©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь 2008 года

Элла Рындина


 

А был ли гений, или Кино про любовь

С двумя приложениями

 

      Содержание

 


Хотите познакомиться с гением? Нет ничего проще: посмотрите фильм «Мой муж – гений». Вам все сразу станет ясным, вы сразу его узнаете – этакий придурок, ничем не занимается, никаких тебе семинаров, ни общений и споров с коллегами, и, вообще, никак и нигде не работает. Разве что однажды стал учить студентов, и чему, как бы вы думали? Нет, совсем не какой-нибудь там физике, нет, с мелом в руках (зачем мел-то?) он объясняет молодежи и даже записывает на доске (вот зачем мел понадобился), что изменять жене и мужу надо обязательно, иначе нельзя. И тут же, «как рояль в кустах», оказалась его невеста – красавица и умница, к тому же «абсолютно не ревнивая девушка», и, разумеется, все это подтвердила.

Дальше – больше. Чтобы поцеловать эту умницу и красавицу он оказывается почти голым («я обнажен, как моя страсть»), и почему-то в коридоре. Для пущей гениальности и необыкновенности он падает в обморок от поцелуя.

Но потом, видимо, все как-то налаживается, от чего умница и красавица полюбила его неземной любовью, хотя он никак не хотел на ней жениться. Правда, ей все-таки удалось уговорить его, но с одним условием: никак и ни в чем не стеснять его свободу, ни в работе, ни в ухаживании за другими девицами. Это называлось «брачным пактом о ненападении», «брачным кооперативом» или как-то там еще.

Началась новая счастливая жизнь. Правда, за это время гения арестовали и продержали годик в тюрьме. Но и тюрьма, по словам умницы, была ему не в тягость. Там он хоть и стоял сутками без сна и отказывался от тюремной пищи, и вообще чуть не умер, но и в этих условиях сумел обдумать и посчитать в уме «без бумаги и карандаша» пару-тройку хороших работ по квантовой механике. Отчего ж не посчитать, все равно в тюрьме делать нечего.

Через год его выпустили, но только потому, что он понадобился любимой Родине для объяснения физических эффектов, в которых никто, кроме него не мог разобраться.

Выйдя из тюрьмы, он совсем обнаглел, и вместо благодарности, стал называть товарища Ленина «главным фашистом», сравнивал товарища Сталина с Гитлером и Муссолини, а себя называл «ученым рабом».

А уж в отношении жены он повел себя так, что даже хочется остановить фильм и спросить себя: «Может ли такое быть?». Он потребовал от жены (умницы и красавицы) соблюдения брачного договора: он-де будет приводить любовниц, и ей тоже не возбраняется – пожалуйста. И что тут началось! К нему стали приходить жуткие вульгарные красавицы (дешевки, конечно, по сравнению с нашей умницей женой), и однажды она из-за своей великой любви и не менее великой ревности «в попытке революционного переворота» забралась в шкаф в комнате мужа, чтобы ревниво подсмотреть, как там у них все это будет происходить. В самый интересный момент, когда гений стал читать будущей любовнице стих Лермонтова, а та, потрясенная многогранностью гения, со словами: «Вы поразили меня» начала непроизвольно раздеваться, героиня-жена вылезла из шкафа и стала в пику их поганой лирике читать с пафосом истинно советского поэта Маяковского: «Кто там шагает правой…». Заодно режиссер подводит нас к мысли, что герой-монстр, он же – чудовище с сексуальным уклоном, шагает не в ногу со временем и с нашим народом.

Надо добавить, что жена ревновала героя нешуточно, хоть и сама не чуралась свиданий с писаным красавцем Николаем и принимала его и у себя дома тоже. Но, видимо, таковы странности великой любви к мужу-гению.

Во время встречи Нового Года, где почему-то собралась куча народа и, почему-то все любовницы нашего гения, героиня разделась почти догола и в таком виде подвела к гению его двух любовниц, прошлую и настоящую, требуя, чтобы он, как Парис, выбрал лучшую из них. Зритель сразу должен понять, что она лучше всех, и задаться вопросом, ну чего этому герою, в конце концов, не хватает. Гений, как полный идиот, каковым он, по-видимому, и представляется создателям фильма, смотрел на них, по-дурацки хлопая глазами.

Ну, жуть, как гениально!

Если наш гений так непривлекателен и нехорош собой, то спрашивается, как же на него «западают» такие красивые женщины. В фильме и на это есть ответ – это жены его учеников. В общем, и ученики, прямо как по Гоголю, «тоже дрянь» и, почему бы гению их не «обхамить», когда они униженно просят денег в обмен на свою жену.

В фильме много, чтобы не сказать без конца, раздеваются. Герой обнажается дважды. Вначале наш гений обнажается перед поцелуем в коридоре. Ну, это ладно. А потом он не только раздевается, но и героически прыгает с тумбы бассейна прямо в воду для «освоения» понравившейся ему пловчихи. Надо сказать, душераздирающее зрелище! Ведь недостаточно сообщить, что гений «хилого здоровья», а так сразу видно, что фигура никуда не годится, и пловчихе, поди, не понравилась. Надо было бы еще показать его живот крупным планом, чтобы мы наглядно убедились, что у него не телосложение, а «теловычитание». Но как это тонко и метко придумано, какая режиссерская находка!

Конечно, когда раздеваются женские персонажи, это намного более приятное зрелище, поэтому естественно, что чем больше раздеваются – тем лучше. Не правда ли очень искусный режиссерский прием. Жена в фильме раздевается три раза, последняя пассия – два раза, а предпоследняя бегает полуодетой почти все экранное время, причем, и во время пикника, когда все остальные участники в пальто и головных уборах, она демонстрирует себя в допотопном и не соответствующем тому времени купальнике.

А уж в больнице-то что делается. Представляете, приходит медсестра, опять-таки раздевается, ложится в постель к почти умирающему. И чем они там занимаются, даже страшно себе представить! А за ними ревниво, а, может быть, не без зависти подглядывает местный доктор, как старец за Сусанной.

Во дела! Какой полет фантазии! Даже на библейский сюжет намекается. Но это еще не все. Медсестра-то – нахалка, появляется в кадре еще раз, чтобы сообщить, что якобы забеременела от ничего не помнящего и мало что соображающего гения.

Хочется сказать, перефразируя незабвенного товарища Сталина, («Эта штука посильнее Фауста Гете будет»), что и эта «штука» посильнее «Сладкой жизни» получилась. Великий Феллини, надо полагать, в гробу перевернулся, и Джульетта Мазина тоже за компанию.

В довершение этой дивной и с таким вкусом (и, главное, зачем) снятой истории гений почему-то кричит: «Я – бабник! Я – бабник!»

Во время обсуждения актер, исполнявший роль гения, доходчиво объяснил нам, что это значило. Оказывается, это означало: «Я жив! Я – жи-и-и-ив!». Святые слова! Седовласые академики, знавшие гения не понаслышке, не поняли в чем тут суть, а этот, еще достаточно молодой актер осознал, что так, и только так гений мог выразить свое жизнелюбие. А как же еще? Диву даешься, когда видишь такое глубокое и тонкое понимание актером и режиссером личности гения.

И вот, наконец, за свои, нам так и оставшиеся неизвестными, заслуги герою вручают Нобелевскую премию. И ни у кого теперь не должно оставаться сомнений, что этот мерзкий рохля и недоумок и есть настоящий гений. 

Я смотрела фильм и думала, где же этот обаятельный человек, которого я так хорошо знала и любила. Он был полон жизни и интереса ко всем и ко всему, доброжелателен, всегда готов помочь советом, деньгами, рекомендательным письмом. Где этот вечно занятый мыслями о физике, живущий в своей науке и для нее, искрометный в разговоре, неутомимый и бескомпромиссный спорщик, всегда выходящий из спора победителем? Где этот блестящий умнейший человек, который нравился не только женщинам и друзьям, но и малознакомым людям? Он всегда завладевал вниманием своей необыкновенной живостью и парадоксальностью мышления. Где он, этот свободолюбивый и свободный (даже в условиях тотальной несвободы) человек, не боящийся высказывать свои крамольные мысли о политике, даже после страшного года тюрьмы? Его просто в фильме нет и не бывало.

Вместо него перед нами предстает недоразвитый недотепа, занудно говорящий какими-то клише и внешне тянущий на идиота средней руки. Даже непокорный вихор, торчащий над высоким лбом великого ученого, превратился в жалкий обильно посыпанный пудрой чубчик на лысеющей голове.

В ответ на упреки относительно придурковатости гения создатели фильма заявили, что их произведение вовсе не о нем. Госпожа режиссер, кокетливо тряхнув белыми букольками, сообщила: «А фильм-то вовсе не о нем, а о его жене и вообще о любви с большой буквы».

Как же мы раньше не догадались, что фильм вовсе не о всемирно известном физике Ландау, а его звучная фамилия просто необходима для рекламы, иначе только «дряннолюбцы» (по выражению Дау) стали бы смотреть эту «муру» (опять же по его выражению).

А теперь немножко об этой великой любви. Спрашивается, почему же наша героиня, которой так трудно было соблюдать условия брачного договора, тем более что при его несоблюдении с нее взимался еще и денежный штраф, и чудовище-муж угрожал ей разводом, не бросила этого гения к чертовой матери. Создатели фильма отвечают: потому что очень уж любила и понимала, что муж – гений.

Если бы любила, то как раз бы «разрубила сложнейший клубок, – как она пишет, – нашей жизни» и ушла бы куда глаза глядят. Собака-то, то бишь, тайна, была зарыта в том, что жена была не только умница и красавица, но еще и отличалась патологической жадностью (эта правда осталась за кадром). Поэтому расставаться с гением (а он отдавал ей 70 процентов своей зарплаты – немаленькая, надо сказать, сумма), а также с дачей, машиной и положением оказалось ей совсем не под силу. Так и терпела, бедная, все его выкрутасы.

Ну а что после автокатастрофы не показывалась в больнице полтора месяца, так и без нее туда вся Москва сбежалась, и дежурили, и лекарства привозили, и аппарат для дыхания на руках принесли, хотя шансов выжить у Ландау практически не было. А жена со своей великой любовью напряженно сидела у телефона и ждала, что ей сообщат, случись что… А сыночку, чтоб не волновать шестнадцатилетнего деточку, она сказала, что папочка сломал ножку и скоро поправится.

Ну а когда деньги для больного понадобились, не дала она денег, ну просто не было их, и все тут. Бриллианты были, шубы и машина тоже, ну а деньги с таким трудом и унижением полученные – «извините, нету». Но ничего, ученики, коллеги, родные – все в шапку сбросились…

Еще много чего, столь же захватывающе интересного можно было бы рассказать об эпизодах этого полного пошлости и лжи фильма, впрочем, как и о самой книге воспоминаний столь любящей жены гения, но не хочется бередить душу.

