времени, жизни, памяти. И в героях этих рассказов нет ничего героического – студенты,  люди нехитрых профессий, маленькие дети, родители... вспыльчивые и сдержанные, бойкие и застенчивые, суетливые и собранные... И все они молодые. Это очень важная для Иды Финк деталь – ее герои всегда молодые, им самое время жить и жить... Короткие рассказы читаются не быстро, потому что писатель в них полагается на читательское соучастие, его догадливость, его уменее вслушиваться и вглядываться в слова и краски, его способность и по недосказанному узнавать мир, созданный писателем, как, к примеру, в этих рассказах.

Игра в ключ

Поужинали, и женщина тут же собрала посуду, унесла на кухню и составила в раковину. Свет в кухне тусклый, еще хуже, чем в комнате, все стены в водяных разводах. Они живут здесь уже две недели, это их третье с начала войны убежище, из прежних двух пришлось спешно уйти. Женщина вернулась в комнату, присела к столу.

За столом их было трое: она, муж и трехлетний сынишка, светленький, голубоглазый. В последнее время его голубые глазки и розовые щечки все чаще упоминались в их разговорах.

Малыш смотрел на отца и изо всех сил старался сидеть пряменько, но видно было, что ему очень хочется спать. Отец курил, глаза у него были красные и он все время странно моргал. Он так моргает с тех пор, как они в панике покинули  предыдущее пристанище.

Было поздно, часов десять, день давно кончился и давно можно было идти спать, но им предстояло еще сыграть в игру, которую они уже две недели повторяли каждый вечер, но пока не все получалось, как надо. Сбивался не малыш: он все делал без запинки, а мужчина, хоть и выглядел ладным и стройным. 

Увидев, что отец гасит папиросу, малыш вздрогнул, еще шире раскрыл глазки. Женщина практически не принимала участия в игре. Она погладила сына по головке и попросила мужа: «Сыграем еще раз сегодня в ключ, только сегодня, хорошо?» Тот не ответил, сомневаясь, что  сегодняшняя игра станет последней. Он все еще делал все на две-три минуты дольше, чем надо. Но встал и направился в ванную. Тогда женщина негромко пропела: «дзынь-дзынь-дзынь», изображая звонок в дверь. Делала она это очень похоже, ее «дзынь» почти не отличался от негромкого, но ясного дребезжания звонка.

Услышав мелодичное  «дзынь-дзынь-дзынь», малыш вскочил со стула и побежал в коридорчик к входным дверям.

«Кто там?» – спросил он.

Женщина не встала из-за стола, только крепко зажмурилась, словно от резкой внезапной боли.

«Сейчас открою, только ключ найду», – сказал малыш и громко топая, прибежал в комнату, обежал вокруг стола, выдвинул с грохотом ящик буфета, потом с грохотом задвинул его обратно.

«Сейчас, сейчас, никак не могу найти, не знаю, куда мама его положила», – крикнул он громко, придвинул к этажерке стул, взобрался на него, начал шарить ручкой по верхней полке.

«О-о-о, нашел», – закричал ликующе. Слез со стула, приволок его обратно к столу и, не глядя на мать, медленно пошел к входной двери. С лестничной площадки повеяло сыростью и холодом.

«Закрывай, малыш», – тихо проговорила женщина, – ты молодец». Мальчик не слышал ее слов. Он стоял посреди комнаты, уставившись на дверь ванной.

«Закрой дверь», – устало повторила мать. Каждый вечер она говорила те же слова, а сын каждый вечер всматривался в закрытую дверь ванной.

Наконец дверь скрипнула. Мужчина стоял на пороге и странно моргал. Он был бледен, весь покрыт пылью и известкой.

«Ну как?» – спросила женщина.

«Опять нескольких минут не хватило. Он должен дольше искать. Я протискиваюсь боком, но там так тесно, что не повернешься... надо побольше шума, пусть он сильней топает...

Мальчик не сводил с отца глаз.

«Скажи ему что-нибудь», – шепнула женщина.

«Ты все очень хорошо сделал, малыш, замечательно сделал», – рассеянно проговорил мужчина.

