Я
– еврей и встречался со множеством самых разных единоплеменников. На пути моем
жизненном попадались очень умные и очень глупые, очень честные и очень
жуликоватые, очень праведные и очень греховные братья и сестры. Все
общечеловеческие свойства и качества присущи, конечно, и евреям. Одно только
словечко «очень» и отличает нас от представителей других народов. Все черты
личностных характеров проявляются у евреев в ярко очерченной, превосходной
степени. Если талант, то – близок к гению; если глупец, то - дубина полная.
Безо всякого сомнения евреям присущ особый образ мышления.
Ранее в рассказе «Экзамен» я уже писал о Шломо Нермане. Это был пример
позитивного склада ума. Большей же частью, моим соплеменникам присущ негативный
подход к окружающему миру. Представляется, что двухтысячелетнее рассеяние очень
способствовало выработке подобного способа мыслить.
В общинной Синагоге я являюсь бесплатным переводчиком проповедей нашего
раввина и выступлений членов Правления на субботних ритуалах освящения вина –
Кидушах. Дабы не портить общего впечатления от выступления раввина, я спокойно выслушиваю
всю его речь на немецком языке и затем полностью перевожу ее на русский. При
этом я стараюсь максимально точно воспроизвести текст. Голова моя устроена
таким образом, что мне это, большей частью, удается, что вызывает удивление и
восторг слушателей. В восторженных отзывах многие говорят даже о «театре одного
актера».
Но однажды после Кидуша ко мне подошел один из наших гостей, приехавший из
Израиля. Он говорил на идиш, так что мы отлично понимали друг друга.
«Сколько Вам лет?»- спросил он.
«Семьдесят».
«Но как Вы запоминаете весь текст речи раввина? Он ведь говорил не менее
получаса».
«Не знаю как, но так уж устроена моя голова»
«И Вы ничего не забываете?»
«Стараюсь. Пока мне это удается»
И тут он хитро засмеялся и стал медленно говорить, втолковывая мне нехитрую
истину:
«Ну да. Никто ведь проверить не может. Одни не знают немецкого, а другие –
русского. Вот Вы и говорите, что Бог на душу положит»
И он направился к выходной двери, очень довольный своей проницательностью.
Мысль о том, что в зале находились люди, знавших оба языка, в голову его не
приходила. Он разоблачил обманщика. И это было главным. Все остальное – мелочи
жизни.
Я не обиделся на него даже.
О
двух характерных представителях славного иудейского племени я и хотел бы
рассказать. Каждый их моих героев необычен по–своему и по–своему типичен.
Предупрежу также читателя, что ничего я не выдумал, а пытаюсь только достоверно
воспроизвести в повествовании дела дней минувших.
По
окончании Ленинградского Горного института я попал на работу в головной по
обогащению руд институт «Механобр».
Еще
в студенческие годы я познакомился с директором этого заведения Виктором Константиновичем
Захваткиным, сын которого Валерий (ныне доцент Санкт–Петербургского Горного
института) был моим однокурсником. Второе обстоятельство, способствовавшее
моему трудоустройству, было мое увлечение еще в студенческие годы техникой и
технологией подготовки руд к обогащению, в частности – измельчением и новым для
отечественной промышленности процессом самоизмельчения. Я выступал с научными
докладами в родном институте и приглашен был даже сделать информационное сообщение
на научно–техническом совете Механобра. Замечу, впрочем, что ведущие
специалисты института, чьи технические воззрения были резко противоположны
идеям внедрения самоизмельчения, меня в пух и прах раскритиковали. Но, тем не
менее, по окончании Горного я как бы перешел в рядом расположенный Механобр, в
отдел рудоподготовки, входивший в состав экспериментально–конструкторской части
института, начальником которой был кандидат технических наук Георгий
Александрович Финкельштейн. Но принимал меня на работу его заместитель, ибо сам
он был в это время в отпуске. Когда Финкельштейн из оного вернулся, то вызвал
меня к себе и долго внушал молодому специалисту, какая честь работать в
институте «Мехнобр» и какое счастье служить под началом такого выдающегося
ученого и блестящего организатора, как Виктор Константинович. Я не был еще
искушен в вопросах внутринаучных взаимоотношений, но сообразил, что
Финкельштейну донесли о том, кто принял меня на работу и с кем я дружен. Вида
я, естественно, не подал и обещал трудиться так, чтобы не запятнать чести
родного института и не нарушить его традиций. Я был отпущен с миром и приступил
к моей непосредственной работе.