Такое кино Дау называл одним словом – «балаган», но ведь и на балагане можно хорошие деньги заработать, а если еще скандальчик вокруг фильма предварительно организовать, то и вовсе реклама знатная получится.

Напоследок

Недалекая, не слишком умная, не очень образованная женщина написала книгу о том, как она жила рядом с очень необычным талантливым человеком. Человек этот был гением, отдавал науке всего себя и всю свою жизнь. Он по-своему, иногда парадоксально смотрел на взаимоотношения людей, на их чувства. Он считал, что надо быть счастливым и обязательно свободным.

Жена – обычная мещанка с комсомольским взглядом на жизнь. Для нее было невозможно подняться до его уровня понимания жизни и свободы. Ей хотелось спокойного счастья у семейного очага рядом с обычным мужем, а получилось все не то и не так. Вначале он любил ее, то есть испытывал физическое влечение (так он понимал любовь). Он любил ее четырнадцать лет, а потом влечение кончилось. Он не стал, как многие мужчины, изображать семейное счастье и втихаря бегать по другим женщинам. Ему претила ложь, и с самого начала, еще до женитьбы, он оговорил условия брака.

Их отношения перешли в совсем другую фазу: у него своя жизнь, у нее – своя с такими же возможностями, как у него. Женой она фактически больше не была, она вела дом и получала за это немалые деньги, а душевных контактов у них и раньше не было. Такая ситуация ее не устраивала, она была обижена и унижена, но она согласилась – ее устраивали деньги и положение. Она не имела над ним никакой власти и могла только подчиниться или уйти. Она сделала свой выбор.

Но жизнь преподнесла им катастрофу, не только физическую (авария), но и нравственную. После автокатастрофы он уже не был той личностью, тем человеком, управлять которым просто невозможно и немыслимо.

После автокатастрофы вместе с учениками и друзьями была неотлучно рядом с ним последняя любимая им женщина, которая искренне любила его. Кто знает, как бы все было дальше, если бы она смогла остаться с ним.

Прошло полтора месяца. И, наконец, законная жена, по сути, экономка, вступила в свои права. Она появилась в больнице и взяла власть в свои руки. О, это сладкое слово «власть»! Теперь она властвовала над всем и всеми, и в первую очередь, над ним, а он был как ребенок, без понимания того, что с ним происходит, без силы воли и без возможности что-то решать. Она решала, кого пускать к нему, кого – нет, кого казнить, кого миловать. Любимая женщина больше не могла быть рядом с Дау, одной из лучших медсестер пришлось уйти, Лифшиц, соавтор и ближайший друг, тоже не мог больше приходить в больницу.

Мало того, она решала, как и кому его лечить, она настраивала его против врачей, она преступно добилась перевода его из Института нейрохирургии в больницу АН СССР, где, конечно, был хороший уход и питание, но не было специалистов-профессионалов. А дальше что? А дальше – ничего…

После его смерти она написала книгу, тенденциозную и искажающую факты, полную непонимания человека, с которым жила бок о бок. Если прочесть повнимательнее эти воспоминания, то можно самим сделать выводы: в больницу на помощь не бросилась, даже пищу готовили ежедневно и носили другие. Денег не дала, из больницы брать не хотела, пока ее не заставили.

К сожалению, книга была издана и хорошо обработана умелой рукой редактора. Читают. Смакуют интим. Многим нравится. Объективность и правда волнуют не всех.

Прежде чем экранизировать, да еще и показать широкому зрителю на ТВ, не стоило ли задуматься, хотя бы проверить факты, поговорить с людьми, знавшими героя, прочесть другие источники, услышать объективные мнения.

Уважаемые господа Архипцова, Вольнов и иже с ними, мало того, что вы сняли бездарный фильм, вы сделали из гения малопривлекательного полудурка и оболгали и испоганили его всемирно известное имя.

Очень надеюсь, что фильм скоро забудут, как и полную неправды книгу. А то, что сделал гений, останется надолго, если не навсегда.

 

Приложение 1

 

Штрихи к портрету Льва Ландау


В этих небольших воспоминаниях я хочу попытаться рассказать об академике Льве Давидовиче Ландау (Дау), его родителях, матери Любови Вениаминовне Гаркави-Ландау, отце Давиде Львовиче Ландау (которые приходились мне бабушкой и дедушкой), о его сестре Софье Давидовне Ландау (моей маме) и о своем общении с ним, наших встречах и беседах в разные периоды его и моей жизни. Я пишу только о том, что знаю сама и о том, что помню из рассказов моей матери.

Любовь и Давид Ландау. Баку, 1905

Детские воспоминания

Самые ранние воспоминания о Дау сохранились с 4-х летнего возраста. В тишину и спокойствие нашего дома неожиданно ворвался какой-то странный человек. Он принес в дом атмосферу суеты, праздника, шумных и долгих споров, волнений, восклицаний. Мама сказала, что это мой дядя Лева (Лев Давидович Ландау), ее брат, и что он только что вернулся из поездки за границу. Он был очень высок (особенно с высоты моего четырехлетнего роста), очень худ, очень лохмат и очень подвижен: ни секунды не мог усидеть на месте и мерил нашу небольшую комнату длинными ногами, бегая взад и вперед. Не зная о чем со мною говорить, он сгибался в три погибели, засовывал холоднющие пальцы мне за шиворот, радостно называл меня "Цыпленок" и несся дальше. Эта процедура повторялась всякий раз, как я попадалась на его пути. Видимо, он решил, что таким образом играет со мной. Мне это не нравилось, я ежилась от холодных пальцев и норовила ускользнуть от него подальше, поближе к маме. Оттуда, из безопасного места, с интересом и удивлением я рассматривала его. Мне казалось, что он ни на кого не похож: орлиный нос, огромный лоб, вьющиеся черные волосы, непокорный чуб и слегка торчащие вперед верхние зубы. И глаза... такие удивительные, большие, блестящие и такие черные, совсем черные, глаза. Они смотрели пристально и в то же время отсутствующе. В нем была какая-то необыкновенная сила и какая-то непонятная беспомощность. Чувствовалось, что это человек большого и необычного ума, и в то же время в нем было много детской непосредственности.

Любовь и Давид Ландау. Баку, 1905

Он привез из-за границы тонюсенький ажурный шерстяной платок для мамы (настолько тонкий, что его можно было протянуть через кольцо) и серую заводную мышь, очень похожую на настоящую. Был приглашен соседский кот по кличке "Мальчик", и мышь была заведена. Она забегала по кругу. Кот недоумевающе уставился на нее, потом бросился за ней следом. Веселья было много. Но мне кажется, что больше всех веселились я и мой дядя – такой маленький и такой большой ребенок.

Споры, стихи, разговоры.

Наезды Дау в Ленинград всегда сопровождались радостным оживлением в семье, застольем, иногда походами в ресторан всей семьей. Дау по-прежнему мне казался довольно странным, а его разговоры необычными. Мне уже не казалось, что он ни на кого не похож, я четко узнавала большой дедушкин лоб, очень черные (с почти не различимыми зрачками) глаза бабушки и даже два верхних зуба торчали вперед, как у моей мамы, хотя и гораздо сильнее, чем у нее. Говорили, что эти выпирающие передние зубы достались по наследству от какой-то из троюродных тетушек.

Когда Дау был у нас, мама всегда просила его почитать стихи. Он никогда не ломался, не отнекивался и с удовольствием начинал. Читал он нараспев, громко, несколько монотонно, сам упивался музыкой стиха. Интересно, что при таком чувстве стиха и его ритма, он совершенно не любил музыку. Она просто не производила на него никакого впечатления. Услышав игру на скрипке, он говорил: "Скорей бы дядя перепилил этот ящик".

Итак, он начинал читать Гумилева. Вот зазвучали первые строфы поэмы "Гондла"

Выпит досуха кубок венчальный,

Съеден дочиста свадебный бык,

Отчего ж вы сидели печальны

На торжественном пире владык?

От его чтения у меня мурашки бегали по спине – впечатление было необычайно сильным, просто ошеломляющим. О Гумилеве тогда знали мало. Расстрелян. Запрещенный поэт, а уж сами стихи услышать или прочесть было вовсе негде. И вот звучит эта поэма, почти целиком, о древних сильных людях-воинах, смелых и безжалостных, и о слабом калеке, которого они обижают смертельно, но который силен духом

"Все вы, сильны, красивы и прямы,

За горбатым пойдете, за мной,

Чтобы строить высокие храмы

Над грозящей очам крутизной.

Может быть, читая эти строки, Дау худенький и хрупкий, ощущал себя сильным и способным вести за собой.

Особенно его голос начинал звенеть, а во мне все трепетало, когда он читал

Помню, утром сияла пустыня,

Где Марстана я бросил в песок,

Сердце дрогнуло, словно богиня

Протянула мне вспененный рог.

А когда вместе с Эйриком Красным

Я норвежцев погнал ввечеру,

День казался мне столь же прекрасным,

Как на самом роскошном пиру.

А в конце мама обязательно просила прочесть "У камина".

Это стихотворение о герое, который рассказывал об испытаниях, выпавших на его долю и о подвигах, которые он совершил.

Мы рубили лес, мы копали рвы,

Вечерами к нам подходили львы.

 Но трусливых душ не было меж нас,

 Мы стреляли в них, целясь между глаз.

 Древний я отрыл храм из-под песка,

 Именем моим названа река,

 И в стране озер пять больших племен

 Слушались меня, чтили мой закон.

 Но теперь я слаб, как во власти сна,

 И больна душа, тягостно больна.

И заканчивалось стихотворение совсем неожиданно, тут Дау замедлял ритм и понижал голос, дочитывая конец:

И тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его.

Эта неожиданная концовка всегда по-новому удивляла и заставляла думать о бренности и быстротечности всего живого и о том, как на все героическое можно смотреть со стороны, даже с некоторым юмором.

Памятная доска на доме, где жила семья Ландау. Баку

Папа переводил разговор на физику, пытаясь расспросить Дау о некоторых физических явлениях. Например, почему электрон можно рассматривать и как частицу и как волну, как же это может быть. Дау, довольный, цокал языком и говорил: "Так говорят формулы, и им нужно верить". Его вера в математический расчет была непоколебимой. Чтобы еще больше поразить нас, сообщал: "А вот знаете, что иногда нельзя точно сказать, где находится электрон?" Все казалось таким удивительным и непонятным. Объяснять нам принцип неопределенности в квантовой механике он, конечно, не стал, но был доволен нашими удивленными физиономиями. Ему нравилось удивлять других чем-то им совершенно непонятным и оставлять в недоумении. Впоследствии в одной из публичных лекций он скажет: "Человек может понять даже то, что ему не под силу себе представить".