«Да, да! – воскликнула мать. – Ты, правда, прекрасно все делаешь, детка. Ведешь себя как взрослый, ты ведь уже большой, да? И ты знаешь, что если днем, когда мама на работе, кто-нибудь по-настоящему позвонит, все будет зависеть от тебя. Правда? Что ты скажешь, если тебя спросят про родителей?»

«Мама на работе...»

«А папа?»

Малыш молчал.

«А папа?» – испуганно вскрикнул мужчина.

Мальчик побледнел.

« А папа?» – повторил мужчина спокойнее.

«Умер», – ответил ребенок и бросился к отцу, который стоял в двух шагах от него и странно моргал, но который давно уже был мертв для тех, кто действительно позвонит в дверь.

 

Ночная тема с вариациями

 

Его выпускают из лагеря, выводят за ворота, над которыми возвышается: ARBEIT MACHT FREIT – ТРУД ДЕЛАЕТ СВОБОДНЫМ. И его охватывает такое счастье, какого он прежде никогда не испытывал.

А перед ним до самого горизонта простирается асфальтированное шоссе, ровное и совершенно пустое. И он идет по нему легко, бесшумно и быстро. С блеклого неба светит блеклое солнце.

И вдруг он замечает вдалеке бегущую навстречу фигурку. Сначала и не разглядеть, мужчина или женщина. Но расстояние меж ними сокращается, и он видит, это же его любимая девушка. Она спешит ему навстречу, спешит к нему. За нею по ветру летят ее волосы.

Еще минута, и сияющая, радостная, она падает к нему в объятия. «Есть закурить?» спрашивает она, задыхаясь от бега. Он столбенеет. Вспоминает, что пачка осталась в полосатой куртке в лагере, и понимает, чтобы сделать любимой девушке приятное, придется вернуться в лагерь. И он возвращается.

Его выпускают из лагеря, выводят за ворота, над которыми возвышается ARBEIT MACHT FREI – ТРУД ДЕЛАЕТ СВОБОДНЫМ. И его охватывает такое счастье, какого он прежде никогда не испытывал.

А за оградой вдоль асфальтированного шоссе стоит молодой лес. И он идет мимо кустов и деревьев, идет легко, бесшумно и быстро. Лунный свет освещает дорогу.

И вдруг он поднимает голову и видит над собою черное, безлунное небо и понимает, что путь ему освещал свет прожектора с вышки, крался за ним вдоль дороги и, наконец, выхватил, и теперь ему придется вернуться в лагерь. И он возвращается.

Его выпускают из лагеря, выводят за ворота, над которыми возвышается ARBEIT MACHT FREI – ТРУД ДЕЛАЕТ СВОБОДНЫМ. И его охватывает такое счастье, какого он прежде никогда не испытывал.

А за оградой до самого горизонта простирается асфальтированное шоссе, ровное и совершенно пустое. И он идет по нему легко, бесшумно и быстро. С блеклого неба светит блеклое солнце. Он идет и идет, потеряв счет времени.

Вдруг дорогу ему преграждает крестовина с намалеванной стрелкой и словом «объезд». Он послушно следует указателю и продолжает идти  тем же быстрым, легким и бесшумным шагом по асфальтированному шоссе, удивительно похожему на то, с которого он только что свернул. Но он идет и идет, потеряв счет времени, пока  дорогу ему опять не преграждает крестовина с намалеванной стрелкой и словом «объезд».

Он останавливается, смотрит вокруг – никого, пусто, только блеклое солнце и блеклое небо. Он идет, куда указывает стрелка, идет и идет, потеряв счет времени, пока не видит впереди ворота, над которыми возвышается ARBEIT MACHT FREI – ТРУД ДЕЛАЕТ СВОБОДНЫМ. У ворот стоит эсэсовец и полусогнутым пальцем подзывает его к себе.

