Efimov1

Аравийский полуостров в течение долгого времени оставался белым пятном на картах Древнего мира. Никакой завоеватель с войском не вторгался в эти бескрайние пустыни, никакой купец с караваном не рисковал пересечь его от Красного моря до Персидского залива. Только на южном берегу, омываемом Индийским океаном, узкая полоска плодородной земли давала возможность возделывать сады, выращивать финиковые пальмы. Именно там возникли первые арабские государства – Йемен, Оман, Хадрамаут. Всё остальное пространство полуострова принадлежало кочевникам-бедуинам. Из века в век их племена странствовали со своими стадами от одного колодца к другому, в поисках – нет, не пастбищ, – но тех жалких ростков травы, умевших впиваться корнями в камни и в каждую каплю росы, выпадавшей на них.

Главным спутником – другом – кормильцем – этих племён был верблюд. С достоинством шествовал он по пустыне и был способен долго обходиться без воды: летом – пять дней, а зимой – и все двадцать пять. Люди питались верблюжьим молоком, высушенный навоз превращался в топливо для очага, мочу использовали для мытья младенцев и волос. Мясо было нежным (напоминало телятину), из шерсти делали одеяла и одежду, шкуры шли на палатки и обувь.¹ Жизнь, наполненная суровой борьбой за выживание, вырабатывала своеобразный национальный характер, очень хорошо уловленный американским историком мировой цивилизации, Вилом Дюраном:

«Араб презирал город, потому что там правили закон и торговля; он обожал безжалостную пустыню, потому что она делала его свободным. Добрый и жестокий, щедрый и жадный, бесчестный и верный, осторожный и смелый, бедуин, при всей своей бедности, противостоял миру с гордостью и достоинством, дорожа чистотой своей крови и мечтая о потомстве, которое с честью продолжит его род».²Как и у других кочевников, соблазн оседлой жизни вносил угрозу раскола. Следы этого раскола доходят до нас, например, в законах Набатейской конфедерации аравийских племён: за посадку дерева или постройку дома – смерть.

Каждый мужчина в племени был воином. Если чужаки убивали кого-то из его соплеменников, его священным долгом было отомстить. Межплеменная резня шла непрерывно. Нападения на торговые караваны также считались достойным поприщем для проявления воинской доблести. Поэты и женщины восхваляли храбрецов, грозили трусам презрением. «Смелее! Смелее! Защитники женщин! Разите лезвием своих мечей! Мы – дочери утренней звезды; мягки ковры под нашими ногами; наши шеи украшены жемчугами; наши локоны благоухают мускусом; воина, идущего на врага, мы прижмём к своей груди, но труса отвергнем – наши объятия не для него».³

Соседние земледельческие государства вплоть до 7-го века не подвергались серьёзным нападениям арабов. С трёх сторон Аравийский полуостров был окружён морями, а северная граница слишком часто оказывалась театром военных действий между гигантами – Византией и Персией. Маленьким отрядам кочевников не светила добыча там, где земля была истоптана и выжжена стотысячными армиями.

Что же изменилось в 7-ом веке? Каким образом безвестные дотоле племена смогли атаковать могучие империи и начать отрывать от них кусок за куском, город за городом?

В 634 году арабы захватывают Сирию, в 635 году входят в Дамаск. В 636 году копыта их коней стучат по мощёным улицам Антиохии, в 638 – Иерусалима. В 641 году под их властью оказывается Персия и Египет. В 670-х они осаждают Константинополь, и только новое страшное оружие – «греческий огонь» – предшественник напалма – даёт возможность защитникам города отразить нападение. Но экспансия мусульман продолжается. К концу века в их руках – вся северная Африка, Армения, Афганистан. В 711 году мусульмане-берберы захватывают Испанию. В середине 8-го века территория арабского халифата простирается от Атлантического океана до Индийского, от Кавказа до Сахары, от Севильи и Лиссабона на западе до Кабула и Самарканда на востоке.

Анализируя ошеломительные военные успехи кочевников-арабов, историки справедливо указывают на ослабление противостоявших им земледельческих государств. Религиозная борьба начала истощать Византию уже во времена императора Юстиниана (середина 6-го века). Движение монофизитов обрело такую мощь, что, например, «Египет был почти потерян для империи за столетие до прихода арабов».⁴ Император Морис (582-602) вынужден был тратить столько сил и средств на отражение атак аваров, славян и булгар, что военные налоги довели население до революционного взрыва. Пять сыновей императора были зарублены у него на глазах; погибли также дочери, императрица и тысячи представителей византийской аристократии.⁵

Персия попыталась воспользоваться смутой и начала успешное завоевание Малой Азии. Но воцарившийся вскоре император Гераклиан (610-641) сумел организовать контрнаступление и вернул завоеванные территории. Однако тридцать лет почти непрерывных войн совершенно обескровили обе державы. Ни Византия, ни Персия не могли собрать достаточно сил, чтобы отразить внезапный удар с юга.

Другая причина поразительных успехов арабов, на которую справедливо указывают историки, – возникновение мусульманской религии, послужившей центром – и катализатором – объединения доселе разрозненных племён кочевников. Хотя настоящая экспансия началась только при наследниках Мухаммеда, есть указания на то, что и он понимал её неизбежность. Вскоре после победного вступления в Мекку (630 год) он отправляет отряд в 3000 человек на север, к границам Сирии.⁶ Неподалёку от Мёртвого моря отряд столкнулся с подразделением византийцев и был разбит. Но поражение не обескуражило Магомета. Вскоре он собирает новую армию – 10 тысяч конницы и 20 тысяч пехоты – и ведёт её снова на север. Трудности перехода через пустыню помешали этому войску достичь границ Византии. Однако его мощь произвела такое сильное впечатление на бедуинов северных областей полуострова, что их племена, одно за другим, стали принимать ислам.⁷

Вооруженный всадник на верблюде, рисунок конца 19 века

С того момента как большинство племён приняли мусульманство, они стали «братьями» друг для друга, и взаимное кровопролитие сделалось святотатством. Однако их воинский пыл требовал выхода. Внешняя война, война с «неверными», обещавшая к тому же невиданную добычу, манила их к себе неумолимо. Проповедь Мухаммеда также разжигала воинственность «правоверных». «Меч – ключ к раю, – учил пророк. – Капля крови, пролитая за Божье дело, ночь, проведённая в дозоре, важнее, чем два месяца поста и молитв; тому, кто падёт в битве, простятся все грехи. В день Последнего суда его раны будут блистать, как киноварь, и отрубленные члены будут возвращены ему ангелами и херувимами».⁸

С самого начала арабская экспансия имела одно важное отличие от вторжений других кочевых племён: в ней почти отсутствовал элемент бессмысленного разрушения. Мусульмане покоряли оседлые народы не для того, чтобы уничтожить их, а для того чтобы воцариться над ними. Этим они были похожи на персов Кира, завоевывавших те же земли за тысячу лет до них. Первый после смерти Мухаммеда калиф Абу Бакр (632-634) напутствовал войска такой прокламацией: «Будь справедлив; будь смел; умри, но не отступай; будь милосерд; не убивай стариков, женщин и детей; не уничтожай сады, посевы, скот. Соблюдай своё слово, даже данное врагу. Не обижай отшельников, поклоняющихся Богу по-своему, не разрушай монастыри. Но всем остальным предложи на выбор: принять мусульманство или платить подать. Только если они откажутся от того и другого, убей их».⁹

Именно этот выбор – Коран, налогообложение или смерть – предложил арабский военачальник Халид (впоследствии прославленный многими победами) персидскому губернатору, приближаясь к границам его провинции в 634 году. «Явились люди, для которых смерть за веру так же желанна, как для тебя – жизнь», писал он. Возмущённый губернатор в ответ вызвал Халида на поединок. Арабский полководец принял вызов и убил противника. Последовала многолетняя война, и после многих кровопролитных сражений она закончилась в 641 году полным разгромом стотысячной персидской армии в битве, получившей название «Победа побед».¹⁰

Конечно, вожди мусульман осознавали опасности, таившиеся в переходе к осёдлой жизни. Калиф Омар, например (второй по счёту, 634-644) «запрещал победителям покупать и обрабатывать землю; он надеялся, что за пределами Аравии арабы останутся военной кастой, обильно снабжаемой покорёнными народами, но неустанно сберегающей свои военные традиции».¹¹ Сам Омар обходился одним хитоном, заплатанным во многих местах, питался хлебом, водой и финиками, спал на ложе из пальмовых листьев, проводил время с нищими на ступенях мечети в Медине.¹² Но ни его пример, ни его призывы не могли преодолеть соблазнов золотого тельца. Вскоре арабская знать уже строила себе дворцы в Мекке, Медине и в завоёванных городах, заводила гаремы, покупала поместья с тысячами верблюдов, коней, овец, состязалась в накоплении сокровищ.