Когда я стала приобщаться к физике в школе, он стал задавать каверзные вопросы типа: "Можно ли собрать протоны в чашку?" – и посмеивался радостно над моим задумчивым видом. А если я не могла ответить или отвечала неправильно - была просто буря радости: " Протоны провалятся сквозь чашку - это же тривиально!"

Моему брату Леониду, тогда студенту, в ответ на вопрос: что такое электрон, Дау, в свойственной ему решительной манере, ответил: "Электрон не корпускула и не волна. С моей точки зрения - он уравнение, в том смысле, что лучше всего его свойства описываются уравнением квантовой механики, и прибегать к другим моделям - корпускулярной или волновой - нет никакой необходимости". Затем посмотрел на вытянувшееся лицо племянника и добавил: "Впрочем, лучше поговорим на другие темы, например, о женщинах. Там мы найдем больше точек соприкосновения". В это время моему брату было всего 19, а сам Дау был значительно старше. Впрочем, Дау никогда не стеснялся в выборе тем, даже достаточно щекотливых, и по-детски радовался, если заставлял собеседника смущаться.

Маленький Лева

Дау был всегда достаточно резок и прямолинеен в своих суждениях. Если разговор шел о книге или о кинофильме, он, как в математике, упрощал их как математическое выражение и сводил все к простейшей формуле, к одной, главной, проблеме. Для него важно было то, что лежало в основе событий или характера, и он начисто отбрасывал мастерство описаний автора, нюансы характеров героев и неоднозначность событий.

Одним из моих любимых произведений в то время был роман Мопассана "Пьер и Жан". Услышав это, Дау сказал про главного героя Пьера, на протяжении всего романа мучившегося своим разочарованием, сомнениями и ревностью: "Да он просто завидовал брату". Конечно, Дау смотрел в корень. Это чувство было подоплекой страданий и поступков Пьера, но чтобы вот так просто отмести все остальное. Я даже почувствовала себя обиженной за себя, за Пьера, и даже за Мопассана.

Еще помню суждение Дау о фильме "Мост Ватерлоо", о котором в тот момент только и говорили. В этом фильме рассказана история двух влюбленных, разлученных войной. Война обрекла героиню, которую играет Вивиен Ли, на лишения и голод. Узнав из газет, что герой погиб на войне, и поняв, что для нее все кончено, героиня зарабатывает на жизнь, продавая себя мужчинам. Однако, герой остается жив, возвращается с войны, по-прежнему любит ее и хочет на ней жениться. Героиня мучается тем, что не может соединить с ним свою жизнь, у нее не хватает мужества рассказать ему о своем прошлом, и, считая себя опозоренной и недостойной героя, она лишает себя жизни. Зрители рыдают. Дау страшно разругал этот фильм и очень не одобрял рефлексий героини и раздражался, когда с ним спорили. "Это все чушь! Из-за чего кончать собой? И если у нее было много мужчин – это замечательно, значит, она многим нравилась, многие ее хотели. Зачем ей надо так мучиться? Что ж тут может не понравиться герою? В общем, чушь какая-то!".

Когда Дау упрекали, что он любит сплетни, он говорил в ответ: "А Вам интересно знать, что произошло с Анной Карениной? А мне интересно знать, что случилось с моими знакомыми".

Дау крайне неодобрительно относился к мужчинам, носящим бороду: "Если уж дурак, – говорил он, – то совсем необязательно вешать об этом объявление".

Если Дау начинало казаться, что он поправился, он начинал беспокоиться, что «у него живот из «впуклого» (в противовес «выпуклому») превращается в плоский».

Дау очень любил спорить и из споров всегда выходил победителем. Переспорить его было невозможно, последнее слово почти всегда оставалось за ним. Мама тоже была заядлой спорщицей, и билась до конца, отстаивая свою точку зрения. Особенные споры возникали, когда говорили о любви и о человеческих взаимоотношениях вообще. Мама считала, что любовь (всякая, не только между мужчиной и женщиной) измеряется жертвой, которую ты можешь принести ради человека, которого любишь. "Чушь, чушь, чушь!" – кричал Дау. Он не признавал никаких жертв. Мама переходила на бытовые примеры. "Ну например", – говорила она, обращаясь ко мне, – "ты заболела, а у меня билеты в театр, куда я давно мечтала пойти. Я же не пойду, а останусь возле тебя". "Раз останешься – значит, тебе этого больше хочется, а если больше хочется в театр – значит надо идти в театр. Глупости все это". Последнее слово опять осталось за ним, мама только рукой махнула, относясь к этим его высказываниям как к очередному чудачеству. Действительно, самопожертвование он не признавал в принципе и в жизни старался поступать согласно своим убеждениям.

Арест

Очень хорошо запомнилась мне сутолока 1938 года. Я была еще слишком мала (мне было четыре с половиной года), чтобы понимать то, что тогда происходило. У нас дома неожиданно появилась Кора (жена Дау). Она сняла в коридоре свою серую шикарную меховую шубу. Запахло духами и горем. Она привезла очень плохие новости, так я почувствовала по возбужденным разговорам и огорченным лицам родителей. Мама плакала. Это были новости об аресте Дау. Сразу после этого ареста Кора сбежала из Москвы, боясь, чтобы ее не арестовали тоже (часто жен арестовывали вслед за мужьями). Дау и Кора не были тогда официально женаты, но она смертельно испугалась.

После этого мама стала часто пропадать в Москве и возвращалась уставшая и расстроенная. Она выстаивала длинные очереди, чтобы хоть что-то узнать о брате (это тоже, кстати, было небезопасно). Когда она попала в кабинет к начальнику, он спросил: "Почему Вы хлопочете за врага народа? Поезжайте домой и больше здесь не появляйтесь". Она пыталась объяснить, что Ландау – человек с международной известностью, и что страна может потерять крупного физика и мирового ученого. Несмотря на предупреждение, она ехала снова и снова стояла в очередях. Как она рассказывала, однажды какой-то чин сурово сказал ей: "Ваши документы на стол!" Мама вздрогнула, решив, что ее тоже собираются арестовать, и трясущимися руками протянула документы. На этот раз обошлось.

Бабушка же в это время рассылала телеграммы и денежные переводы по всем тюрьмам, узнав, что каждому советскому заключенному можно послать пятьдесят рублей. Ее деятельная натура не позволяла ей сидеть, сложа руки, и ждать известий. Посылая эти переводы, она пыталась узнать, в какой тюрьме томится ее сын.

Конечно, хлопоты мамы и телеграммы и переводы бабушки не могли освободить Дау. К этому привели старания отважного Петра Леонидовича Капицы. Об этом мало, кто знал тогда, и дома говорили об этой его деятельности шепотом. Однажды, в очередной раз, побывав в НКВД, мама возвращалась из Москвы, потеряв всякую надежду. Перед отъездом она позвонила Капице сообщить, что она уезжает в Ленинград, уже ни на что не надеясь. Анна Алексеевна (жена Капицы) сказала ей: "Соня, сейчас же приезжайте к нам!" Мама ответила, что очень устала, и что скоро поезд: "Приезжайте, не пожалеете", – настаивала Анна Алексеевна. Мама поехала и не пожалела. Новость, что Дау скоро будет на свободе, была потрясающей.

Из вышедшей в 1999 году книги (Кора Ландау-Дробанцева "Академик Ландау. Как мы жили") я узнала, что в то время как Дау сидел в тюрьме, Кора, будучи членом компартии, стала агитатором. "В 1938 году, когда Дау был в тюрьме, я была пропагандистом", – пишет она на странице 83. И настолько хорошо она пропагандировала речь Сталина, что ее "стали хвалить на общегородских партийных активах Харькова и даже советовали всем агитаторам брать с нее пример".

Соня и Лева. Баку, примерно 1914

 Не знаю, узнал ли Дау, чем занималась Кора, пока он был в тюрьме. Думаю, что, если и знал, то не осуждал ее и относился к этому спокойно. Согласно его теориям, каждый должен делать то, что ему хочется, и не обязан страдать, если даже страдает близкий ему человек. Впрочем, по Кориному мнению, он в тюрьме и не страдал вовсе, "размышляя о науке, он не замечал неудобств, он был выше тюремных неудобств" (страница 85). Под неудобствами она, по-видимому, подразумевала стояние на ногах сутками, непрерывно длящиеся допросы, постоянные унижения, запугивания и насилие. Правда, на странице 89 она признает, что "когда пришло освобождение, Дау уже не ходил, он тихонечко угасал. Его два месяца откармливали и лечили, чтобы он на своих ногах вышел из тюрьмы". И когда он вышел, ее рядом не было.

Листовка

«Великое дело Октябрьской революции подло предано. Страна затоплена потоками крови и грязи. Миллионы невинных людей брошены в тюрьмы, и никто не может знать, когда придет его очередь… сталинская клика совершила фашистский переворот. Социализм остался только на страницах изолгавшихся газет. … Сталин сравнился с Гитлером и Муссолини… Единственный выход для рабочего класса и всех трудящихся нашей страны это решительная борьба против сталинского и гитлеровского фашизма, борьба за социализм».

Листовка с такими словами послужила причиной одновременного ареста 28 апреля 1938 года трех физиков Л.Д. Ландау, Ю.Б. Румера и М.А. Кореца. После публикации следственного дела Ландау, содержащего и эту листовку ("Известиях ЦК КПСС" N 3 за 1991 год в статье "Лев Ландау: год в тюрьме"), возникла и продолжается до сих пор ожесточенная полемика на тему, принимал ли Дау участие в написании этой листовки или нет.

Конечно, этот вопрос навсегда останется загадкой, поскольку участников нет в живых, а показания, сделанные в тюрьме под давлением КГБ, вряд ли заслуживают полного доверия. Я могу лишь высказать свое мнение и обратить внимание на характерную для Дау особенность в его собственноручном письменном признании: "Корец написал листовку, которую я в общем одобрил, сделав отдельные замечания", Именно, не написал, а прочел и сделал замечания, – так он делал, как правило, почти во всех написанных учебниках курса "Теоретическая физика", опубликованных лекциях и прочих трудах по физике совместно с Е. М. Лифшицем, Я. А. Смородинским и с другими физиками. Аналогичные показания об участии Дау в написании листовки дал и М. А. Корец, арестованный одновременно с Дау.

Текст листовки поразителен по той глубине, с которой авторы увидели суть режима, сложившегося к 1938 году. В мыслях, изложенных в листовке: «Миллионы невинных людей брошены в тюрьмы», «Сталинская клика совершила фашистский переворот», и даже в самих выражениях можно увидеть стиль Дау, его краткость и логику и убедительность. Сравнение нашего строя с фашистским было одним из его излюбленных. Именно такими словами он ликвидировал мою "политическую безграмотность" через много лет. В листовке дышит и его наивная вера в социализм, которая характерна для его ранних убеждений.