Прошло
несколько лет. Случилось так, что, находясь в командировке на предприятиях
Финляндии, некий сотрудник Госплана, горный инженер по образованию приметил,
что на всех обогатительных фабриках этой страны руду измельчают методом
самоизмельчения. Ему рассказали также, что процесс этот значительно эффективнее
и экономичней стандартной технологии. Вернувшись на Родину, чиновник написал
письмо в адрес Никиты Сергеевича Хрущева, а тот распорядился разобраться во
всем Алексею Николаевичу Косыгину. Последний передал распоряжение Комитету по
черным и цветным металлам СССР, начальник которого приказал подготовить
соответствующий Приказ по Комитету своему заместителю товарищу Следзюку. За
давностью лет я забыл его имя – отчество. Но назовем его, к примеру, Петром
Петровичем. Следзюк отправил телеграмму директору Механобра Захваткину, который
созвал узкое совещание из ведущих специалистов института и на которое пригласил
и меня также.
В
другой раз, если будет на то воля Всевышнего, расскажу о том, как готовились
информационные материалы, как мы были на приеме у товарища Косыгина, как
подготовлено было Постановление Правительства... Здесь же сообщу только, что я
принимал самое активное во всем этом участие и обратил на себя внимание Петра
Петровича Следзюка, который стал звонить руководителю группы, минуя все его
непосредственное начальство.
О
каждом таком звонке я незамедлительно докладывал начальнику отдела Борису
Николаевичу Дубровину, который тут же, при мне звонил и рассказывал обо все
Финкельштейну.
Однажды
Следзюк позвонил Георгию Александровичу и
попросил незамедлительно командировать меня в Кривой Рог, куда он сам лично ехал
с целью решения вопросов, связанных с технологией будущих Криворожских
комбинатов. Финкельштейн вызвал меня и приказал отправиться в командировку, вежливо
попросив систематически держать его в курсе дела и звонить ему ежедневно, что я
и неукоснительно выполнял.
Командировка
была очень успешной. Следзюк был фигурой очень оригинальной. Он перемежал любую
свою речь крепким матом. Помню, я присутствовал на совещании в Москве, где
собрались человек сто, добрая половина из которых были женщинами. Открывая
совещание, Следзюк вышел на трибуну, внимательно всмотрелся во всех
присутствующих и произнес:
«Очень
хорошо, что в зале нет женщин».
После
такого предисловия он продолжил свою речь, перемежая нормальные русские слова
огромным количеством матерных выражений, присказок и пословиц.
Он
был резким и грубым человеком, но прекрасным специалистом, отличным инженером,
блестящим организатором и тонким человековедом .
За
все время, когда я мог наблюдать за ним, он не допустил ни одного бесчестного
или подлого поступка, никого незаслуженно не наказал и не наградил. Он собрал
хорошую команду из сотрудников Криворожких предприятий, Днепропетровского
Механобрчермета и привлек в качестве консультанта крупнейшего специалиста,
умницу и оптимиста профессора Днепропетровского Горного института Виталия
Ивановича Кармазина.
Бригада напряженно работала около двух недель и
успешно разрешила все возложенные на нее задачи. Следзюк на заключительном
совещании поблагодарил всех. Особо он отметил мою работу и высокую (не по годам)
квалификацию. Вечером в гостинице он сказал мне, что ему переслали последний
номер американского горнотехнического журнала, посвященного, в основном,
технике и технологии самоизмельчения:
«Возьми
журнал с собой и пусть ваши переводчики переведут все статьи по самоизмельчению.
Срочно направьте переводы мне в Москву».
Я
ответил, что выполним все в лучшем виде и как можно скорее.
Обычно,
возвращаясь из командировок, я направлялся домой и в день приезда на работу не
выходил. А в этот раз я прямо из аэропорта на такси поехал в Механобр.