Возможно, относительно мягкое обращение кочевников-арабов с покоряемыми осёдлыми народами было связано с тем, что им не довелось быть в унизительной роли народа Бета, завидующего процветанию соседей – земледельцев-альфидов. В Мекке и Медине, в городах Йемена и Омана жили не чужаки-инородцы, а недавние кочевники, которые просто сумели перейти от грабежа торговых караванов к их охране и снаряжению. Они говорили на том же языке, поклонялись тому же священному камню в святилище Каабы, соблюдали все древние арабские обычаи, начиная от кровной мести и кончая всеобщим перемирием в священный месяц раз в году. По рождению Мухаммед принадлежал к племени курайш, сумевшему захватить доминирующую роль в Мекке. Оно богатело не за счёт земледелия, которое было очень затруднено природными условиями, а за счёт торговли. Мекка стала удобным промежуточным пунктом для купцов, везущих китайские шелка и фарфор, индийские пряности, африканскую слоновую кость из южных портов Аравийского полуострова в Сирию, Египет и Палестину. Также и паломники, стекавшиеся на поклонение к Каабе, приносили немалый доход. Большие ежегодные ярмарки превращали Мекку в центр обмена товаров, верований, новостей.

Мухаммед имел возможность близко знать и жизнь кочевников, и жизнь горожан. И он не видел непримиримых противоречий между теми и другими. Вот если бы только удалось открыть им глаза, объяснить, что Бог един – и единственен! – что у него хватит бесценных даров для всех людей, готовых вести праведную жизнь по его законам! Тогда бы, возможно, кончилась вражда и кровавые бесчинства, насылаемые Богом за грехи на жителей Аравии.

Написаны тома научных исследований, анализирующих связь ислама с иудейством и христианством. В Коране и священных книгах – хадисах – есть множество отголосков Библии. В Суре 11 (Худ) мы находим историю Авраама и Лота, в Суре 12 (Йусуф) – историю Иосифа и его братьев. Есть и прямые заимствования из Евангелия, есть и полемика. «Мессия Иса, сын Марйам, – посланник от Аллаха и Его Слово, Которое в Майрам он воплотил, и Дух (как милость) от Него. Так веруйте в Аллаха и посланников Его, не говорите «Троица!» – себе во благо. Аллах – Один Единый Бог! Его величию не годно отцом для смертного предстать» (Коран, сура 4, стих 171). «И скажет в день Суда Аллах: “О Иса, сын Марйам! Ужель ты людям говорил: Меня и мать мою двумя богами, опричь Аллаха, почитайте!”? “Хвала Тебе! – ответит Иса. – Как говорить мне то, на что мне права нет?”». (Коран, сура 5, стих 116).

По соседству с Мединой было несколько еврейских поселений, из Абиссинии приезжали купцы-христиане, и Мухаммед с юности имел возможность соприкасаться с религиозными течениями своей эпохи. Его монотеизм уходит корнями в прошлое и, в то же время, окрашен глубокой личной и выстраданной убеждённостью. При этом он не отвергает, не зачёркивает моральные правила и заветы своих соплеменников, но старается показать им, что, следуя этим заветам, они неосознанно служат воле единого и вездесущего Аллаха.

Например, когда мусульмане Медины, не дождавшись конца священного месяца перемирий («раджаб»), напали на караван, идущий во враждебную Мекку, Мухаммед осудил их и отказался принять захваченную ими добычу.¹³ Во время первого похода на Мекку в 628 году, совершавшегося под видом паломничества, он категорически отказывается – к недоумению и возмущению своих сторонников – прибегнуть к силе. Нет, он идёт на всевозможные уступки во время переговоров с властителями города – лишь бы получить их разрешение на мирное поклонение священному чёрному камню в Каабе.¹⁴ Как и Иисус, он мог бы сказать: «Не нарушить [Закон] пришёл Я, но исполнить» (Матф., 5:17).

С другой стороны, перемены, внесённые проповедью Мухаммеда в жизнь арабов, были огромны и ощутимы немедленно, уже при его жизни. Все морально-религиозные обязательства, которые раньше направляли поведение кочевника по отношению к соплеменникам, теперь переносились на всё сообщество верующих в единого Бога. Идеал равенства и братства расширялся с сотен людей на десятки и сотни тысяч. Раньше кровная месть допускала уничтожение любого соплеменника убийцы. Теперь вина переносилась только на личность преступника – остальные члены его племени не несли ответственности за него, ибо они стали для мстителей не чужаками, а братьями по вере.¹⁵ Священные правила гостеприимства также расширялись на всех единоверцев.

Некоторые историки считают, что и положение женщин сильно улучшилось благодаря проповеди Мухаммеда. Только после принятия мусульманства арабская женщина получила право владеть какой-то собственностью. Также ей было разрешено свидетельствовать в суде. Учреждение – а вернее одобрение уже существовавшей – полигамии, считают они, было необходимой социальной мерой: войны уносили столько мужчин, что множество женщин оставались без всякой помощи и защиты. Мухаммед призывал своих единоверцев жениться на бедных и горячо возражал против убийства новорожденных девочек, которое было широко распространено среди арабов.¹⁶

Всё это отнюдь не означало, что на Аравийском полуострове внезапно воцарился мир и восторжествовали принципы гуманности. Военные столкновения между Меккой, изгнавшей Мухаммеда в 622 году, и Мединой, приютившей его, порой перерастали в настоящие битвы. Причём победа рассматривалась как знак Божьей милости, служила чуть ли не главным доказательством правоты в религиозной борьбе. Когда сторонникам Магомета удалось победить противника в бою при Бадре (624 год), число бедуинов, принявших ислам, резко возросло: они увидели, на чьей стороне Аллах.¹⁷

В глазах арабов война часто пронизывалась токами личной мести. Убивший в бою всё равно оставался в глазах родственников погибшего убийцей, а месть ему – священным долгом. Одна женщина из племени курайш поклялась «отведать печени» воина, убившего её отца в поединке во время битвы при Бадре. Когда этот воин погиб в следующем бою (Ухад, 625 год), она велела притащить к ней его труп, вспороть живот и стала жевать вырванную оттуда печень. «Затем она отрубила у трупа нос, уши и гениталии и призывала других женщин проделать то же самое с другими трупами. Они ушли с поля боя, увешанные кровавыми ожерельями и браслетами из внутренностей погибших».¹⁸

Взаимная жестокость была нормой. Похоже, никто из современников не возмутился, когда Мухаммед приказал перебить всех мужчин, числом 700, в захваченном, после трёх недель осады, еврейском поселении.¹⁹ Им связывали руки, обезглавливали и сбрасывали в вырытый заранее ров. В дальнейшем еврейским общинам иногда удавалось откупаться от наступавших мусульман. Они увидели, что бедуины, которым они раньше платили за защиту, не сумели обеспечить их оборону, а сами они были слишком малочисленны, и их героические попытки сопротивляться обычно кончались поражением.²⁰ Так что, в конечном итоге, все они были вынуждены отправиться в изгнание: земля Аравийского полуострова была объявлена священной, и только правоверные мусульмане могли жить на ней.

Увы, как и следовало ожидать, надежды на то, что распространение ислама принесёт мир арабам, не оправдались. Уже в год смерти пророка (632) часть племён, принявших мусульманство, отказалась платить установленные подати, и их армия двинулась на Медину. Новому калифу Абу Бакру удалось срочно собрать ополчение и разбить восставших.²¹ Но в дальнейшем свирепые междоусобия между мусульманами вспыхивают снова и снова, окрашивают всю пятивековую историю арабского халифата. Гражданские войны раздирали сообщество верующих в 656-661 гг., в 680-692, в 744-750 годы.²²

Из первых четырёх калифов только Абу Бакр умер своей смертью после двух лет правления. Остальные были убиты подосланными убийцами или восставшими войсками. Кровопролитные битвы между различными претендентами на титул верховного повелителя замедлили экспансию арабов. Гибель в 661 году четвёртого калифа, Али – приёмного сына, зятя и верного соратника пророка, – расколола мусульман на шиитов и суннитов, и эта вражда длится и в наши дни. Двадцать лет спустя был убит – вместе со всей семьёй – сын Али, внук Мухаммеда, – Хусейн. Над его отрубленной головой один из ветеранов сказал печально: «Я видел, как эти уста целовали уста пророка».²³

Приволье и независимость кочевой жизни, видимо, таят в себе такой манящий импульс, что даже сегодня мы можем увидеть бедуинов, идущих за своими верблюдами по пескам Аравии, Иордании, Израиля точно так же, как они шли полтора тысячелетия назад. Но это не отменяет простого исторического факта: начиная с 8-го века арабский халифат превратился в земледельческую державу, в которой строились великолепные города, мечети и замки, прокладывались каналы и дороги, а основная часть населения занималась обработкой земли. Эта держава не только создала тысячи памятников собственной культуры, но сумела сохранить для грядущих поколений многие произведения античного мира, которые либо дошли до нас в переводах на арабский, либо сохранились в арабских книгохранилищах.