Возникает вопрос, почему Дау согласился принять в листовке участие? Думаю, он был достаточно прозорлив, видел, как арестовывают его друзей и сотрудников, понимал, что круг сужается, и что его "не минует чаша сия". И тогда, несмотря на страх перед грядущим, решил пойти на такой шаг, чтобы успеть предупредить других, чтобы крикнуть об опасности, а не идти как покорное быдло на убой. Если это было так, то честь и хвала его мужеству.

Родители Дау

Встреча

Из рассказов мамы я знаю о том, как встретились дед Давид Львович Ландау с бабушкой Любовью Вениаминовной Гаркави. Дед был инженером нефтяником, жил и работал в Баку и был достаточно богат. Ему уже было около сорока лет, он был заядлым холостяком и не собирался жениться. Его родители очень огорчались из-за этого, тем более, что он был старшим сыном. Они делали всяческие попытки женить его, но безуспешно. Не без тайных намерений они попросили Давида сопровождать кузину Аню в Швейцарию, и он согласился. Аня ехала за границу вместе со своей подругой Любой.

Эта встреча и оказалась роковой для Давида. Он влюбился как мальчик, но не в Аню, а в Любу. И это было на всю жизнь. До самой ее смерти в мае 1941 года он относился к ней с необычайной нежностью и любовью.

Бабушка Люба в молодости была очень красива: с косой вокруг головы, очень гладкой и чистой кожей, никогда не знавшей никакой косметики, умными очень черными глазами, такими черными, что даже не было видно зрачков. Дау унаследовал ее глаза, и я часто просила его: "Посмотри на меня, я хочу вспомнить бабушку". Он начинал пялиться на меня и строить рожи, не давая мне разглядеть в нем бабушкины черты. Во время встречи с дедом бабушке было 29 лет, о замужестве она не думала – это ее не интересовало. Чтобы больше времени проводить рядом с Любой, дед предложил Ане и Любе перейти в первый класс, которым он ехал. Они ехали в третьем классе, так как Люба была бедной, смолоду зарабатывала себе на жизнь, и лишних денег у нее не было. После категорического отказа Любы деду пришлось самому перейти в третий класс.

Дед был внешностью и характером полной противоположностью бабушке. Он был высокий светлоглазый, с мужественным лицом. Очень высокий лоб от него унаследовали и сын и дочь. Во всем его облике чувствовалась значительность. Он был очень спокойным и сдержанным человеком, я никогда не слышала, чтобы он повысил голос. Они с бабушкой были как "лед и пламень": бабушка сгусток энергии, вспыльчивая и легко возбудимая. Но крайности нередко сходятся и дополняют друг друга.

Очень сильное чувство со стороны деда, видимо, затронуло бабушку, и она согласилась выйти за него замуж.

Бабушка Любовь Вениаминовна Гаркави-Ландау

Мать Дау Любовь Вениаминовна была человеком неординарным. Волевая целеустремленная, решительная и энергичная, она трудилась всю свою жизнь, не покладая рук. Ее отличала колоссальная самодисциплина. Вставала она очень рано и всегда обливалась холодной водой, даже на даче, где для этого условий просто не было. Она вставала в таз и опрокидывала на себя другой таз с холодной водой, а я подглядывала за ней в щелку, мысленно ежась от холода. Она приучала к холодным обливаниям своих детей Соню и Леву, но они ненавидели эту процедуру, и в первый же день, когда упорхнули из дому, перестали обливаться и всегда с ужасом вспоминали о холодной воде. У Дау даже мысль о холодных обливаниях ассоциировалась с властным характером матери.

Бабушка учится

Необычайная энергия бабушки помогла ей встать на ноги, получить образование и, что называется, сделать саму себя. Она родилась в маленьком местечке под Могилевом в 1876 году, в бедной многодетной еврейской семье, ездила в школу за 12 верст и кончила в Могилеве женскую гимназию в 19 лет. Чтобы содержать себя, репетировала гимназисток, а в 21 год стала преподавать в частной школе в Бобруйске, не переставая давать частные уроки, чтобы скопить денег для поездки в Цюрих. Туда она отправилась в 1897 году, чтобы учиться на Естественном факультете. Через год она вернулась в Россию и решила продолжить образование в Петербурге. Пришлось идти на поклон к генерал-губернатору города, чтобы получить вид на жительство. Обладая недюжинным даром убеждения, она добилась разрешения, без которого евреям нельзя было поселяться в столице. Бабушка поступила в Еленинский повивальный институт, закончила его и некоторое время небезуспешно принимала роды. Однако, на этом она не остановилась и в 1899 году поступила в Женский медицинский институт (теперь Первый медицинский институт) в Петербурге и окончила его. Училась и одновременно зарабатывала средства к существованию, работая сверхштатным сотрудником на кафедре физиологии в том же институте.

В 1905 году вышла замуж за Давида Львовича Ландау и переехала с ним в Баку.

8 августа 1906 года у них родилась дочь Соня и 22 января 1908 года – сын Лева. Бабушка уделяла много внимания воспитанию детей. Соня и Лева учили языки, французский и немецкий, и овладели ими в совершенстве, брали уроки гимнастики, учились игре на фортепьяно, хотя у обоих не было музыкального слуха, и оба не любили музыку. Лева уже тогда настаивал на определенности: если форте, то играл так громко, что стены тряслись, а если пиано – то так тихо, что не слышно было вовсе. Так как Лева с раннего детства проявлял недюжинные математические способности, бабушке пришлось освободить его от занятий музыкой. Соня же училась музыке 10 лет, и, говорят, недурно играла, но после окончания занятий резко бросила музыку и ни разу больше не подошла к пианино. Отец не разговаривал с ней из-за этого целый год. В общем, упрямая была семейка, и дети непростые. Мама рассказывала, что когда маленькому Леве поставили градусник, он вопил и отчаянно протестовал, и даже когда градусник был вынут, он продолжал вопить: "Хочу, чтобы градусник не стоял". "Но он уже не стоит". "А я хочу, чтоб он РАНЬШЕ не стоял". Даже будучи маленьким ребенком, он не терпел никакого насилия над своей личностью.

Бабушка трудится

Но и после рождения детей, будучи достаточно обеспеченной, бабушка продолжала активно работать. Три года она занималась акушерством и гинекологией в больнице в Балханах (На нефтяных промыслах под Баку, где работал дед). С 1911 года школьно-санитарный врач в Женской гимназии в Балханах, затем в 1915-1916 годах, во время Первой мировой войны – ординатор в военном лазарете в Баку, и, начиная, с 1916 года, преподаватель в Еврейской гимназии в Баку. Процитирую статью "Вместе с юным Львом Ландау" (Proceedings of the Landau Memorial Conference, Tel Aviv, Israel,6-10 June 1988. Edited by E.Gotsman, Y.Ne'eman, A.Voronel. "Frontiers of physics"), авторы которой И.Бен-Йонатан и С.Авицур учились в этой гимназии вместе с маленьким Левой: "Он был тихим застенчивым мальчиком, хотя в его отношении к соученикам, и даже к учителям, было что-то снисходительное. В классе его прозвали "Маленький принц Лева". Его успехи в естественных науках значительно превосходили знания его соучеников, но что касается иврита и идиш, то его знания были на вполне среднем уровне". Далее авторы пишут о бабушке: " Любовь Вениаминовна, преподавала естествознание в старших классах, а если кто-то из учителей отсутствовал, она заменяла их, рассказывая о выдающихся личностях в истории человечества или читая литературные произведения. Кроме того, она выполняла административную работу, сидя в приемной. На стене, прямо над нею висел портрет Николая Второго. По ее прическе (у бабушки была длинная коса, уложенная вокруг головы. (Э. Р. )), которую она часто меняла, ученики узнавали об ее настроении. Если прическа не была высокой и доходила "до медалей" (имеются ввиду медали на груди императора), то настроение у нее было хорошее, но если прическа была высокой и пышной и доходила до кончика бороды императора, то подходить к ней и вовсе не рекомендовалось".

Бабушка была настоящим трудоголиком, преподавала физиологию, анатомию, фармакологию на Курсах сестер и красных фельдшеров при Всеобуче и Военной школе Аз. Армии, в Средне-Медицинской школе Баку, и Высшем институте народного образования, Азербайджанском Государственном Университете, на Рабфаке и в АзСельхозинституте и этот список далеко не полный. В Сборнике "Материалов межвузовской научной конференции" Кировабад 1963 г. написано: "Кафедра физиологии человека медицинского факультета Бакинского университета начала работать в весеннем семестре 1920 г. Первые лекции читались доктором-женщиной Л.В. Гаркави-Ландау, бывшей ранее помощником прозектора С.-Петербургского женского медицинского института, матерью известного советского физика-теоретика Л. Д. Ландау".

В то же время бабушка успевает заниматься научной и исследовательской работой. У меня сохранились оттиски ее работ Die phasenwirkung des Digitalis auf das isolierte Herz, опубликованный в Archiv fur experimentelle Pathologie und Pharmakologie Bd. 108, Heft 3/4, 1925. Leipzig, с надписью: "Дорогой Сонечке посвящает свой труд мама", и оттиск работы "Об иммунитете жабы к ее собственному яду" (совместно с Бабаяном, 1930г, Баку). Уцелело и "Краткое руководство по экспериментальной фармакологии" 1927 года, которое и сейчас читается с большим интересом, поскольку объяснение действия лекарств дано интересно и доступно. В предисловии к руководству профессор Ростовцев пишет "Приветствую появление в свет настоящего руководства, в основу которого положена физиологическая систематизация материала, и которое при своей сжатости дает ясное, легкое и последовательное изложение предмета с оригинальной трактовкой некоторых вопросов".

В начале 1930 годов родители Дау переезжают в Ленинград. Они поселяются в маленькой комнатке в квартире сестры деда Марии Львовны, на улице Рубинштейна, у Пяти углов. Бабушка продолжает работать и берет на себя в значительной степени мое воспитание. Она читает лекции в Женском Медицинском институте, где когда-то училась сама. Студенты ее очень любили, и я помню, как в конце семестра они заваливали нас охапками цветов и с восторгом смотрели на бабушку. Она и летом не расставалась с научной деятельностью: на даче, к ужасу соседей, ловила лягушек и использовала их для опытов. Лекции она читала до самого конца. Удар настиг ее на лекции, она забыла существительные, и не могла продолжать, ее привезли домой, это был инсульт, и через несколько дней в мае 1941, перед самой войной, ее не стало. Дау приезжал на похороны. После похорон он пошел в кино, что очень шокировало маму. "Наверно он совсем не был привязан к матери", – огорчалась она.

Много лет спустя я говорила об этом с близким другом Дау Еленой Феликсовной Пуриц. Она сказала мне: "Что Вы, это совсем не так, он сам в этот день признался мне, что никогда в жизни ему еще не было так грустно».