Добравшись до родной конторы, я отправился прямо к Финкельштейну, обо всем ему
доложил, особо выделив поручение высокого начальства. Георгий Александрович
сказал, что ему уже известно о плодотворной работе бригады и поблагодарил меня
за то, что я достойно представлял «Механобр». Относительно перевода он сказал
так:
«Давайте
журнал. Я сам попрошу Елену Вениаминовну срочно перевести выделенные тексты.
Она у нас – лучший переводчик».
И
действительно, Елена Вениаминовна Парача была блестящим переводчиком с десятка
европейских языков. Я вызвался хотя бы отнести журнал в информационный отдел,
но заместитель директора сказал, что сделает это тоже сам, ибо больно уж важное
задание...
На
следующий день я зашел в библиотеку, чтобы навестить Парачу и спросить, не
нужна ли моя помощь. Мне сказали, что она работает дома и в случае надобности
позвонит мне сама.
А
спустя еще три дня зазвонил внутренний телефон на моем столе. Звонил
Финкельштейн. Он не говорил, он кричал:
«Вайсберг!
Срочно ко мне в кабинет! Срочно!»
Я
помчался в кабинет Георгия Александровича. Когда я вбежал в комнату, то увидел
шефа, сидящим за своим столом и держащим у уха телефонную трубку. Он увидел
меня и завопил, не опуская трубки:
«Безобразие!
Как Вы могли не выполнить поручения Петра Петровича. Как Вы могли забыть о нем!
Владимир Михайлович, Вы будете наказаны и наказаны по заслугам. Петр Петрович!
Мы незамедлительно исправим ошибку Вайсберга и срочно все переведем. Я сам за
этим прослежу. Мне очень стыдно за нашего молодого сотрудника. Простите,
простите, простите его...»
Самым
ужасным было то, что Финкельштейн при этом подмигивал мне правым глазом.
Завершив
разговор с начальством, он развернулся ко мне и, широко улыбаясь, сказал:
«Уж
больно Петр Петрович грозен».
После
этого он нагнулся, достал из ящика своего письменного стола злополучный журнал
и протянул его мне со словами:
«Отнесите
Елене Вениаминовне и засядьте за перевод вместе с ней. Я обещал Следзюку, что
перевод будет у него через два дня»
Увидев
мое огорченное и негодующее лицо, он добавил:
«Ничего
страшного. Все проходит, пройдет и это».
И
действительно. Все прошло. Через два дня я привез Следзюку переводы в Москву и
вручил их ему лично. Широко улыбаясь, Петр Петрович поблагодарил меня, велел
передать благодарность переводчикам и добавил, глядя мне прямо в глаза:
«Что,
Владимир Михайлович? Подставил тебя твой шеф?».
Я
ничего не отвечал.
Я
проработал в «Механобре» после этого эпизода еще более тридцати лет. Но я ни
разу за все это время не разговаривал с Георгием Александровичем
Финкельштейном. К моему счастью отдел наш вскоре перевели в научную часть, и
шефом моим стал потомок декабристов – Юрий Иванович Еропкин, и все
нормализовалось само собой. Истины ради должен заметить, что меня несколько раз
пытались привлечь к сотрудничеству евреи из окружения Финкельштейна, но я и от
них бежал как от огня.
Все
они были евреями–коммунистами и первыми вопили о преданности делу Партии при
любом удобном случае (венгерские, чехословацкие события и тому подобное). Мне
претили их лживость и низкий профессионализм, и я всегда старался быть от них
подальше.
Все
проходит – это так, но остается память о человеке. Совсем недавно я виртуально
встретился с блестящим ученым Узи Андресом – основателем нового направления в
измельчении – импульсного измельчения, жившим и работавшим в те давние времена
в Москве, но контактировавшим, по его словам, с механобровцами На мой вопрос, с
кем он сотрудничал в «Механобре», он ответил:
«С
партийной лисой коммунистом Финкельштейном...»
О
мертвых хорошо, или – ничего. Рад был бы, ибо зла не держу...
Но
истина и уроки прошлого важнее всех принципов.
И главное: дело не в Финкельштейнах. Дело в нас самих...
***
Другим
примечательным человеком, встретившимся мне на моем профессиональном пути, был
Геннадий Михайлович Бревде.
Он
окончил механико–математический факультет Ленинградского Политехнического
института, но не мог по известной причине устроиться на работу. Ко мне привел
молодого специалиста главный инженер проекта Михаил Семенович Бревде – его
отец.