 

Десятый

 

Первым вернулся плотник Хаим. Пришел под вечер с той стороны, где река и лес;  а где и с кем был все это время, никто не знает. Кто видел, как он бредет по берегу, его сначала и не узнали. Да как и узнать?  Был он раньше ростом высокий и широкоплечий,  а теперь вроде как усох весь и съежился. И одет в рванье, а главное, за космами слежавшихся волос лица не видно. И то скажи, как его и вообще-то узнали. Заметили с обрыва, как шел, едва волоча ноги, как остановился у первых домов нижнего града  и вдруг запел. Поначалу решили, свихнулся человек; потом кто посмекалистее догадался, не пение это, а молитва еврейская; такие звуки  в прежние времена каждую пятницу по вечерам слышались из синагоги; немцы потом эту столетнюю синагогу сожгли. Синагога была в нижнем городе, и весь нижний всегда был еврейским – и до немцев, и во время оккупации, теперь никто не знал, каким станет этот нижгород, когда евреев не стало.

Хаим плотник был первым, кто вернулся.

Сизый дым пожаров все еще стоял над городом, воздух смердел зловонием, над спаленной немцами базарной площадью плыли серые облака.

Весть разошлась по городу, и к ночи перед домом Хаима собрался народ. Одни пришли поздороваться, другие поглазеть, третьи – чтоб своими глазами убедиться, кто-то все же выжил. Плотник сидел на крыльце своего дома под  наглухо заколоченной дверью. На приветствия и вопросы не отвечал. Сидел, неподвижно уставившись в никуда. Потом говорили, что глаза у него из-под косм все ровно, как  незрячие. Одна женщина поставила перед ним миску с картошкой, а на утро забрала ее нетронутой.

Через четыре дня вернулся еще один. Раньше он арендовал близлежащий хутор, и управляющий хутора помог ему укрыться и выжить в лесу. Этот управляющий и привез при свете дня бывшего арендатора домой. Арендатор полулежал на возу, со всех сторон подоткнутый соломой. Лицо у него не заросло, как у плотника, но было прозрачно белым, как церковная облатка, и многим казалось странным, чтоб у человека, который столько пробыл на свежем воздухе, стало такое лицо.

Арендатор кое-как сполз с воза, пошатнулся и упал ничком на землю; люди решили, это не от слабости, а от нахлынувших чувств. И в самом деле, можно было подумать, что он целует порог дома своего, благодарит Господа Бога за спасение. Управляющий помог ему подняться и под руку ввел в дом.

Прошла неделя, больше не вернулся никто. Город напряженно ждал, судил, рядил и строил догадки.

Ветер развеял запах гари, и дни стали яснее. И весна вдруг разошлась, как и подобает первой весне свободы. На деревьях набухли почки. Аисты возвратились.

Прошло десять дней, вернулись еще трое: хозяин галантерейной лавки  и два торговца зерном. Возвращение лавочника не укладывалось ни в какие домыслы, поскольку все знали, его-то забрали туда, откуда не возвращаются. Выглядел он точь в точь, как до войны, может, еще и прибавил в весе. На все расспросы улыбался и терпеливо объяснял, что по дороге в Белз он выпрыгнул из вагона, а потом укрывался в ближайшей деревне. Кто его укрывал и в какой деревне – этого говорить не говорил. Улыбка у него была такая же, как до войны, когда стоял он за прилавком и  отмеривал ситец или отсчитывал пуговицы. Удивляло только всех,  что улыбка просто не сходила у него с лица, хотя из всей семьи у него никто не выжил.

Три дня торговцы зерном спали без просыпу. Как легли, так и лежали прямо на полу у порога, будто с ног свалились, и дверь за собой не прикрыли. Лица у них отечные, на болотных сапогах комья засохшей глины и со сна кричат, соседи слышали.

Торговцы зерном все еще спали, когда вернулась первая женщина.  Никто ее и не узнал. Только когда она дошла до учителева дома  и зарыдала навзрыд, только тогда догадались, жена же это. Но узнать все равно не узнали, так хорошо она схоронилась в нищенском своем тряпье. Она все это время ходила и просила подаяния у костелов и церквей, попрошайничала на базарах, иногда гадала по руке. Так она скрывалась. Из-под клетчатого платка смотрело изможденное лицо крестьянки. «Ты что ли?» спросили в изумлении. «Я-а-а» низко прогудело в ответ. Только голос и не изменился.

Теперь их было шестеро. Дни шли за днями, сады становились гуще и зеленее. Люди говорили... осторожничают, ждут, когда фронт продвинется, хотя наступление казалось еще невозможным. Но даже когда наступление началось, и фронт рванулся на запад, даже тогда мало кто вернулся.