Жаль, что бабушка не дожила до 1946 года, когда Дау выбрали в академики. Выборы в Академию Наук СССР в 1941 году не проводились из-за войны, а в ноябре 1946 года он был выбран сразу действительным членом АН. Бабушка обожала сына, понимала его гениальность и считала, что если он получит признание, то ему простятся его чудачества и экстравагантность.

Бабушка действует

Бабушка была, без сомнения, удивительным человеком: в самых трудных обстоятельствах она не теряла мужества, не смирялась перед бедой – она предпочитала действовать.

Во время гражданской войны, когда город Баку переходил из рук в руки, при очередном взятии его красными, пропали платиновые чаши из нефтяной компании, где дед был одним из ведущих инженеров. Дед был арестован и бабушка не находила себе места, беспокоясь о нем. Кто-то из друзей сообщил бабушке, что Киров, находившийся в Баку, должен уехать таким-то поездом в Питер. Будучи человеком необычайной энергии и решительности, бабушка бросилась на вокзал, сумела пробиться к Кирову и рассказать о своей беде. Киров внимательно выслушал ее и тут же с вокзала позвонил по телефону. “Не беспокойтесь, чаши найдены”, – успокоил он ее. “А мой муж?!” – в гневе воскликнула бабушка. “Он будет освобожден”, – сказал Киров, и дед вскоре действительно вернулся домой.

Это был не последний раз, когда дед попал в беду. Однажды его украли бандиты и потребовали большой выкуп, бабушка не опустила руки, тут же начала собирать деньги по друзьям и знакомым, и ей удалось выкупить деда.

Даже после ареста Дау в 1938 году, когда что-либо сделать было немыслимо, бабушка, выяснив, что по советским законам она имеет право послать арестованному 50 рублей, тут же начала рассылать деньги в различные тюрьмы. И самое интересное, что из всех тюрем, кроме Бутырской и Харьковской, деньги вернулись. Так, по крайней мере, она могла предполагать, где находится ее сын, которого она безумно любила.

Почему-то мне запомнился смешной эпизод из этого времени: у бабушки на почте не приняли телеграмму (оказался смятым бланк). Уж не знаю, почему нельзя было получить другой бланк, но мы с бабушкой отправились домой, благо почта была рядом, у Пяти углов, и дома бабушка погладила утюгом эту телеграмму, что произвело на меня большое впечатление. Затем мы с ней снова отправились на почту и на этот раз успешно отправили послание.

Бабушка учит и воспитывает

Бабушка умела все: от чтения лекций, препарирования лягушек для исследовательской работы до перешивания платьев для меня и занятий со мной математикой и русским языком Она обладала удивительными педагогическими талантами. Я росла упрямой и непослушной. На даче, где я жила с бабушкой и дедом, ей подолгу приходилось звать меня домой, а я не шла, порою пряталась по каким-то сараям, и бабушка решила серьезно поговорить со мной. Мне было в то время лет 5. Не помню, какие аргументы приводила бабушка, но она сумела убедить меня вести себя хорошо. И чтобы я не забыла об этой договоренности, она предложила мне самой придумать какое-нибудь ключевое слово, которое бы своевременно напоминало о нашей беседе. Я предложила фразу "Где веревочка?", ведь мои подруги не должны были знать, о чем речь. И когда меня было не дозваться с улицы домой, бабушка произносила громко и раздельно: "Где веревочка?", и я послушно бросала подруг и плелась домой. Бабушка всегда была занята, я не помню ее сидящей, сложа руки.

Можно сказать, что отношение к труду как к образу жизни, незаурядность и напористость в достижении цели Дау унаследовал от матери.

Дед Давид Львович Ландау

Родословная Ландау

Мария Львовна Брауде была стоматологом, жила с дочерьми Рахилью и Идой в Ленинграде и умерла в 1970 году в возрасте 97 лет.

Яков Львович Ландау жил с семьей в Риге, где погиб в гетто вместе со всей семьей от рук фашистов во время Второй мировой войны.

Каролина Львовна была стоматологом, вышла замуж в Баку за врача Владимира (Зеева) Вейншала и уехала с ним, четырьмя детьми и матерью Фанни (Фейгой) в Палестину в 1922 году.

Самые древние корни родословной получены мною от Тедди Вейншала, внука Каролины

Дед

Давид Львович Ландау (отец Льва Давидовича и мой дед) был старшим сыном в семье.

Он был инженером-нефтяником и занимал крупные посты в The Black Sea and Caspian Sea Stock Company. Эта компания была одной из крупнейших по добыванию, очистке и транспортировке нефти внутри России и заграницу. Дед был достаточно богатым человеком и занимал после женитьбы просторную квартиру из шести комнат. Квартира была в центре города на углу Торговой и Красноводской улиц (теперь улицы Самеда Вургуна и Низами), размещалась на третьем этаже, с балконом, выходившим на обе улицы. Квартира была уютной, и ее часто посещали соученики Сони и Левы. Теперь на этом доме висит памятная доска, свидетельствующая о том, что в этом доме родился академик Ландау. Мама рассказывала, что дед спал очень крепко, и разбудить его было очень трудно, но телефонный звонок он слышал через шесть комнат и вскакивал мгновенно.

Часто семья жила в Балханах, под Баку, где непосредственно находились нефтяные промыслы. Дед много занимался и исследовательской работой. (У меня сохранились оттиски его работ: Д. Ландау. Способ тушения горящего нефтяного фонтана // Вестник общества технологов" (С. Петербург, 1913); Д. Л. Ландау. Основной закон поднятия жидкости проходящим током воздуха (газа) // Журнал Технической Физики, т. 6, вып. 8, 1936; на оттиске авторская надпись: Дорогим Соне-Зигу-Элле на память об авторе предке. 16. 12. 36 Д. Ландау).

Дед был с детства очень одаренным математиком и окончил школу на год раньше срока, однако, вместо золотой медали он получил серебряную, это было наказанием подсказку товарищу на экзамене. Он много занимался с маленьким сыном, особенно математикой (как и со мной впоследствии). Это дало возможность маленькому Леве очень рано проявить недюжинные математические способности

Когда в Баку деда украли бандиты с целью выкупа, они заставили его написать письмо домой. Он написал его так, чтобы бабушка сразу поняла, что письмо написано под давлением. Обращение "Моя дорогая женушка" и подпись он употребил такие, каких никогда не использовал, обращаясь к жене. Бабушка собрала деньги и выкупила мужа. Бандиты везли деда туда и обратно на машине с завязанными глазами, но он считал повороты и запомнил дорогу. И когда следующим украденным был сын известного пианиста, дед помог спасти его и поймать бандитов, точно указав дорогу.

Во время гражданской войны деда арестовали красные, так как в фирме пропали платиновые чаши, ему удалось выйти на свободу только благодаря усилиям бабушки, о чем я рассказала раньше.

В 1929 году он был еще раз арестован, но об этом подробнее в следующей главке.

В советское время семью "уплотнили", в квартире Ландау поселились чужие люди, дети уехали учиться в Ленинград: Соня – в Ленинградский Технологический институт, Лева – в Университет, и в начале 1930-х дед с бабушкой переехали в Ленинград и поселились у Пяти Углов у сестры деда Марии Львовны. Деду было уже за 60, но он продолжал работать дома: он вел инженерные расчеты в нефтяной области и посылал их в канцелярию Молотова, оттуда приходили увесистые конверты с ответами, и расчеты продолжались.

 Летом на даче дед очень любил раскладывать карточные пасьянсы, особенно такие, над которыми приходится много думать. Он добился того, что один из самых сложных получался у него почти всегда. Бабушка часто пыталась ему посоветовать, куда положить карту, но дед сердился и предпочитал думать сам.

Когда началась война, перед мамой встала дилемма: уехать на Урал, где ее группа проектировала завод по производству двуокиси титана, и вывезти меня из Ленинграда, но при этом бросить папу и деда, который только что потерял бабушку, или остаться с ними и отправить меня одну в эвакуацию. Фактически именно дед уговорил маму, что она должна ехать, чтобы в первую очередь спасти ребенка. Потом папа привез деда к нам, в Челябинск, и мы были вместе до самой его смерти.

Дед посвящал мне много времени и внимания. Он учил меня математике . До сих пор мне никто не может объяснить правила, которые он придумал для проверки правильности перемножения чисел. Он со всеми подробностями помнил Библию и рассказывал ее по кусочкам мне и моему приятелю по средам и пятницам. Остальные дни недели были жестко подчинены его расчетам в области нефтяной промышленности, которые он не прекращал и во время войны.

Дед убежденно верил, что если в каком-нибудь государстве начинают преследовать евреев, то это государство непременно должно погибнуть, Может быть, это была одна из причин, по которой он твердо верил в победу над фашистами.

Дед любил Лермонтова и часто читал мне наизусть "Выхожу один я на дорогу" и "Когда волнуется желтеющая нива". Выше всех произведений он ценил шекспировского "Короля Лира", но я была слишком юной, чтобы он мог объяснить мне, почему он считает именно эту вещь столь великой и мудрой.

Дед очень любил музыку, в отличие от своих столь немузыкальных деток. Он рассказывал мне, как однажды ему крупно повезло. Будучи студентом, он мечтал попасть в Ла Скала и купил самый дешевый билет. Билет был так дешев потому, что сцену заслоняла огромная люстра, и увидеть что-нибудь было просто невозможно. Однако, в этот день люстру по каким-то причинам сняли, и дед был в полном восторге оттого, что мог не только слушать, оперу, но не видеть сцену. К сожалению, какую именно оперу он смотрел, я не запомнила.

Дед был человеком очень спокойным и сдержанным, но очень упрямым и обидчивым. Как-то после ссоры с ним мама сказала: "Ну все, иду извиняться". "Мама, почему? Ведь он же неправ", – спросила я. "Зато он старше и он – мой папа!". Такой урок уважения к старшим и способности к компромиссу я получила в детстве.

Дау присылал деду (не без маминой подсказки) ежемесячно денежные переводы из Казани с короткими записочками, чему дед очень радовался.

Думаю, что от отца Дау унаследовал его блестящие математические способности, холодный ум и… упрямство.

Я была девятилетней девочкой в 1943 году, когда у него случился инсульт, и его забрали в больницу, где я видела его в последний раз, с трудом упросив доктора пустить меня к нему. Я принесла ему пшенную кашу с повидлом, что было редким лакомством во время войны, покормила его с ложки, он не мог говорить, но смотрел на меня все понимающими глазами и, видимо, прощался со мной.

Дау и арест отца

Как уже упоминалось, в 1991 году в журнале “Известия ЦК КПСС” N 3 за 1991 год стр. 134-157 под заголовком "Лев Ландау: год в тюрьме" были опубликованы материалы уголовного дела по обвинению Л. Д. Ландау в антисоветской деятельности. В этой публикации содержатся “Протокол допроса Ландау Льва Давидовича”, “Личные показания Ландау Л.Д. ”, “Справка” и другие документы, касающиеся ареста академика Ландау в 1938 году.