Как любая другая держава, халифат пережил многие внутренние потрясения и революции, он с переменным успехом воевал с другими государствами. Но, как и в других империях, культ богатства и наслаждений быстро вытеснял в правящем классе суровый культ воинской доблести. Как римские императоры нанимали германцев для своей гвардии и личной охраны, так и калифы из династии Аббасидов в 9-м веке всё больше полагались на наёмников, которых они вербовали среди воинственных тюркских племён, кочевавших в прикаспийских степях.

Губернаторы провинций вскоре начали объявлять себя эмирами независимыми от Багдада. Испания отделилась в 756 году, Марокко – в 788, Тунис – в 801, Египет – в 868.²⁴ В начале 11-го века в ослабевший халифат с севера вторглись племена турок-сельджуков и захватили огромные территории от Палестины до Пенджаба. Власть перешла в руки турецкого султана, а за арабским калифом осталась только роль религиозного главы мусульман. Сельджуки приняли ислам в его суннитской версии и «внесли новую энергию и компетентность в управление государством. Они не разрушали то, что завоёвывали, но быстро впитывали более высокую цивилизацию, сумели заново сплотить разваливавшуюся империю и дали ей силы выдержать долгое противоборство между христианством и исламом, которое нам известно под именем Крестовых походов».²⁵

Однако ещё задолго до Крестовых походов, в середине 9-го века, по мусульманским городам разлетелись вести о свирепых воинах, приплывающих из северных морей в больших плоскодонных ладьях, вооружённых тяжёлыми мечами и щитами, не дающих пощады ни мирным жителям, ни женщинам, ни старикам, ни священнослужителям. Сжигая дома и мечети, убивая и грабя, они двигались вдоль западного побережья Пиренейского полуострова, вошли в Средиземное море, нападали на портовые города Северной Африки. Вскоре и восточная окраина халифата оказалась под ударами тех же самых – или точно таких же – пришельцев: страшные вести стали поступать из прикаспийских провинций Азербайджана и Северной Персии. «Племя под названием Русь, – писал мусульманский летописец, – проливало кровь женщин и детей, грабило, разрушало и сжигало... Люди приготовились сопротивляться, но Русь напало на них, и тысячи мусульман были убиты или утоплены».²⁶ Морские пираты называли себя разными именами, но чаще всего звучали два: дозорные на башнях западных городов при виде появившихся на горизонте судов восклицали «Норманны!», а жители городов восточных разбегались в поисках укрытия с криком «Варангианс! Варяги!»

В исторических книгах наших дней за этими воинами-мореходами утвердилось название викинги.

Викинги

Для нашего исследования весьма важным представляется вопрос: как жили, чем питались, откуда добывали средства к существованию скандинавские племена, выступившие на мировую арену под этим именем. Конечно, слово «кочевники» к ним неприменимо. Но и земледельцами их назвать невозможно. Несколько грядок с репой, луком, редиской рядом с хижиной – это всё, что они получали от земли. Плюс сбор ягод и грибов в окрестных лесах. Хлеб попадал на их стол как деликатес из южных стран. Скота было довольно, но уход за ним не требовал смены пастбищ. Летом ему хватало подножного корма, на зиму заготавливали сено. Охота давала мясо, шкуры, пушнину. Но главным источником питания была рыба. До тех пор пока норманну был открыт доступ к морю или к озеру, голодная смерть ему не грозила.

Жили в хижинах-землянках, покрытых толстым слоем дёрна, порой делили их со скотом. Внутри – очаг для обогрева и для приготовления пищи. Топился он по чёрному, правильных дымоходов делать не умели, выпускали дым через дыру в крыше. Головная боль от угара была постоянным спутником жизни.²⁷ Каменные постройки появились только в 11-м веке, преимущественно – церкви. Сменить место обитания было нетрудно: если появлялись опасные соседи, норманны забирали жён, детей, живность, перебирались подальше, вырывали землянки на новом месте.

Правильнее всего назвать такой способ существования «миграцией». По сути, мигрантами были и германские племена, которые даже учредили закон, запрещавший владение участком земли и жизнь на постоянном месте. Если у оседлых народов священный характер приобрели понятия «родной дом», «родные поля», у народов мигрирующих и кочующих стержнем их бытия были священные понятия «род», «клан», «племя», «фюльк». Именно за своё племя человек готов был убивать и быть убитым. Оседлые народы растили тружеников, кочевники и мигранты – воинов. Эта ключевая разница постоянно ускользала от королей и военачальников земледельцев. В течение тысячелетий их армии терпели поражения от малочисленных и хуже вооружённых «варваров». Но каждый раз это повергало современников в изумление.

Именно таким изумлением и ужасом встретила земледельческая Европа начало наступления норманнов-викингов в конце 8-го века. Что послужило толчком для этой агрессии? Теория «перенаселённости» опять, как и в случае с кельтами, плохо согласуется с фактами. Какая же это перенаселённость, если после своих походов викинги раз за разом возвращались в родные места? Более убедительной представляется теория, утверждающая, что именно к этому времени северные народы вполне овладели искусством обработки железа. Железный топор не только стал их излюбленным оружием – он позволил им сделать невероятный скачок в кораблестроении. Ладьи викингов до сих пор изучают и выставляют в музеях как непревзойдённые образцы. Прочные, устойчивые, надёжные, они позволяли опытным мореходам покрывать огромные морские пространства, а потом входить в устья рек и пробираться по мелководью. Чередуя вёсла и парус, команда из нескольких десятков воинов могла добраться до самых удалённых уголков и обрушиться на мирных жителей, давно забывших о том, как держать меч в руках.

Первые удары пришлись на Ирландию – из Норвегии – и на Англию – из Дании. На континенте укрепления, созданные Карлом Великим, какое-то время отражали атаки морских пиратов. Но после смерти могущественного монарха в 814 году его наследники, в борьбе за престол, ослабили Священную Римскую империю до такой степени, что она сделалась любимой добычей норманнов. В 830-х годах они четыре раза разграбляли Дордрехт, важный торговый центр во Фландрии. В 840-х их жертвой стал Руан во Франции, в 843-м – Нант; в 844 они поднялись по Гарроне до Тулузы; в 845 – по Сене до Парижа, но город на этот раз откупился от них, уплатив 7000 фунтов серебра. В 848 они захватили Бордо, перебили всё население и сожгли дотла; такая же судьба постигла многие другие города, включая Тур, который грабили семь раз. Париж был разграблен в 856 и 861-м и сожжён в 865-м; в 856-м датчане разграбили Орлеан.²⁸

В 860-м году французский летописец писал: «Число кораблей растёт. Бесконечный поток викингских полчищ не иссякает. Повсеместно христиане становятся жертвами убийц, повсюду пожары и грабежи. Викинги сокрушают всё на своём пути. Никто не в силах остановить их. Они захватили Бордо, Перигё, Лимож, Ангулем и Тулузу. Анже, Тур и Орлеан они сравняли с землёй. Бесчисленная их флотилия плывёт вверх по Сене, по всей стране вершится зло. Руан разрушен, разграблен и сожжён... Осаждён Шартр, Эврё и Байе разграблены. Многие города сожжены».²⁹Редко где-то кому-то удавалось организовать успешное сопротивление. Одним из таких примеров была тринадцатимесячная оборона Парижа в 885-886, возглавленная графом Одо – будущим королём Франции, основателем династии Капетингов.³⁰

В Англии и Ирландии грабежи и убийства продолжались в течение всего 9-го века. Корабли норманнов входили в устья рек и поднимались по ним вглубь страны. «Разрушены церкви, изгажены святыни, сожжены книги», – записывает летописец. Ирландский монах оставил на полях рукописи печальный стишок:

В 859 году большой флот норманнов – 62 корабля – вышел из устья Луары, обогнул Пиренейский полуостров и через Гибралтар проник в Средиземное море. Ограблению подверглись города на южном побережье Франции и в Северной Африке, в долине Роны и в Италии – Пиза, Луна и другие. У французов практически не было флота – он весь был уничтожен – погиб – в борьбе с мусульманами. Арабский хроникёр с гордостью писал в начале 9-го века: «В Средиземном море христиане не смеют спустить на воду даже доску».³² Флот норманнов орудовал в Средиземноморье три года и вернулся с огромной добычей.

Прервём здесь ненадолго кровавую хронику и попробуем вглядеться – вслушаться – вдуматься – в мелькнувшее слово: «добыча». Именно это слово первым выпрыгивает на поверхность, когда наш рациональный ум предъявляет своё вечное и ненасытное «зачем?». «Зачем норманны отправлялись в свои трудные и опасные походы, зачем рисковали жизнью, зачем терпели холод и зной, гибли в боях, зачем убивали и жгли?». Обычный ответ на это: «Как зачем? Каждому ясно, что они отправлялись за добычей. Грабёж был главным источником их существования».