В повозке привезли доктора. Девять месяцев он пролежал в яме под коровником у одной своей хуторской пациентки, а ходить до сих пор не может. 

Из лесного бункера вернулись бухгалтер с сыном и парикмахер с женою. Парикмахер, которого прежде за версту узнавали по копне рыжих волос, наголо облысел, как футбольный мяч.

Каждый вечер в сумерки лавочник выходит из дому и спешит на железнодорожную станцию. Если спросят, куда это он, вежливо объясняет: «Жена сегодня возвращается».

А поезда-то еще не ходят.

Арендатор, человек очень набожный, с каждым днем все дольше и дольше простаивал у окна. Это он ждал десятого[3], чтобы можно было наконец собраться у развалин синагоги и прочитать заупокойную всем замученным и погибшим.

Дни идут за днями, яркие, солнечные, напоенные духом садов.

Возобновилось движение поездов на железной дороге.

В городе перестали судачить и строить догадки.

Лицо арендатора, прозрачно белое, как священная облатка, все реже мелькает в окне.

Только лавочник, он один не перестает ходить на вокзал. И терпеливо ждет, улыбаясь.

Но теперь уже никто не обращает на него внимания.

Атланта, Джорджия, США


 

Примечания

[2] Есть рассказы И. Финк и в русскоязычной антологии «Опечатанный вагон. Рассказы и стихи о Катастрофе». Иерусалим-Москва: Гешарим – Мосты культуры, 2005.

[3] В еврейской традиции для совершения публичного богослужения и коллективной молитвы необходим миньян (что на иврите означает счет), т.е. кворум из десяти взрослых мужчин.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1081




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer5/Dolgopolova1.php - to PDF file

Комментарии:

елена матусевич
- at 2012-09-21 23:48:20 EDT
Ну, не все тут бьются до крови за немецкую социалку. Но, деиствительно, надо бы как то расширить аудиторию, я стараюсь, но результатов мало, чтобы и не только евреи, и, главное, не только пенсионеры... Мне один русский пишущий сказал, что опасается здесь писать, мол, раз не еврей, будет не ко двору. Конечно, это не так, но может показаться. Этой гетоизации надо избежать как то, а кака?
Соня Тучинская
- at 2012-09-21 18:48:05 EDT
"Синагога была в нижнем городе, и весь нижний всегда был еврейским – и до немцев, и во время оккупации, теперь никто не знал, каким станет этот нижгород, когда евреев не стало" - такие простые слова. А звучат страшнее, чем прямоговорение с описанием пыток.
Прочла и подумала, что почти все, кто пишут в Гостевую и читают ее евреи. А значит живут не только за себя, но и за НИХ. Как же мы живет? Забывая о статусе "Царского Сына", бьемся до крови пенсионной цифири немецкой социалки?

В.Ф.
- at 2012-09-21 18:32:29 EDT
Самуил
- at 2012-09-21 07:55:20 EDT
Нет, никаких газенвагенов и трупов.
-------------------------------------------
Газенвагенов и не было. Были Газвагены.
Газваген (нем. Gaswagen)

С начала 90-х годов XX века в русскоязычных изданиях чаще встречается термин «газенваген», нежели оригинальная транскрипция с немецкого — «газваген».
Это слово (газваген) я помню с послевоенных лет, когда об этом стали писать. Я был уже большой мальчик и немного знал немецкий. Газенваген - термин нового поколения, непонятно кто его запустил.

Б.Тененбаум
- at 2012-09-21 18:26:03 EDT
Потрясающей силы проза. Ужасно.
Соплеменник
- at 2012-09-21 17:58:44 EDT
Для меня ещё одно новое имя. И какое!
елена матусевич
- at 2012-09-21 11:11:07 EDT
Жуть. Это бы надо в школах читать. Буду искать на английском для своего летнего курса.
Самуил
- at 2012-09-21 07:55:20 EDT
Тоже пропущенная в свое время короткая подборка коротких рассказиков-зарисовок. Хотите испортить себе настроение? Прочтите. Про Холокост. Нет, никаких газенвагенов и трупов. Всё буднично, тихо, мирно... страшно.