Я
упросил начальника нашего отдела и директора института принять Геннадия на
работу и никогда об этом не пожалел. Большой талант и блестящее образование
быстро позволили Бревде стать высококвалифицированным специалистом. Он обладал
редкой способностью быстро и правильно понимать все поставленные перед ним
задачи и всегда находил интересные, оригинальные решения.
Я
обрисовывал некую технологическую ситуацию, создавая определенную
технологическую модель. Геннадий Михайлович обладал удивительным даром
разработки на этой основе соответствующих физической и математической моделей.
При этом он накручивал такие уравнения и формулы, которые, честно говоря, я
понимал не до конца. Выдающийся, гениальный ученый, заведовавший лабораторией
физико–математических методов исследования процессов обогащения, доктор наук,
профессор Илья Израйлевич Блехман все выводы Геннадия одобрял и приветствовал.
Личностью
Геннадий Бревде был неординарной и специфической. Речь его была изысканной,
богатой лексически и очень выразительной. Позже выяснилось, что молодой человек
пишет стихи. В разговоре со мной он заявил однажды, что за всю историю
существования человечества было лишь два истинных, настоящих поэта: Артюр Рембо
и Геннадий Бревде. Он не шутил, он был в этом уверен. Не знаю, так ли это, ибо,
к стыду своему не читал ни одного из
произведений обоих авторов. Знаю только, что человеком Геннадий Михайлович был
непростым, необычным и несколько странным на первый взгляд. Несмотря на
молодость, это был человек со сформировавшимися и устоявшимися взглядами.
Вспоминаю как совершенно молодой мужчина, почти юноша пояснял мне – индивидууму
достаточно зрелому, что человек живет вечно, а с наступлением смерти происходит
лишь смена костюма. Тело – костюм старый и изношенный. Он сбрасывается. А
вечная душа продолжает жить бесконечно. Одним словом, Геннадий Михайлович
человеком был неординарным.
С
моей активной помощью он успешно готовил материалы для своей будущей
диссертации. Все приближалось к моменту, когда следовало засесть за ее
написание.
И
вот, в один из прекрасных дней Бревде вошел в мой кабинет и сказал, что хотел
бы со мной поговорить по очень важному вопросу.
-
«Конечно,
Геннадий Михайлович. Прошу Вас, садитесь. Слушаю Вас».
-
«
Спасибо! Но прошу Вас не обижаться, если я стану говорить вещи достаточно
неприятные».
-
«Что,
Вы? Какие могут быть обиды. Слушаю Вас внимательно».
И
Бревде стал говорить о том, что каждый человек при рождении имеет шесть
степеней свободы: вперед – назад, вправо – влево, вверх – вниз. По мере
взросления и получения образования личность эти свободные направления движения
теряет постепенно. С окончанием школы исчезает возможность двигаться назад. С
завершением институтского образования - возможность двигаться влево и вправо. А
при защите кандидатской диссертации человек не может податься ни вверх, ни
вниз. Ему остается одна – единственная перспектива: шагать по жизни только
вперед по им самим предопределенной дорожке.
- «По воле родителей я окончил школу и институт. Вы
делаете все для того, чтобы я защитил кандидатскую.
Соверши я это, и остается только одно – всю жизнь двигаться вперед по унылой
проторенной тропинке в тоске и печали. Я не хочу этого. Человек рожден для
свободного творчества. И я не стану этого делать. А чтобы решить все
окончательно и бесповоротно, – вот мое заявление об увольнении с работы».
Я
не стал даже и отговаривать его от задуманного, ибо представлял уже с кем имею
дело.
Геннадий
Михайлович уволился из Механобра и стал членом бригады по мытью окон и витрин
на первых этажах разного рода ленинградских учреждений. Организовал бригаду
некий кандидат физико–математических наук, который в свободное от основных
занятий время рассчитывал отклонение земной оси при ее вращении. Поэт и
математик Геннадий Бревде занял свободную нишу.