Главным образом, пираты искали золото, серебро и драгоценные камни. Ценились также шёлковые ткани, ковры, оружие. Бесчисленных пленников продавали в рабство, то есть превращали всё в то же серебро. Города и короли часто откупались серебром от захватчиков. И вот с этими горами серебра они возвращались в свою нищую северную жизнь, к своим дымным домам-землянкам – и что? Какой прок, какую пользу могли они извлечь из награбленного? Накупить больше скота, рабов, сделаться заметным богачом? Но богатство нужно было защищать. Право собственности у норманнов жило слабой тенью рядом с торжествующим – всё себе подчиняющим – правом меча. Нанять на серебро большое войско, сделаться знаменитым кюнгом, хёвдингом, ярлом? Но верность у этих народов не покупалась за деньги. У нанятых воинов очень скоро зарождалась простая мысль: «Зачем мы будем довольствоваться жалованьем, когда это так просто – прирезать нашего вождя вместе с его наследниками и забрать всё его богатство?» Что и происходило много, много раз.

В мире норманнов не было настоящего рынка, не было жизненно необходимых товаров, которые можно было бы приобретать за вожделенное серебро. По сути, оно оказывалось чем-то вроде спортивного трофея. Не имея возможности оборачиваться, серебро оседало в виде кладов, которые в наши дни в обилии находили на территории Скандинавии, Шотландии, Ирландии. На Заячьем острове посреди ирландского озера Лох-ри был найден самый большой клад золота общим весом в пять килограмм, зарытый там в конце 9-го века.³³ Нетрудно себе представить, как обладатель этого золота, зарыв его в надёжном месте, тут же с азартом отправился в следующий поход. Ведь, по понятиям норманнов, самой страшной судьбой для человека была смерть не в бою, а в своей постели – от старости и болезней.

По-настоящему ценилось только одно – слава. Дерзкие нападения на укреплённые города, участие в далёких морских набегах, число убитых иноплеменников, полученные раны и шрамы – всё это сплеталось в невидимую репутацию – престиж – воина, служило мерой оказываемого ему почёта. Военные победы считались знаком милости богов, и к удачливому вождю стекались смельчаки, готовые к самым опасным авантюрам.

И кто же мог сохранять – раздувать – славу воина, разносить её до самых дальних фьордов? Конечно, поэт – сказитель – скальд. Как у древних греков Гомеровских времён, как у древних иудеев, как у арабов времён Мухаммеда, так и у норманнов поэзия граничила с религией, а порой и заменяла её. «В эпоху викингов поэты процветали как никогда раньше и никогда впоследствии. Только песнь могла сохранить деяния великого человека. Ни один уважающий себя король или ярл не отправился бы в военный поход без сопровождения нескольких скальдов».³⁴ Стихи приносили щедрое вознаграждение, а иногда даже могли спасти от гибели. Так, знаменитый Эгил Скаллагримсон однажды попал в плен к своему кровному врагу, правившему королевством викингов в Йорке. И ночью, в ожидании казни, он сочинил двадцать строф, прославляющих йоркского короля столь вдохновенно, что был наутро помилован. Эта поэма сохранилась до наших дней под названием «Выкуп головы».³⁵

Прославленных вождей хоронили с почётом, в могилы клали оружие и украшения. Человеческие жертвоприношения тоже были в ходу. Арабский путешественник Ибн Фадлан описал обряд умерщвления рабыни, которой суждено было сопровождать своего господина в загробном царстве. «Её привели на корабль... Потом пришли воины со щитами и посохами и дали ей кубок с хмельным питьём. Она запела прощальную песнь, затем осушила кубок. Старуха, которую называют Ангелом Смерти, взяла её за руку и ввела в палатку, где лежало тело господина. Воины положили её на ложе рядом с телом. Двое держали её за руки, двое – за ноги, а старуха обвернула её шею верёвкой и дала концы верёвки тянуть двум воинам. Сама же взяла кинжал с широким лезвием и стала наносить им удары между рёбер девушки. Те, что снаружи, ударяли посохами о щиты, чтобы заглушить крики».³⁶

Но положение свободной женщины в языческой Скандинавии было в некоторой мере более почётным и прочным, чем в христианской Европе. Хотя браки устраивались по договору между родителями, невеста всегда имела право сказать решительное «нет». Если верить легенде о норвежском короле Харальде Прекрасноволосом (860-940), его невеста заявила, что не выйдет за него, пока он не подчинит себе всю Норвегию. Король поклялся не стричься и не бриться, до тех пор пока не выполнит это требование. Десять лет ушло у него на завоевание, после чего он постригся, женился на своей избраннице, а потом и ещё на десятке других женщин.³⁷ Полигамия была распространена среди богатых вплоть до 13-го века, но жёны имели право наследовать значительную часть имущества покойного супруга. Правда, девушка не имела права выйти замуж без разрешения родителей – в этом случае её супруг был бы объявлен вне закона и мог быть убит безнаказанно родственниками своей самовольной жены. Но такая же судьба ждала бы мужа, который прогнал бы жену без всякой – доказанной – вины с её стороны.³⁸

Иногда женщины сопровождали мужей в походах. Ибн Фадлан пишет, что каждая прикрывала одну грудь чашкой из железа, меди, серебра или золота – в зависимости от богатства мужа. К чашке крепилось кольцо, и на нём – нож. С рабынями сексом занимались в открытую. Иногда купец-покупатель должен был ждать, пока продавец рабыни тут же использует свой «товар» в последний раз. Идолам молились, прося об удачной торговле: «О, Владыка небес, я принёс тебе дары... Пошли мне покупателя с тугим кошельком, который купит без спора моих рабынь и соболей и поверит всему, что я скажу ему».³⁹

Боги викингов не были ни всеведущими, ни всемогущими. «Бог Один, отец всех богов, жил когда-то на берегу Азовского моря, где он построил Асгард, обиталище для своих родных и соратников... Он слонялся по земле в поисках мудрости и даже отдал один глаз за глоток из колодца мудрости. После этого он изобрёл буквы, научил людей письму, поэзии и искусствам, а также издал законы. Предвидя конец земной жизни, он созвал собрание шведов и готов, нанёс себе девять ран, умер и вернулся в Асгард, чтобы жить как бог».⁴⁰

Однако вернёмся на поля сражений. Французские князья, графы, бароны предпочитали отсиживаться в своих неприступных замках, оставляя горожан и крестьян на произвол захватчиков. Поглощённые своей междоусобной борьбой они даже вступали в союз с отрядами викингов для нападения на соседа. Может быть, поэтому главным объектом нападений норманнов в Европе сделались неукреплённые монастыри. И почти всегда атаки сопровождались бессмысленными убийствами беззащитных. «Когда норманны напали на монастырь в Прюме, – пишет летописец, – они опустошили всё вокруг. Некоторые монахи были убиты, а с ними и послушники, остальных же увели в рабство».⁴¹ «8 июня 793 года полчища язычников разрушили монастырь в Линдисфарне и убили много людей... В 795 году викинги достигли Шотландии, где они напали на монастырь Св. Колумбуса... В 799 году был разграблен монастырь Св. Филиберта на острове Норматье, в устье Луары».⁴² В монастыре на ирландском острове Иона в 806 году викинги перебили 68 монахов.⁴³

Иногда возникает впечатление, что именно достижения христианской и мусульманской культуры возбуждали особую ярость норманнских пиратов. Разрушение церквей и мечетей, сжигание рукописей и икон упоминается почти во всех отчётах об их нападениях. Покорение варягами восточных славян, поклонявшихся идолам и не имевших письменности, похоже, не сопровождалось такой свирепостью. Спускаясь вниз по Волге в середине 9-го века, они, например, не тронули Хазарское царство, наоборот даже вступили с хазарами в союз и начали грабежи и убийства, только достигнув мусульманских владений на берегах Каспия.⁴⁴

Вообще же история возникновения первых российских княжеств и сегодня вызывает горячие споры между учёными. Представители Западной школы считают, что «шведские викинги – варяги – не только доминировали в России 9-10-го веков, но практически создали Русское государство. Представители антинорманнской школы – почти исключительно русские – утверждают, что викинги, оставившие свои следы на “пути из варяг в греки” (от Балтийского до Чёрного моря), служили как военные наёмники у славян. Разногласия неодолимы: все раскопанные могилы, археологические находки, письмена, объявляемые норманнистами скандинавскими, русские назовут славянскими».⁴⁵

Так или иначе, нет сомнения, что правящий слой, русская военная знать в 9-10 веках состояла из варягов. И правивший в Новгороде Рюрик, и погибший в Киеве Аскольд, и Олег, достигший ворот Константинополя, и Игорь, сражавшийся с половцами, – все были по происхождению скандинавами. Если считать принятие христианства в Киевской Руси, при князе Владимире, в 988 году, знаком завершения процесса оседания, то получится, что у восточных викингов он растянулся на два столетия.