Из “Протокола допроса” следует, что на “сближение с антисоветской группой физиков” Ландау толкало “недовольство и озлобленность, вызванная арестом его отца Д. Л. Ландау”. В этом же “Протоколе допроса” со слов обвиняемого записаны сведения об его отце Давиде Львовиче Ландау: “До революции отец служил инженером в одной из нефтяных компаний в Баку. В 1930 году, когда я находился за границей, отец был арестован и вскоре осужден за вредительство в нефтяной промышленности к десяти годам концлагеря”. Эти сведения об аресте отца используются дальше в деле как непреложный и не требующий доказательств факт.

Молодой Ландау

Так, на странице 153 в “Справке” говорится: “ЛАНДАУ признался в том, что будучи озлобленным арестом своего отца – Давыда Львовича ЛАНДАУ – инженера, осужденного в 1930 году за вредительство в нефтяной промышленности на десять лет заключения в лагерях (впоследствии был освобожден), в отместку за отца примкнул к антисоветской группе, существовавшей в Харьковском физико-техническом институте”. Правда, в “Справке”, в отличие от “Протокола допроса”, выясняется, хотя и в скобочках, что отец был ОСВОБОЖДЕН. Как же так? Ведь за вредительство, да еще в нефтяной промышленности и расстрелять могли бы.

Об аресте отца повторяется и в “Постановлении об освобождении” на с. 155, а также в очень краткой “записке внутреннего содержания”, не вошедшей в публикацию “Известий ЦК КПСС”: “Отец-инженер, обвинялся по вред. процессу 30-31 гг., осужден, был освобожден”. (Опубликовано Г.Е. Гореликом, “Природа” N 11, 1991)

Следует, однако, особо отметить что в “Личных показаниях Ландау Л.Д.”, написанных собственноручно, нет ни единого слова об аресте Давида Львовича.

Факт контрреволюционной деятельности отца стал неотъемлемой частью биографии академика Ландау, “пятно” сохранилось до конца его жизни и сыграло немалую роль в настороженно недоверчивом отношении к нему со стороны властей и КГБ.

 Теперь документально подтверждено, что за Л. Д. Ландау велась непрерывная слежка как с помощью завербованных агентов из людей, с которыми он общался, так и посредством подслушивающей аппаратуры. 20 декабря 1957 года (со времени ареста и освобождения Ландау прошло почти двадцать лет) заведующему Отделом науки ЦК члену-корреспонденту АН СССР В. А. Кириллину по его запросу под грифом “Совершенно секретно” была направлена из КГБ «Справка» по материалам слежки за академиком Ландау (опубликована в журнале “Исторический архив” N 3, 1993, под заголовком "По данным агентуры и оперативной техники...").

В самом начале, в исходных данных, наряду с датой рождения и местом работы, сообщается: “Ландау родился в семье инженера. Отец его в 1930 году арестовывался за вредительство, о чем Ландау скрывает”. (За грамотность работников КГБ автор не отвечает).

Так что же скрывает Ландау?

Этот вопрос меня озадачил, потому что я никогда не слышала об аресте моего деда, за контрреволюционную деятельность. Я решила провести небольшое расследование и отнесла запрос в ленинградское управление КГБ. Примерно через месяц пришел ответ.

“Уважаемая Элла Зигелевна! Проверкой, проведенной по архивным материалам УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области и информационного центра ГУВД Ленгорисполкомов, данных об аресте Вашего деда ЛАНДАУ Давида Львовича не обнаружено. Начальник подразделения А. Н. Пшеничный”.

Так как я точно не знала в каком году Давид Львович и Любовь Вениаминовна переехали из Баку в Ленинград (возможно, в 1930-31 гг. они еще были в Баку), то я обратилась в КГБ города Баку с тем же запросом. Через некоторое время из Министерства национальной безопасности Азербайджанской республики пришел ответ:

“Уважаемая Элла Зигелевна ! Ваш дед Ландау Давид Львович, 1866 года рождения, проживавший в гор. Баку по адресу: улица Красноармейская, дом 17 и работавший инженером-технологом “Азнефти” был задержан в марте 1929 года Экономическим отделом АзГПУ по обвинению в незаконном содержании золотых монет дореволюционной чеканки. Деньги были обнаружены при обыске в тайнике квартиры Вашего деда. Давид Львович себя виновным в нарушении валютных операций не признал, а найденное золото объяснил как свое сбережение с дореволюционного времени. Также сообщаем, что Коллегия АзГПУ от 5. 09. 29 г. решила выдать Ландау взамен обнаруженных золотых монет совзнаки по номинальному курсу того дня, а Вашего деда освободить.

Других данных о судьбе Ландау Д. Л. в архивном деле не имеется. Начальник отдела Ш. К. Сулейманов”.

 Так вот “о чем скрывает Л. Д. Ландау”, вот оно “контрреволюционное” дело ! Куда же делся приговор к десяти годам концлагеря? Ясно, что хранение собственных денег, хотя и “в золотых монетах дореволюционной чеканки” на такой приговор не тянет, и понятно почему он был “впоследствии освобожден”. (Это была часть общегосударственной кампании по изъятию золота и драгоценностей). Все это означает, что никакого ареста за вредительство НЕ БЫЛО.

Но, интересно, что кое-что Ландау все-таки пытался скрыть. Что же? Когда при аресте он заполнял анкету, в пункте 14 «Состав семьи (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса и род занятий)» он написал: «Мать – Любовь Вениаминовна Ландау, отец – Давид Львович Ландау, адрес – Ленинград, Рубинштейна 19, кв. 41, сестра – Софья Давидовна, Ленинград, Загородный 21, кв. 48, учащаяся». А правильный адрес его родителей – Рубинштейна 39, кв. 41. Может быть, он забыл? Навряд ли. Ведь он уже много лет жил в Харькове и Москве и писал им, а, значит, помнил адрес (запоминал он сразу и навсегда). Дальше, «сестра – учащаяся», а Софья Давидовна (моя мать) уже много лет работала после окончания Технологического института. Так зачем? С учащейся, какой спрос, ведь даже не самостоятельный человек. И адрес родителей чуть-чуть перепутал, значит, может быть, не сразу доберутся...

Я вижу в этих небольших «описках» попытку отвести беду от самых близких. Честь ему и хвала за то, что в таких нечеловеческих условиях подумал об этом.

Дау и я

Дау был не просто близким и родным для меня человеком, он сыграл очень большую роль в моей жизни, в выборе специальности, в формировании характера. С юности физика привлекала меня как наука, которая может объяснить непонятное, вскрыть тайную суть явлений. Конечно, моему желанию стать физиком способствовала не только природная склонность к точным наукам, но и частое общение с Дау, наверное, ореол его славы. Я окончила школу с золотой медалью, бегала на лекции в университет и не колебалась в выборе своей профессии. Мне очень хотелось поступить на Физический факультет Ленинградского Университета, но время для этого было крайне неудачное – весна 1951 года, государственный антисемитизм цвел пышным цветом. Дау, осознававший политическую ситуацию лучше, чем кто-либо, пытался помочь. В июне 1951 года он пишет маме «Дорогая Сонюрочка, разговаривал по поводу Эллочки с Гуревичем, который, оказывается, находится в аналогичном положении, и обещал держать меня в курсе дела. Позвоните ему. Крепко жму руки всем. Лева». После беседы с Львом Эммануиловичем. Гуревичем (преподававшим в то время в Ленинградском Университете) стало ясно, что о моем поступлении на физфак можно забыть. Приехавший на несколько дней из Москвы Александр Иосифович Шальников, (один из лучших физиков-экспериментаторов, его называли королем эксперимента) большой друг Дау и моих родителей, стал уговаривать меня поступить в технический ВУЗ, объясняя, что нельзя прошибить лбом стену, а образование, в конце концов, все равно, где получать, важно, что ты сама из себя представляешь. Я храню очень теплую память об этом очень скромном добром и талантливом человеке, который и в дальнейшем продолжал интересоваться моей судьбой, оказывая на нее немалое влияние. Я подала документы в ЛЭТИ им. В. И. Ульянова (Ленина). Дау немедленно отреагировал на это: "Очень рад за Эллочку, только не вполне уверен, что ее золотой медали хватит. Может быть, мне все-таки следовало бы написать кому-нибудь. Если что-нибудь узнаете, напишите". Узнав, что я поступила, пишет: "Завтра уезжаю, надеюсь, что с Эллочкой все устроилось по ее желанию. Со всяческими приветами. Лева". Почти в каждом коротеньком письме не забывает обо мне: "Жаль, что не удалось повидать вас, в частности Эллочку", (13. 1. 1953 г), "Ждем Эллочку на каникулы" (1955). А когда я стала постарше, получила от него такое поздравление: "Писать не умею, поэтому ограничиваюсь всяческими пожеланиями, в особенности успехов в любви. Беспутный дядя Лева", "Поздравляю Эллочку с благополучным окончанием и желаю ей дальнейших успехов" (1957 г) и "Дорогие друзья, Очень рад, что с Эллочкой все кончается благополучно, так что мы в ее лице получим моего наследника. Крепко целую и жму руки. Лева" – это в 1958 году, когда меня приняли на работу в Институт полупроводников, к Абраму Федоровичу Иоффе. Столь же лестную надпись он сделал на "Статистической физике" Ландау и Лифшиц (издания 1951г): "Будущему преемнику Эллочке с наилучшими пожеланиями беспутный дядя Дау и (подпись Е. Лифшица) Женя Лифшиц", на "Механике сплошных сред" (1953г. издания) авторская надпись Дау: "Дорогой Эллочке для забавы в часы досуга. Авторы (дядя Лева)". В эти названия – "наследник" и "преемник" Дау, конечно же, вкладывал легкую иронию, он слишком хорошо знал себе цену, чтобы сравнивать меня с собой.

Был забавный случай: домработница физика, жившего в соседнем доме, с сыном которого часто играл Гарик (сын Дау), передала хозяину дома, что звонил "гариков папа". Дау очень веселился по этому поводу, рассказал это пришедшему Лифшицу и добавил, с усмешкой поглядывая на меня, что, мол, скоро его будут называть "эллочкин дядя".

Играет в теннис

Серьезных разговоров о физике у нас не было, но он подарил мне свое первое издание "Механики" 1940 года, еще вышедшей в соавторстве с Пятигорским, и я ее честно проштудировала. У Капицы были общедоступные семинары по средам, и на них собирались физики со всей Москвы. Мне посчастливилось побывать на семинаре, на котором выступал Поль Дирак, а Дау переводил с английского, а также услышать только что вышедшего из тюрьмы Тимофеева-Ресовского. Если у меня возникали вопросы, то после семинаров спрашивала Дау дома, и он терпеливо объяснял мне.