В
доперестроечное время я дважды получал известия о героической деятельности славной
бригады. В первый раз накануне одного из дней Восьмого марта позвонил сам
Геннадий:
-
«Владимир Михайлович! Это Бревде. Мы моем окна в Смольном (тогда в Смольном
Дворце располагался Ленинградский обком КПСС) и нам разрешили отовариться в
спецмагазине для сотрудников».
- «Поздравляю Вас, Геннадий Михайлович! Я очень за Вас
рад».
- «Здесь продают свежие помидоры. Купить Вам?»
- «Если это удобно и нетрудно. Кто же откажется от
свежих помидоров в марте7»
- «Конечно, обязательно, я сегодня их Вам и завезу»
- «Спасибо большое за заботу!»
И
действительно, вечером на нашем кухонном столе лежали два килограмма свежих,
красных помидоров, что в условиях советской реальности было настоящим чудом.
Во
второй раз это произошло, когда я позвонил в поисках нужного лекарства
директору аптеки, что располагалась на углу Невского и Литейного напротив
Московского вокзала. Я был хорошо знаком с милой руководящей дамой и потому
после разрешения возникших у меня фармацевтических проблем я рассказал ей какой–то
анекдот. Она любезно выслушала мои излияния, вежливо похихикала и сказала:
-
«Теперь я расскажу Вам не анекдот, а быль. На днях я вызвала бригаду для мытья
наших витрин. Пришли четыре молодых человека. Меня сразу поразил их аккуратный
внешний вид. Вторым поводом к удивлению стало то, что они обращались друг к
другу на «Вы». Когда они закончили мытье наших запыленных витрин, я не просто
удивилась, я изумилась, мной овладел настоящий восторг: окна сияли хрустальным
блеском. Никогда ранее я не видела столь чистых стекол. Фантастика! Но все это
было просто игрушкой по сравнению с тем, что произошло затем. Я пригласила бригаду
мойщиков в свой кабинет, поблагодарила их за действительно блестящую работу и
предложила им большую бутылку чистого медицинского спирта. И, Вы не поверите,
Владимир Михайлович, они отказались. Вежливо поблагодарили и сказали, что не
пьют. Мойщики стекол – не пьют, работяги – не пьют... Вот это – анекдот!»
Я
сразу понял, о ком идет речь, но рассказывать все собеседнице не стал.
Потом
до меня доходили глухие слухи об активном участии Геннадия Михайловича в
самиздате. Ничего из литературного творчества моего юного талантливого коллегия
так и не прочитал. Слишком занят был пуском и наладкой горно–обогатительных
предприятий страны, слишком увлекался развитием и совершенствованием техники и
технологии рудоподговки.
Долгие
годы ничего не знал о Гене Бревде...
Все
изменилось в жизни моей, я стал эмигрантом, постарел и предался старческим
воспоминаниям.
Однажды
я набрал в интернете его имя, отчество и фамилию и был поражен обилием
информации об этом человеке.
Из
множества материалов о выдающемся современном ученом–психологе предложу на суд
читателя лишь следующее:
«Геннадий
Михайлович Бревде
-
кандидат
философских наук
-
проректор
Международного Института Интегральной Психологии
-
официальный
преподаватель Общероссийской Профессиональной Психотерапевтической Лиги –
российского отделения Европейской Ассоциации Психотерапии
-
руководитель
группы Системного Консультирования Балтийского Арт – терапевтического центра
«Айдос»
-
член
сертификационного Комитета ЕВРОТАС, член президиума Ассоциации Трансперсональной
Психологии и Психотерапии
-
член
– корреспондент Балтийской Педагогической Академии
-
автор
свыше 35 статей и раздела монографии по проблемам философской антропологии и
глубинной психологии
Я
нашел также в интернете номер домашнего телефона Геннадия Михайловича и
позвонил ему. Он был рад моему звонку, сослался на страшную занятость и обещал
позвонить и поговорить подробно. Я дал ему номер своего телефона и стал ждать.
Обстоятельства
сложились так, что я вновь позвонил ему и попросил помочь моей доброй знакомой
– талантливому экстрасенсу, у которой были затруднения с ее диссертационной
работой. Геннадий включился в работу незамедлительно. Благородство - штука
врожденная, она как талант: как есть, так есть...
Здоровья,
счастья и творческих успехов тебе, мой младший коллега и друг!
Вот,
такие они разные и странные, эти непонятные евреи...