Примерно столько же времени длилось оно и у норманнов в Западной Европе. Первые шаги – примеры – попытки викингов закрепиться на определённой территории мы обнаруживаем уже в начале 9-го века. Как и в истории Рима, который нанимал одних варваров для защиты от других, в истории Священной Римской империи Средних веков всплывают многочисленные примеры, когда короли и герцоги Франции и Германии разрешали тем или иным вождям викингов селиться в устьях рек, при условии что они будут оборонять их от нападений.

Так, в 826 году один из трёх датских королей, Харальд Клак, получил в лён, то есть в пожизненное пользование на условиях несения военной службы, район Рюстринген (на границе между Фландрией и Саксонией). Увы, скандинавский наёмник не ограничил свою деятельность обороной. В союзе с претендентами на французский престол он продолжал совершать нападения на соседние территории. В 841 году летописец писал: «Харальд, который вместе с другими датскими разбойниками много лет, в угоду принцу Лотарю навлекал на Фрисландию и другие христианские районы на побережье столь много бед, чтобы нанести урон отцу принца, получил за эти услуги от принца [после его прихода к власти остров] Вальхерен и несколько других близлежащих территорий. Это поистине постыдное деяние, достойное презрения, – поставить во главе христианской страны, народа и церкви Христовой тех, кто навлёк на христиан столь много бед».⁴⁶

Однако голос морального возмущения не мог пересилить голос военной необходимости. Всё чаще викинги – с разрешения французских королей или без него – оставались зимовать во Франции. В народе их уже так и называли: «викинги с Сены», «викинги с Луары».⁴⁷ Король Карл Толстый в 880-е годы разрешил викингам подняться по Сене и обосноваться в Бургундии. Карл Простодушный в 911 году уступил вождю по имени Ролло районы в окрестностях Руана, Лизье и Эвре просто потому, что викинги уже практически владели ими. Зато Ролло и его соратники согласились креститься и начали понемногу осваивать управление крестьянами и сельскими работами. Так возникло королевство Нормандия.⁴⁸

Но остальная Франция оставалась открытой ударам викингов. «Шартр был разграблен в 911 году, Анже – в 919, Аквитанию и Оверн разоряли в 923, Артуа и Бове – в 924... Общественные отношения в государстве были на грани распада. Летописец писал в 909 году: “Города обезлюдели, монастыри разрушены и сожжены... Люди живут, не признавая ни божеских, ни человеческих законов, пожирают друг друга, как рыбы в море”.»⁴⁹

В Англии процесс оседания норманнов тоже был долгим и кровавым. «Мы не имеем точных данных о том, когда именно викинги, появившиеся в Англии в 865 году, решили поселиться здесь. В первые несколько лет они вели себя традиционно: грабежи и разбой, вымогательства и быстрые перемещения. Население, обитавшее вокруг постоянно меняющихся викингских баз и зимних лагерей, несомненно должно было кормить большое войско... Многочисленные “мирные договоры” предусматривали выплату дани, прокорм войска, а также обмен заложниками и подкрепление договора клятвами... В 876 году в Хронике появилась запись: “В этом году Халфдан стал раздавать земли нортумбрийцев, и викинги стали возделывать их и собирать урожай”. Таким образом, викинги взяли себе землю и обосновались на ней».⁵⁰

Окончательное завоевание Англии норманнами принято относить к 1066 году, к вторжению Вильгельма Завоевателя и битве при Гастингсе. На самом деле их доминирующая роль на острове стала очевидной гораздо раньше. «После пятнадцати лет кочевой жизни в Англии викинги завоевали три из четырёх королевств и присвоили себе землю, на которой поселились и стали её возделывать. Гудрум... скоро нарушил свой договор с [английским] королём Альфредом Великим, но в 886 году или чуть позднее был заключён новый договор… Были установлены правила мирного сосуществования двух этнических групп».⁵¹

Постепенное перемешивание этих групп – англосаксов и норманнов – шло в течение всего 10-го века. В 1016 году на престоле оказался король Кнут – датчанин по происхождению, – который из Англии управлял также Данией и Норвегией. «Его царствование стало благословением для Англии. Он защищал страну от новых вторжений, принял христианство, построил множество церквей…»⁵² Король Эдуард Исповедник (1042-1066) хотя и был по рождению англичанином, детство и юность должен был провести в изгнании, при дворе Нормандских герцогов. «Он явился в Англию со своим французским языком, французскими обычаями и соратниками. Эти соратники сделались главными государственными чиновниками и прелатами, получали щедрые пожертвования от короны, строили замки и всячески выражали презрение к английскому языку и обычаям; таким образом, завоевание происходило за поколение до высадки Вильгельма Завоевателя».⁵³

К концу 11-го века ослабевает волна диких норманнских набегов на Европу. Бывшие морские разбойники постепенно убеждались в том, что, управляя оседлыми земледельческими странами, можно получить гораздо больше богатства, власти и жизненного комфорта, чем грабя и разоряя их. Но их жажда славы, их воинский пыл не мог умереть так быстро. Они искали выхода – применения – и скоро нашли его.

Историки до сих пор спорят о причинах Крестовых походов и приводят множество убедительных аргументов, отстаивая каждый свою точку зрения.

Да, взятие Иерусалима турками-сельджуками в 1070 году привело к жестоким преследованиям христиан в этом городе, и вопли о помощи и мести неслись из него.

Да, мусульмане снова побеждали христианскую Византию, отвоёвывали города и земли, грозили пересечь Босфор и хлынуть в Европу.

Да, норманны очистили западную часть Средиземного моря от мусульман, и европейские купцы теперь жаждали расширить свои торговые операцию и в восточную тоже.

Да, для римских пап возглавить мощное религиозное движение против врагов Христа было крайне соблазнительным способом расширения и укрепления своей власти.

И, конечно же, каждый знатный барон и каждый рядовой крестоносец мечтали о новых богатствах и землях, которые они завоюют для себя на богатом Востоке.

Однако, глядя через тысячу лет на эту эпоху сквозь наш исторический телескоп, мы не можем отбросить – зачеркнуть – вырастающую из тумана – пусть упрощённую, но зато наглядную – схему – интерпретацию – запылавшего противоборства:

Волна оседающих народов Севера, завоевав – покорив – земледельческую Европу, объединившись под знаком креста – пошла в наступление – столкнулась – с волной оседающих народов азиатских степей, завоевавших арабский халифат и объединившихся под знаком полумесяца.

Их кровавая борьба продолжалась чуть не два столетия. В процессе этой борьбы и та, и другая сторона всё глубже усваивала навыки, обычаи и правила оседлой жизни. К началу 13-го века из военного противоборства совершенно исчезают элементы, свойственные военной тактике кочевников-мигрантов, исчезают «три не»: непредсказуемость, неуловимость, неустрашимость. Перед нашим взором проходят – гремят – сверкают – обычные битвы на земле и на море, осады городов, победы и поражения, а также и мирные переговоры, проводящие новые границы между враждующими государствами, которые на какое-то время обе стороны будут честно соблюдать. И как это бывало уже не раз – вспомним войны Вавилона с Ассирией накануне вторжения Кира Персидского, вспомним войны Этрурии с Римом накануне вторжения кельтов, вспомним долгое противоборство Византии с Персией накануне вторжения арабов, – сражающиеся не замечают опасности, подкрадывающейся к ним из ниоткуда – из белого географического пятна, из политического небытия, из исторической пустоты.

Первый удар монголов пришёлся по мусульманским странам, и известия о нём вызвали ликование в Европе, готовившей новый крестовый поход. Увы, ликование очень скоро сменилось тревогой, тревога – страхом, страх – отчаянием.

Всадники из преисподней

Монгольское нашествие обрушилось на цивилизованный мир в начале 13-го века, как взрыв, как извержение, как степной пожар. Его изучали и описывали историки многих стран и поколений, но до сих пор остаются два мучительных вопроса, не имеющих удовлетворительного объяснения:

Первый вопрос: почему – за счёт каких скрытых сил – каким колдовством они всегда побеждали?

Второй вопрос: под влиянием чего – с какой скрытой целью – поддаваясь каким инстинктам – они каждый раз почти поголовно уничтожали побеждённых?

Непобедимость

Изучению военной машины монголов учёные посвятили десятилетия, написали сотни томов. Вот вкратце результаты их исследований.