Что же касается вопросов любви, замужества, детей, Дау начал "воспитывать" меня очень рано, когда я была совсем девочкой. Он проповедовал свои теории, что надо заводить любовника в 19 лет, а выходить замуж за третьего любовника. Как уж он все это с такой точностью определил – не знаю. Я краснела, бледнела, затыкала уши и даже сбегала от него. Но ни это, ни уговоры мамы оставить меня в покое не могли остановить его. А когда мне исполнилось 19 лет, он просто замучил меня до такой степени, что пришлось придумать несуществующего любовника, чтобы он, наконец, отстал от меня.

Я всегда была достаточно пухленькой и вечно стремилась похудеть. Дау сердился: "Зачем? Известно, что мужчины любят полненьких". "А мне нравятся стройные", – настаивала я. "Ну, знаешь, покупатель лучше понимает, какой товар ему больше нравится". Я рассказала ему, что купалась в Черном море при сильном волнении, и поняла, что не могу выбраться на берег: волна оттягивала, а потом и вовсе накрывала меня с головой, и какой-то мужчина схватил меня на руки и вынес на безопасное место. Самое главное, что заинтересовало Дау, "тиснул" ли он меня, пока нес. Я ответила, что мне было не до этого. На мою юношескую влюбленность в Шальникова, Дау возмущенно реагировал: «И что это все молодые девицы любят Шальникова "без отдачи"?»

Став старше, я поняла, что, что бы он ни утверждал в своих теориях, он учил меня жить счастливо и весело. Про себя он любил говорить, что он "веселый Даука" и старался таким и быть. Теперь я понимаю, что беседы и споры с ним раскрепостили меня, сняли свойственную молодой девушке застенчивость и зажатость.

Когда я училась в 9-м классе, Дау решил заняться моим политическим воспитанием.

Он часто и с удовольствием приводил цитату Ленина "Никто не повинен в том, если он родился рабом, но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и приукрашивает рабство… есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам". Он хотел, чтобы я понимала, в какой стране живу и что вокруг меня происходит, вопреки постоянной лживой официальной пропаганде. Он открыто назвал наш социалистический строй "фашистским". Я сопротивлялась, пыталась возражать, что не все так ужасно, но он объяснял мне, что огромное количество невинных людей сидит в лагерях, и конца этому не видно. Я робко предположила, что Сталин, наверное, не знает, и тогда он просто рассвирепел: "Только что посадили ее дядюшку, а она, видите ли, еще не понимает и во что-то верит", –добивал он меня. «А Сталин как раз и есть главный фашист", – учил он. Все это было ударом для меня, я стояла молча, потрясенная. (Мой дядя, брат моего отца, поэт Моисей Бродерзон, чьи пьесы шли в Государственном Еврейском театре, был арестован в 1950 году, после убийства Михоэлса и разгрома Еврейского театра).

Разговоры с Дау, его воспитание сделало меня другим человеком, я на многое стала смотреть другими, открытыми, глазами. Дау же не мог мне простить моей веры в Сталина, и уже после смерти вождя, представляя меня кому-нибудь из знакомых, говорил: "Это моя племянница Эллочка. Вы знаете, а она любила "Папочку". И этот шлейф долго сопровождал меня.

Прозорливость Дау в политических событиях всегда удивляла. Смерть Сталина в марте 1953-го привела многих окружающих меня людей в состояние пессимистического ожидания. Только Дау, единственный из моих близких, радовался откровенно и повторял без конца: "Мы еще увидим небо в алмазах".

Деньги

Дау никогда не был жадным и всегда был рад доставить кому-то удовольствие, если это могли сделать деньги. Однако, у него имелись выработанные правила и теории, которым он подчинялся и в отношении денег. Так, у него было расписано в процентах, как он собирается распределять свои доходы. Семьдесят процентов всех доходов (а не шестьдесят процентов, как пишет Кора) он отдавал жене на хозяйство, 30 % оставлял себе. Из них 10 % посылал маме с очень милыми записочками. Вот некоторые из них:

"Дорогая Сонюрочка, Гарик еще на даче, но скоро вернется. Возможно, скоро буду в Ленинграде, но еще толком не знаю. Привет Эллочке и Зигушу. С наилучшими пожеланиями. Лева. октябрь 1950 г"

"Дорогая Сонюрочка. Очень хорошо отдохнул на юге и сейчас чувствую себя гораздо лучше. В Ленинграде буду, по-видимому, в начале апреля. Крепко жму руки Эллочке и Зигушу. Лева. . 16/II 53 г. "

"Дорогие мои, у нас все слава богу в порядке. Надеюсь, что у Вас тоже. В начале апреля обязательно буду в Ленинграде, так что скоро увижу всех вас. Крепко целую. Лева. 17/III 53 г."

 Записки писал собственноручно и каждый месяц сам отправлял деньги по почте. Если его доходы уменьшались, то соответственно в процентах уменьшались и посылаемые суммы.

Соня, Лева, Зига. Ленинград, конец 1920-х - начало 1930-х

Знаю, что ежемесячно он отправлял деньги физику Румеру, находившемуся в ссылке. И Румер был не единственный. Остальное оставлял себе, по его выражению, "на разврат"

В основном это уходило на такси, подарки и всякие мелочи. Лишь одна из его немногочисленных дам по прозвищу "Пупсик" оказалась достаточно алчной, получив от него холодильник и другие крупные подарки.

Были всякие смешные истории. Например, Кора купила ковер, положила его в кабинет Дау. Считалось, что это расход на "на разврат". И она потребовала с него дополнительные деньги за ковер. Ковер полежал немного у Дау в кабинете, затем Кора сказала, что то ли у Гарика холодно, то ли что-то еще, и забрала ковер. Но тут Дау взбунтовался и потребовал вернуть деньги обратно. Должен быть порядок.

Когда Дау приезжал в Ленинград, он время от времени водил меня с мамой в ресторан. Мама особенно любила эти походы с ним. Дау обычно не скупился на чаевые, но счет проверял всегда, причем делал он это моментально, не успевал счет коснуться его рук. Если счет оказывался завышенным – чаевых не давал совсем и указывал официанту на ошибку, а нам говорил: "Не люблю, когда меня обманывают".

Или еще пример. Дау как академик мог получать вновь изданные книги в академическом магазине. Эти книги просто так было невозможно достать. Он давал моему папе списки, и папа отмечал, что из этих книг он хотел бы иметь. Дау покупал их для него, папа был очень доволен. Но самое смешное, что Дау вычитал мизерную сумму, которую стоили книги, из тех денег, которые посылал нам. Папа только плечами пожимал и ничего не мог понять. Ведь он знал, что Дау денег не жалеет, и что нам его никто не просил посылать деньги – это была целиком и полностью его инициатива.

С матерью и отцом. Ленинград, конец 1930-х

Однажды я поставила Дау в неловкое положение. Будучи студенткой, приехала к нему на зимние каникулы и попросила его взять мне обратный билет в общий (некупейный) вагон: в это время ехали студенты, и мне там было веселее. Тогда было невозможно купить билеты в кассе, и Дау обычно заказывал мне билет через хозяйственного администратора Академии Наук, весьма важного и вальяжного дядю. Дау был очень озадачен: "Как же я буду такое просить? Ведь он подумает, что я жалею для тебя денег". Но, тем не менее, он отнесся уважительно к моему пожеланию, а не сказал: "Поедешь купейным, иначе мне заказывать неловко".

Мне кажется, что Дау было трудно обращаться с деньгами, он был очень непрактичен и не понимал, что чего стоит, а разбираться в этом ему было неинтересно. Как-то во время моего пребывания упал телефон (по-моему, это я разбила его). Дау очень расстроился: "Что же теперь делать?" Он выглядел так беспомощно и смотрел с недоумением. Со свойственной мне практичностью – я сообразила: "Да позвони в институт!" (Благо, институт находился в том же дворе.) Дау позвонил, и ему сказали, что механик сейчас придет. На лице Дау появилась улыбка, но тут же погасла. В чем дело, я поняла только тогда, когда он хитро улыбаясь, сказал: "А теперь ты будешь решать, сколько ему нужно дать на чай".

Женщины и семья в жизни Дау

Дау придавал большое значение женской красоте и самим женщинам, правда, не столь большое, как об этом говорили, и как раздувал эту тему он сам. Он сам очень много говорил о женщинах, классифицировал их по внешности (как же Дау и без классификации?)

Он говорил, что женщины бывают красивые, хорошенькие и интересные. У хорошеньких нос слегка вздернут, у красивых нос прямой, а у интересных носы всех прочих форм. Для некрасивых женщин, кажется, это были 4-й и 5-й классы, им были придуманы такие названия: "Выговор родителям" для 4-го класса и "За повторение – расстрел" – для 5-го класса.

Идя по улице, он мог вдруг выбросить вверх два или четыре пальца – этим он сообщал собеседнику класс идущей навстречу женщины. В общем, шуму по поводу окружающих женщин и их внешних данных всегда было чрезвычайно много.

У него даже был разработан целый план, как отделаться от пристающей незнакомой девицы. А именно, следует задать вопрос: "Замужем ли вы?" Если ответ "Нет", то следующий вопрос: "Есть ли у Вас дети?". Предполагается, что девица тут же ретируется. Если окажется, что девица замужем, то следует тот же вопрос "Есть ли дети?" Если есть, то надо спросить: "А от кого?" – девица отстает. А если детей нет, то следующий вопрос: "Как Вам это удается?" Я думаю, что для современной девицы, выросшей в условиях открытого обсуждения самых острых тем, Дау пришлось бы разрабатывать совсем другие вопросы.

Вслед за классификацией следовали теории, а далее эти теории следовало осуществлять на практике. Основной тезис заключался в том, что человек во что бы то ни стало должен быть счастлив и сохранять личную свободу. Более всего он боялся потерять свою независимость и часто дразнил преданных мужей "подкаблучниками". На всех углах всем знакомым и ученикам он объяснял, что измены в браке необходимы, так как от этого, как он полагал, брак становится только прочнее. Мне он сообщил, что любил Кору 14 лет, что мало кто может похвастаться таким большим сроком, а все потому, что он следовал своим теориям.

Дау считал, что родителям необязательно жить вместе с маленькими детьми, и в будущем можно будет отдавать детей в какие-то учреждения, подобные хорошему детскому саду, где детям было бы хорошо и интересно, а родители брали бы их домой, когда им этого захочется. Никакие мои доводы, что это неправильно, не могли разубедить его. Впрочем, теперь я думаю, что богатые люди раньше всегда поручали детей кормилицам, нянькам, а потом гувернанткам, а сами общались с ними по мере желания или необходимости.

В юности он был очень застенчив и катастрофически боялся женщин.