«Каждый воин имел щит, покрытый переплетёнными полосами толстой кожи. С левой стороны седла висели два лука: один для дальнего боя, другой – для ближнего. Справа – два колчана, и в них – не меньше шестидесяти стрел. К седлу прицеплено лассо, им ловили лошадей и пленников. Под левым локтём к поясу крепился кинжал. Вдобавок лёгкая кавалерия была вооружена мечом и двумя-тремя дротиками, а тяжёлая – ятаганом и четырёхметровым копьём с вымпелом из конского волоса».⁵⁴

О монгольском луке – отдельный разговор. В отличие от европейских луков, делавшихся целиком из дерева, монголы изготавливали свои, соединяя – склеивая? – деревянную основу с козлиным рогом и сухожилиями, покрывая всю конструкцию водоупорным лаком. Дальнобойность такого лука достигала 350 метров, сила натяжения тетивы – 80 кг. Для сравнения: лучшие европейские луки имели дальнобойность 250 метров, силу натяжения – 40 кг. Тетива натягивалась при помощи каменного кольца, надетого на большой палец. Стрелы в колчанах были самого разного назначения: для дальней и ближней стрельбы; стрелы со свистком для подачи сигналов; зажигательные стрелы; бронебойные, длиной в метр, с наконечником из закалённой стали.⁵⁵

Одет воин был в длинный шерстяной халат до щиколоток, штаны, меховую шапку с ушами, сапоги с толстыми подошвами. В его седельном мешке был кремень для разжигания огня, рыболовная леска с крючком, кожаная фляга для воды и молока, напильник для затачивания стрел, иглы и нитки, нож и топорик.⁵⁶ Сам мешок был водонепроницаемым, так что при нужде его можно было надуть и использовать во время переправы через реку.⁵⁷

О неприхотливости монголов ходили легенды. Европейцы верили слухам: эти дикари способны есть крыс, кошек, собак и даже вшей. На самом деле, при всей незамысловатости, диета кочевников была очень здоровой. Во время походов они питались молоком и мясом лошадей (поэтому предпочитали использовать кобылиц), или добывали продовольствие охотой и грабежом. «Марко Поло писал, что монгольский воин может проехать десять дней, ни разу не разводя костёр для разогрева еды, что они пьют лошадиную кровь, и что каждый имеет при себе десять фунтов сухого молока: смешивая один фунт с фляжкой воды, он получает питательную смесь на день. Полоски вяленого мяса или творог он мог жевать во время езды; а когда ему доставался кусок свежей конины или баранины, он подкладывал его под седло, и там он за день размягчался и делался съедобным».⁵⁸

Подобная неприхотливость обеспечивала необычайную мобильность монгольских подразделений. Так как вся армия всегда состояла из одной кавалерии, у неё не было нужды в медлительных обозах с продовольствием. Монгольские всадники могли появиться там и тогда, где их никто не ждал, и так же внезапно исчезнуть. До тех пор пока у их лошадей хватало травы под копытами, сравняться с ними в манёвренности было невозможно.

Фантастическая мобильность монгольской конницы соединялась с умением точно координировать перемещения мелких и крупных подразделений. Как правило, при приближении противника передовые отряды монголов изображали паническое бегство. И мусульманские, и русские, и европейские армии поддавались на эту уловку безотказно. Начиналось беспорядочное преследование «бегущих», каждый эмир, князь, граф старался первым нагнать неуловимого врага, покончить с ним, упиться славой и добычей. И каждый раз попадал в смертельную ловушку.

Первое столкновение монголов с европейцами произошло в 1221 году, на Кавказе. Испытанное в войнах с мусульманами войско грузинского царя Георгия Четвёртого Великолепного уверенно выступило навстречу вторгшимся азиатам. Сын Чингисхана, Джебе, приказал своим всадникам изобразить отступление. Тяжеловооружённая грузинская конница погналась за ними, растягиваясь по пути в длинную беспорядочную колонну. Лошади грузин были совершенно измотаны долгим преследованием, когда перед ними внезапно вылетел из засады тюмень (десять тысяч конников) знаменитого полководца Судебея. «Убегавшие» всадники Джебе пересели на свежих коней, припасённых для них в условленном месте, и тоже обрушились на противника. Под тучей монгольских стрел грузинское войско стремительно таяло. Разгром был полным, почти вся грузинская аристократия осталась на поле боя.⁵⁹

То же самое случилось при первом вторжении в Россию. Монголы встретились с русской армией на берегу Днепра и девять дней изображали отступление – бегство – на восток, вдоль северного берега Азовского моря. Преследовавшие их дружины русских княжеств растянулись в пути, теряли связь друг с другом. Когда передовой отряд галичан столкнулся с готовой к бою монгольской армией на берегах реки Калки, командовавший ими Мстислав Удалой приказал атаковать, не дожидаясь подхода курской и волынской дружин. Тяжёлая кавалерия монголов, поддержанная конными лучниками, имела возможность разгромить подходившие русские дружины одну за другой: курян, волынцев, черниговцев, киевлян. Сорок тысяч русских воинов, включая шестерых князей, остались лежать на берегах Калки (31 мая 1223 года). Двадцать тысяч монголов гнали остатки русской армии обратно до Днепра, и потом их вожди пировали на досках, под которыми задыхались в агонии пленные русские князья.⁶⁰

Пятнадцать лет спустя началось второе – главное – наступление монголов на Россию и Европу. Армии польских, немецких, венгерских рыцарей были разгромлены в 1241 году с применением той же тактики: обманное бегство, заманивание в западню, и затем – туча стрел, сметающая беспорядочно мечущихся всадников и пехотинцев. После битвы при Легнице (9 апреля, 1241 г.) монголы подсчитывали число убитых врагов, отрезая ухо у каждого трупа. В качестве отчёта о сражении Батыю было отправлено девять мешков человеческих ушей.⁶¹ Передовые отряды монголов уже достигли окрестностей Вены и берегов Адриатического моря, когда внезапно был отдан приказ об отступлении: в декабре 1241 года, в далёкой монгольской столице Каракорум умер верховный хан Огодей (сын Чингиса), и все принцы и военачальники должны были вернуться для избрания нового владыки.⁶²

Раньше шла речь о том, что кельты, захватившие Рим, не могли взять городскую цитадель – Капитолий. После победы над римлянами под Адрианополем (378 г.) готы попытались штурмовать сам город, но были отбиты с тяжёлыми потерями, и их вождь Фритигерн сказал, что «с каменными стенами он больше не воюет».⁶³ Победоносные арабы так и не смогли вскарабкаться на мощные бастионы Константинополя. Высокая каменная стена долгое время была последней надёжной защитой земледельцев от наступающих кочевников.

Всё это кончилось во время вторжения монголов. С необычайным искусством и энергией они освоили – изучили – заимствовали – осадную технику побеждённых ими китайцев. Вслед за монгольской конницей двигались обозы с самыми разнообразными катапультами и таранами. Если «артиллерия» отставала в пути, китайские инженеры создавали её на месте, и начиналась бомбардировка осаждённого города. Тяжёлые камни и брёвна, перелетая стены, крушили дома, горшки со специальной горючей смесью – предшественницей напалма – зажигали пожары. Сосредоточив огонь нескольких катапульт на воротах или каком-то участке стены, монголы за несколько дней пробивали брешь и устремлялись на штурм.

Если город стоял в лесистой местности, осада начиналась со строительства деревянной стены-галереи вокруг него. С этой эстакады монгольские стрелки могли расстреливать защитников, она же предохраняла от внезапных вылазок осаждённых. При взятии Рязани (декабрь 1237) осадная стена была выстроена за девять дней, после чего последовала пятидневная «артподготовка» и штурм. Считанные горожане уцелели после начавшейся резни, чтобы разнести страшные вести по другим русским городам.⁶⁴

Волна ужаса, катившаяся перед наступающими отрядами монголов, крайне затрудняла оборону городов. Толпы крестьян из сожжённых деревень стекались под защиту городских стен, переполняли улицы, дома, церкви, сеяли панику. Никаких запасов продовольствия не могло хватить на прокорм населения, возросшего внезапно в несколько раз. Тех, кто оставался снаружи, монголы использовали в качестве живых прикрытий при штурме или заполняли их телами крепостные рвы. Из русских городов только Козельск героически продержался семь недель, и разъярённые монголы вырезали его население до последнего человека.⁶⁵

В долгой межплеменной войне, предшествовавшей объединению монголов, Чингисхан оттачивал своё искусство превращать побеждённых в равноправных союзников. Уцелевших членов племени юркин он не обратил в рабство, как того требовал степной обычай, а уравнял в правах с монголами. Осиротевших мальчиков из племён меркид, тайчюд и татар он приводил к своей матери и просил её усыновить их. Этот символический жест должен был подать пример монголам, которые с готовностью подражали своему вождю.⁶⁶

Армия составлялась из десятков (arban), сотен (zagun) и тысяч (mingan). Десять минганов составляли тюмень. Чингисхан сам назначал командиров тюменей, но в выборе этом он никогда не следовал критерию происхождения человека. Всё решали личные качества, прежде всего – смелость и преданность. Будучи сам происхождения сомнительного, Чингис презирал родовую аристократию. При нём простой пастух мог подняться до звания тысячника или командира тюменя.⁶⁷ Введённые Чингисханом законы необычайно укрепляли положение рядового воина. Было запрещено продавать монгола или члена союзного племени в рабство.⁶⁸ Семьи погибших регулярно получали долю военной добычи. Запрещены были похищения женщин и скота – и это удалило из внутренних отношений монголов одну из главных причин кровавых раздоров. Даже потерявшийся и найденный скот должен был быть возвращён владельцу или специальным надзирателям за бесхозным имуществом.⁶⁹

Лояльность и преданность членам своего рода и клана теперь должна была быть перенесена на боевых соратников. «Члены одного арбана (десятка) должны были жить и сражаться бок о бок, как братья... Их преданность друг другу требовала отбивать от врага товарища, которому грозило пленение на поле боя... Как и в семье, главенство в арбане принадлежало самому старшему... Но при нужде воины могли избрать своим лидером и другого».⁷⁰

Представляется удивительным, что в долгих и далёких походах монгольское войско, неся потери в боях, не таяло, а как будто даже возрастало числом. Это было связано с тем, что монголы умели присоединять к себе побеждённые кочевые племена. Воинов этих племён не надо было обучать верховой езде и стрельбе из лука с седла – только монгольской дисциплине и умению понимать команды, отдаваемые взмахом бунчука или свистком сигнальной стрелы. Так, перед вторжением в Россию зимой 1237 года монгольская армия пополнилась большими отрядами кипчаков и башкир, прошедших предварительно специальную тренировку.⁷¹ Благодаря наличию этих вспомогательных соединений, монголы смогли после трёхлетней войны в России выделить для вторжения в Польшу и Венгрию те же сто тысяч воинов, с которыми они начали кампанию.⁷²

Можно сказать, что ключевым словом, отпирающим загадку монгольских военных успехов, является слово «скорость». Скорость их стрел и скорость их коней явно превосходили то, что имелось у противника. Но был и ещё один секрет, для которого трудно подобрать правильное определение. Как назвать – как описать – ту невидимую силу, которая продолжала держать монгольских всадников – казалось бы, рассыпавшихся перед врагом, бегущих в страхе, а на самом деле связанных невидимыми пружинами, в нужный момент возвращавшими их в единую и непобедимую конную лавину? Сплочённость, верность, стайность, спайка? Мы будем сталкиваться и дальше с этим феноменом, столь важным в военной истории, – возможно, нам удастся, в конце концов, подобрать нужное слово.

Безжалостность

Вчитываясь – вглядываясь – вслушиваясь – в историю монгольских завоеваний, мы чаще всего слышим одно и то же слово: резня. Или бойня. Или по-научному: поголовное истребление мирного населения.

«При осаде в 1221 году персидского города Нишапур (родина Омара Хайяма) зять Чингисхана был убит стрелой со стены. Чингиз предложил своей овдовевшей дочери, беременной к тому времени, выбрать наказание для города. Она приказала перебить всех жителей и сложить отрубленные головы в три пирамиды: одну из мужских голов, другую – из женских, третью – из детских. Её пожелание было выполнено.»⁷³

«В 1237 году царство булгар на Волге сделалось вассалом монголов. Несмотря на это 50 тысяч жителей столицы были поголовно перебиты и сам город разрушен настолько, что никогда уже не возродился.»⁷⁴

При взятии Рязани «князь Юрий, его семья и все приближённые были перебиты. Рязанцев расстреливали на улицах, насаживали на кол, сдирали кожу, сжигали живьём в пылающих домах... Монахи и жители, запершиеся в храмах, могли лишь беспомощно взирать, как насиловали молодых женщин и монахинь... Потом и они погибли в подожжённых церквях».⁷⁵

Князь Владимира тоже был сожжён в храме вместе с женой, дочерьми и внуками, «и их обугленные тела валялись на полу среди других трупов и растоптанной знаменитой иконы Богородицы, которая в прошлом одарила жителей Владимира столь многими чудесами».⁷⁶

«6 декабря 1240 года Киев был взят улица за улицей. Последним оплотом сопротивления был храм Богородицы... но так много перепуганных горожан вскарабкалось на крышу и в колокольню, что здание рухнуло, погребая не только беженцев, но и защитников... Город, который когда-то правил Россией, был полностью разрушен и разграблен, могилы святых осквернены, их мощи разбросаны.»⁷⁷

«Венгерские священники, прослышав, что среди монголов много христиан, попытались защитить Будапешт крестным ходом с мощами святых. Но всё связанное с мёртвым телом вызывало у монголов только отвращение. В ярости они изрубили священников и подожгли все городские церкви».⁷⁸

Порой возникала ситуация – особенно в южных широтах, – когда монголы бывали вынуждены через несколько дней покидать захваченный город – так невыносима становилась вонь от разлагавшихся трупов.⁷⁹

Современные историки ставят под сомнение цифры погибших в разных городах, приводимые летописцами: миллион, полтора миллиона, два... Они также не верят, что за пять лет монгольского разбоя в Средней Азии погибло около 15 миллионов человек. Не могло при взятии Багдада в 1258 году погибнуть два миллиона, утверждают они: вместе с беженцами численность жителей вряд ли превышала несколько сотен тысяч.⁸⁰ Но спор об абсолютных цифрах только затмевает простую истину: убивали всех. Всех, кто попадался под руку, кого можно было достать мечом, арканом, стрелой, огнём.

Из уцелевших отбирали учёных, инженеров, опытных ремесленников: кузнецов, рудокопов, стеклодувов, аптекарей, ткачей. Этих отправляли во внутренние районы и давали возможность трудиться на благо разраставшейся империи. Остальных могли использовать на осадных работах у стен следующего города, для переноски грузов, в качестве живых щитов.

Презрение монголов к сельскому населению было глубоким и всеобъемлющим. Люди, не носившие меча и питавшиеся тем, что росло из земли, а не мясом, были в их глазах чем-то вроде скота. Гнать в нужное место толпу крестьян было для них так же естественно, как гнать стадо коров, и обозначалось в их языке теми же терминами.⁸¹

Кому не было пощады нигде и никогда – это богатым и знатным. В войнах между крестоносцами и мусульманами сложился код, по которому пленных командиров содержали в приемлемых условиях и потом выпускали за полученный выкуп. Не то монголы. Знатные семьи уничтожались ими вплоть до младенцев. Чингисхан никогда не принимал пленных аристократов в свою армию, не давал им гражданских должностей в управлении.⁸²

Есть много указаний – примет – того, что монголам был ненавистен сам уклад жизни земледельцев. При захвате Северного Китая «монголы не только планомерно сжигали города, но также затрачивали много времени и труда на разрушение ирригационных систем, что приводило к полному запустению больших территорий».⁸³ Французский летописец сообщает, что «монголы не только сравнивали с землёй города и разрушали замки, но также вырубали виноградники, сжигали сады, вытаптывали поля».⁸⁴ «Монголы приходили не для того, чтобы завоевать и управлять, а для того чтобы убивать, разрушать и грабить... Они оставляли после себя разваленную экономику, засыпанные каналы, пепел школ и библиотек...»⁸⁵

Период бессмысленного разрушения и убийств длился примерно пятьдесят лет: с 1211 (вторжение Чингисхана в Китай) по 1260 (отступление из Средней Азии в связи со смертью верховного хана Мункэ). Сохранить единство гигантской империи не удалось, и она распалась на несколько практически независимых держав. На западе созданная Батыем Золотая орда включала в себя территории Западной Сибири, северного Хорезма, Поволжья, Северного Кавказа и Крыма. В течение почти двух веков монголы Золотой орды сохраняли кочевой образ жизни. Они довольствовались сбором дани с подвластных им русских княжеств и лишь время от времени устраивали карательные походы против тех князей, которые пытались выйти из подчинения. В середине 15-го века Золотая орда раскололась на Сибирское, Казанское, Астраханское и Крымское ханства. Началось долгое противоборство – контрнаступление – растущей земледельческой Московии против остатков кочевых образований на её южных и восточных границах. (Мы поговорим об этом в следующей главе.)

Иначе сложилась судьба монгольских племён на востоке. Воцарившийся там внук Чингисхана Хубилай (1215-1294) направил всю их энергию на покорение оставшихся территорий Китая и объединение страны под властью монголов. Он окружил себя китайскими советниками и учёными, сохранял китайские традиции, верования и культурные течения и умело скрывал тот факт, что верховная военная и политическая власть в государстве перешла в руки монгольского меньшинства.

Конечно, простые и грубые манеры монголов шокировали церемонных китайских придворных. Для них монгольская привычка нарезать мясо ножом тут же за столом и отправлять куски в рот казалась проявлением варварства, а участие женщин в пирах и общественных делах повергало в смятение и растерянность. Но и монголам было тяжело подделываться под китайский этикет. В выстроенной им новой столице (будущий Пекин) Хубилай-хан выделил большой участок земли, в котором была в миниатюре воссоздана степная жизнь. «За высокими стенами Запретного города, охраняемыми воинами, семья императора и его двор могли жить как монголы... Там паслись стада и стояли юрты, в которых придворные предпочитали жить, есть, спать. Беременные жёны хана стремились родить в юрте, и дети получали первое образование там же. Хотя Хубилай и его наследники на людях вели себя как китайские императоры, за стенами Запретного города они сохраняли обычаи степей.»⁸⁶

Давая выход боевой энергии монголов, Хубилай-хан предпринял военные экспедиции в Японию и в Индонезию, но они окончились неудачей. Правление монгольской династии Юань в Китае длилось примерно столетие. В 1368 успешное восстание коренного населения привело к власти династию Минг, и последний монгольский император бежал обратно в Монголию вместе со своими соплеменниками и соратниками. В течение последующих веков монголы не раз тревожили северо-западную границу Китая, однажды даже осадили Пекин и взяли в плен императора (1449 год).⁸⁷ Вплоть до наших дней отношения между двумя миллионами монголов и миллиардом китайцев остаются в значительной мере враждебными. Вплоть до наших дней половина монголов предпочитает кочевать по степям со своими стадами, спать в юртах, уклоняться от всех благ – и от всех обязанностей – цивилизации. Можно сказать, что процесс оседания на землю монгольского племени ещё не закончен. Не может ли быть, что только тот, кто пожил в юрте или шёл за караваном верблюдов, способен постичь непонятную нам сладость этой жизни?

Последнее извержение военной мощи и ярости кочевников на земледельческие государства приходится на конец 14-го века и связано с именем знаменитого полководца Тимура (1336-1405). Он происходил из небольшого племени Барлас, участвовавшего в завоеваниях Чингисхана. Хотя столицу своей империи – Самарканд – он украсил мечетями и дворцами, сам предпочитал жить в походном войсковом лагере, в юрте. За двадцать лет непрерывных войн (1383-1405) его армии прошли кровавым катком по Малой и Средней Азии, Кавказу и Крыму, Сирии и Индии, России и Китаю. Снова мы видим пирамиды отрубленных голов, снова сожжённые поля и сады, снова под ударами катапульт и таранов рушатся стены городов – Дели и Москвы, Анкары и Смирны, Аллепо и Дамаска, Багдада и Чимкента. Но наследники Тимура – династия Тимуридов – постепенно осознали, что крестьяне, ремесленники и купцы могут принести гораздо больше богатств, если их оставлять в живых, и сделались привилегированными правителями земледельческих государств.

Уроки, преподанные миру арабами, викингами и монголами, можно кратко сформулировать таким образом:

Арабские нашествия ясно показывают нам, что взрыв религиозного энтузиазма у бетинцев может послужить мощным катализирующим и объединяющим элементом, дающим толчок непредсказуемой военной агрессии.

История викингов должна научить нас другому: мелкие, но неутомимые атаки бетинцев приводят к постепенному распаду крупных империй альфидов, и отколовшиеся куски становятся лёгкой добычей нападающих.

Характер монгольских завоеваний должен ослабить нашу надежду спастись путём капитуляции: кроваво и страшно монголы продемонстрировали подлинный – глубинный – порыв бетинцев к тотальному уничтожению цивилизации альфидов.

Изобретение – и начало применения – огнестрельного оружия в 15-ом веке изменило баланс сил. Народ, умеющий производить пушки и порох, получал заметный перевес в противоборстве с народом, вооружённым только луком, саблей, копьём. Борьба земледельцев с кочевниками и мигрантами не кончилась – она просто перешла в новую фазу. Для нашего исследования эта фаза важна тем, что в ней народы Бета, терпя поражение за поражением, отступая и раскалываясь, оказываются более доступны наблюдению и анализу. У нас появляется надежда приблизиться к ответу на вопрос: почему бетинцы, не имея уже никаких шансов на победу, продолжали сопротивляться оседанию с таким упорством?

Попробуем же направить наш исторический телескоп туда, где это сопротивление было самым яростным и долгим: на западную границу Великобритании – а потом США – и на юго-восточную границу Российской империи в 17-19-ом веках.

Примечания

[*] Остальные главы книги опубликованы в журнале «Звезда»

1. Durant, Will. The Age of Faith (New York: Simon & Schuster, 1950), pp157-58.
2. Ibid., p. 158.
3. Ibid., p. 159.
4. Ibid., p. 115.
5. Ibid., p. 423.
6. Armstrong, Karen. Muhammad (San Francisco: Harper Collins Publishers, 1992), p. 235.
7. Gibbon, Edward. History of Arabia (New York: Collier & Son Co., 1928), p. 235.
8. Ibid., pp. 225-26.
9. Durant, op. cit., p. 188.
10. Ibid., pp. 151-52.
11. Ibid., p. 191.
12. Ibid., p. 189.
13. Armstrong, op. cit., p. 170-71.
14. Gibbon, op. cit., p. 230.
15. Armstrong, op. cit., p. 230.
16. Ibid., pp. 190-92.
17. Ibid., p. 178.
18. Ibid., p. 188.
19. Ibid., p. 207.
20. Ibid., pp. 232-33.
21. Durant, op. cit., p. 187.
22. Esposito, John. The Oxford History of Islam (New York: Oxford Univ. Press, 1999), p. 691.
23. Durant, op. cit., p. 193.
24. Ibid., p. 202.
25. Ibid., p. 204.
26. La Fay, Howard. The Vikings (Washington: National Geographic Society, 1972), p. 41.
27. Роэсдаль (Roesdahl) Эльсе. Мир викингов (С.-Петербург: Всемирное слово, 2001), стр. 41.
28. Durant, op. cit., p. 474.
29. Roesdahl, op. cit., p. 175-76.
30. Durant, op. cit., p. 475.
31. La Fay, op. cit., p. 74.
32. Durant, op. cit., p. 464.
33. Roesdahl, op. cit., p. 199.
34. La Fay, op. cit., p. 22.
35. Ibid.
36. Ibid., p. 39.
37. Durant, op. cit., p. 502.
38. Ibid., p. 505.
39. Jones, Gwyn. A History of the Vikings (New York: Oxford Univ. Press, 1984), pp. 164-65.
40. Durant, op. cit., p. 507.
41. Roesdahl, op. cit., p. 17.
42. Ibid., p. 171.
43. La Fay, op. cit., p. 74.
44. Ibid., p. 41.
45. Ibid, p. 36.
46. Roesdahl, op. cit., pp. 173-74.
47. La Fay, op. cit., p. 79.
48. Durant, op. cit., pp. 474-75.
49. Ibid., p. 475.
50. Roesdahl, op. cit., pp. 205-6.
51. Ibid., p. 205.
52. Durant, op. cit., p. 492.
53. Ibid., p. 493.
54. Chambers, James. The Devil’s Horsemen (New York: Atheneum Books, 1979), p. 56.
55. Ibid., p. 57.
56. Weatherford, Jack. Genghis Khan (New York: Free Rivers Press, 2003), p. 86.
57. Chambers, op. cit., p. 56.
58. Weatherford, op. cit., pp. 86-87.
59. Ibid., p. 138.
60. Chambers, op. cit., pp. 28-29.
61. Ibid., p. 99.
62. Weatherford, op. cit., p. 158.
63. Wolfram, Herwig. History of the Goths (Berkeley & London: Univ. of California Press, 1988), p. 128.
64. Chambers, op. cit., p. 73.
65. Ibid., p. 76.
66. Weatherford, op. cit., p. 44.
67. Ibid., pp. 52, 67.
68. Chambers, op. cit., p. 53.
69. Weatherford, p. 69.
70. Ibid., p. 52
71. Chambers, op. cit., p. 71.
72. Ibid., p. 81.
73. Weatherford, op. cit., p. 73.
74. Chambers, op. cit., p. 71.
75. Ibid., p. 73.
76. Ibid., pp. 74-75.
77. Ibid., p. 80.
78. Weatherford, op. cit., p. 154.
79. Chambers, op. cit., p. 146.
80. Ibid., p. 146.
81. Weatherford, op. cit., p. 92.
82. Ibid., p. 112.
83. Ibid., p. 119.
84. Ibid., p. 148.
85. Durant, op. cit., p. 340.
86. Weatherford, op. cit., p. 199.
87. Encyclopedia Britannica (1988), v. 16, p. 113.

Прошлое, настоящее и будущее международного терроризма
Главы из новой книги

Под знаменем пророка

Викинги

Всадники из преисподней

Непобедимость

Безжалостность

Прошлое, настоящее и будущее международного терроризма Главы из новой книги

Под знаменем пророка

Викинги

Всадники из преисподней

Непобедимость

Безжалостность

Прошлое, настоящее и будущее международного терроризма
Главы из новой книги