Кора была первой женщиной, которая, по выражению моего папы, "изнасиловала" его (ему было 27 лет, и в науке он уже достиг очень многого). Довольно долго Кора оставалась его единственной женщиной, но уже тогда, не имея никакой другой женщины, он говорил ей: "Фундаментом нашего брака будет личная свобода". Он страшно боялся потерять свою свободу.

Разговоров о женщинах и любви было чрезвычайно много, но в действительности, я думаю, хватило бы пальцев обеих рук, чтобы пересчитать всех его любовниц. В основном это не были случайные связи, они длились по нескольку, а иногда и по многу лет. То есть, связей у него было навряд ли больше, чем у среднестатистического мужчины. Но т. к. он вел бесконечные разговоры о женщинах, и всячески пропагандировал супружеские измены, то казалось, что он меняет любовниц, как перчатки.

Могу привести несколько примеров его разговоров и поведения. Так, он заявил одному диссертанту, что приедет в Ленинград оппонировать его докторскую диссертацию, только если для знакомства с ним будет найдена подходящая дама. Бедный диссертант, чрезвычайно скромный и уже не молодой человек, носился по городу и обзванивал знакомых, пытаясь выполнить заказ. Наконец, нашли какую-то даму по имени Муза, но Дау едва взглянув на нее, скривил физиономию, так что знакомство не состоялось, но защита диссертации прошла успешно. Он любил повторять, что завидует физику Марку Корнфельду, который якобы имеет большой успех у всех официанток.

Как-то придя к нам и обнаружив у меня в гостях моего поклонника, тоже студента, стал очень настойчиво уговаривать моих родителей идти в кино с ним тотчас же, недвусмысленно намекая, что нас надо оставить одних. Мне было тогда лет 17-18, и я была девицей достаточно строгих правил, так что я стала первой его отговаривать. Он еще некоторое время продолжал настаивать, но потом успокоился, и мы все мирно посидели дома.

У Дау были такие маленькие и беспомощные руки, что с трудом удерживали фотоаппарат, и очень гладкие ладошки. Он говорил, что это они созданы для того, чтобы ласкать. Дау уверял, что женщине требуется только красота, (ну и чтобы не была "бревном" в постели) – все остальное необязательно. Следуя своим теориям, он взял в спутницы жизни очень красивую в молодости Кору. (Рассказывали, что какой-то работяга, выйдя из института и увидев идущих рядом цветущую и пышнотелую Кору и щуплого сутулящегося Дау, сказал: "Такая баба и зря пропадает"). К сожалению, красота постепенно увядает, а что же остается? Общих интересов у них не было, каких-то бесед между ними, кроме самых злободневных разговоров, я тоже не припоминаю. Обычно я гостила у них во время зимних каникул. Каждое утро мы с Дау спускались к завтраку со второго этажа, где обитали мы оба (я жила в маленькой комнате возле его кабинета, служившего ему одновременно спальней). Дау садился на свое место, сразу раскрывая газету, начинал есть. "Даунька, будет ли война?" – спрашивала Кора. "Нет, Коруша", – отвечал Дау, не отрываясь от газеты. Этот вопрос Кора задавала каждое утро и каждое утро получала тот же самый ответ. Говорить им явно было не о чем, да и ему это не было нужно.

Голова его была, как правило, занята другими мыслями, а когда он хотел поговорить "за жизнь", то находил более интересного собеседника.

Как-то мы с мамой сидели в кабинете Дау и живо обсуждали с ним Фиделя Кастро и революцию на Кубе, о чем тогда писалось во всех газетах, и имя Фиделя было у всех на слуху. В этот момент в комнату вошла Кора и спросила, услышав разговор:

"А кто такой Фидель?" "На собрании узнаешь", – сказал Дау не слишком любезно.

После ухода Коры мама спросила, почему он так ее отрезал и ничего не объяснил ей про Фиделя. "Она же партийная", – сказал Дау спокойно. – "Вот, пусть ей там и разъясняют".

Дау выбрал в жены красивую женщину и воспитал ее в своих теориях свободы и свободной любви. Она поначалу сопротивлялась его свободе и его теориям, ей хотелось простого мещанского счастья, она "бузила", как он выражался, но он был настойчив, припугнул ее разводом, и, в конце концов, она решилась жить так, как он хочет. Требуя свободы для себя, Дау считал безусловным соблюдение таких же правил для своей жены. Однажды вечером я вернулась из театра, Дау встретил меня, хитро улыбаясь. "Скорей, скорей пошли, посмотришь на кориного мальчика". Едва дав мне раздеться, он потащил меня на кухню, где за столом вместе с Корой сидел довольно видный мужчина, по имени Николай, говорил он басом, растягивая слова и любуясь собой и своим голосом. "Ко-о-ра" – басил он время от времени. Это был, как мне показалось, любимец женщин, уверенный в себе и в том, что он им нравится. Когда мы вышли, Дау потащил меня в кабинет и с нетерпением стал расспрашивать о моих впечатлениях. Мне даже показалось, что он как бы хотел похвастаться, вот мол, какого мальчика Кора оторвала. Так как фатоватые и самовлюбленные мужчины мне совсем не нравятся, то не понравился и этот, но обижать Дау не хотелось, и я ответила уклончиво.

Итак, Кора согласилась на условия Дау – свободная жизнь, свободная любовь.

Может быть, это ей и не нравилось, но зато обеспеченная жизнь, великолепная двухэтажная пятикомнатная квартира, дача, бриллианты, домработница и, конечно, имя знаменитого человека, академика. Пожалуй, только о любви тут речи не было.

Фактически она стала его экономкой за 70% его доходов, которыми она могла бесконтрольно распоряжаться, даже не слишком заботясь о гардеробе мужа. Когда Дау приехал в Ленинград плохо одетый, пришлось тащить его в универмаг, чтобы купить новое взамен старого, рваного. Мама не выдержала и устроила ему выволочку (все-таки старшая сестра, хоть и всего на 1,5 года старше), сказав: "Если так, то, может быть, тебе завести экономку, она, по крайней мере, будет следить за тобой". "Экономка ведь и обворовывать станет", – отнекивался Дау. "Больше, чем на 70% не обворует", – парировала мама, намекая на те 70%, которые он отдавал Коре. По-моему, это был единственный раз, когда Дау было нечем крыть, и его слово не было последним в споре. В следующий приезд мамы в Москву Кора показала ей несколько новых костюмов, висящих у Дау в шкафу, так что выволочка подействовала.

Лев и Соня Ландау, Зигуш Бродерзон, Давид Ландау. Ленинград, начало 1930-х

В результате ли того, что Кора согласилась жить с Дау на его условиях, или же она была такой изначально, отличительной чертой ее характера стала жадность, я бы даже сказала, патологическая жадность. Доходило до смешного: как-то Кора принесла домой огромную сетку с апельсинами (тогда их еще приходилось доставать, а не просто покупать) и, увидев меня, сказала: "Эллочка, вы меня извините, но апельсины у меня только для Гарика и для Дау". Мне ничего не оставалось, как вежливо согласиться. Но самое неожиданное для меня произошло вечером. Когда я ложилась спать, вдруг в комнату, где я остановилась, пришел Дау и принес половинку от своего уже очищенного апельсина. Я была не просто тронута, я была потрясена: Дау не только заметил (а он никогда не замечал, кто и что ел, но и сам не мог рассказать, чем его кормили в гостях), но и подумал, что надо поделиться своим апельсином. Это было так на него не похоже, а для меня это внимание было ценнее многих подарков, которые я получала в своей жизни.

Что же касается семейной жизни Дау, я думаю, она и показала, что его теории в применении к реальной жизни дали плачевный результат. Стоит ли так удивляться, что жена больше полутора месяцев не приходила в больницу к находящемуся в тяжелом состоянии мужу, что отказалась дать деньги на лекарства. Деньги были основной ценностью ее жизни. Не знаю, понял ли Дау, что одной красоты для жены недостаточно, и что автокатастрофа стала не только крушением его жизни, но и показала несостоятельность его теорий, касающихся семейной жизни.

Ссора

Никогда нельзя было заставить Дау делать то, что он не хотел. Большая ссора между ним и мамой произошла в начале 1944 года.

Папа был переведен со своим институтом из Свердловска в Москву, а мы с мамой продолжали ютиться в одном из холодных летних домов, которые продувались насквозь, голодные и с постоянно обмороженными руками и ногами. Папин институт должен был снять для нас жилье, но комната все не находилась. И мама, после очень долгих колебаний, решила написать брату, чтобы он приютил нас на время. В ответ пришла телеграмма, текст которой я помню наизусть: "Совершенно невозможно мева". (Почему Мева вместо Лева – это уже на совести тогдашних телеграфисток, но почему-то запало в мою память). Мама обиделась смертельно и, так как она и сама была из упрямой семейки Ландау, то отношения были прерваны навсегда. Она только сказала: "Если для него важнее развлекаться с девушками, зная, что сестра и ее дочь голодают и холодают, то брата у меня больше нет". Хотя мама и была для Дау очень близким человеком, даже она не понимала, насколько для него важно делать то, что он хочет в данный момент.

Через некоторое время нам все-таки удалось перебраться в Москву. Какие-то робкие попытки к примирению Дау делал, узнав, что мы в Москве, но мама была тверда: "Нет! нет! и нет!".

В гостях у сестры Сони. Ленинград

Но примирение все-таки состоялось, хотя и не так просто. В Ленинград в очередной раз приехал Миша (Михаил Адольфович Стырикович, теплоэнергетик, академик), очень большой друг отца, да и вообще нашей семьи с поручением от Дау добиться, чтобы мама смилостивилась. В этот момент Дау получил Сталинскую премию за работы по теории фазовых переходов и теории сверхтекучести. Часть денег вместе с покаянным письмом он прислал маме с Мишей Стыриковичем. Уламывать маму пришлось долго, а деньги были скорее отягчающим, чем смягчающим обстоятельством, но, в конце концов, мама сдалась, видимо, и ее очень тяготила эта ссора. Привожу здесь письмо Дау:

"8/III/46

Дорогая Сонюрочка.

Не вздумай, пожалуйста, бузить по поводу денег. Мне очень хочется доставить тебе хотя бы небольшое удовольствие. Мои дела неважны что-то все болею, хотя и легкими, но противными болезнями. Не пишу тебе только из-за общего отвращения к писанию, но имей в виду, что отношусь к тебе гораздо лучше, чем ты думаешь. Горячий привет Эллочке.

Твой беспутный Лева

Буду рад тебя видеть у себя в Москве, если сможешь вырваться и пожить у нас"

Надо знать Дау, чтобы понимать, как нелегко и непросто ему было написать такое письмо, где проступают его настоящие чувства. Мама написала ему письмо, в котором она благодарила за деньги. Само письмо означало, что отношения восстановлены.

Шостакович

Через четыре месяца после покаянного письма мама получила записку следующего содержания:

"7/VII 46

Сонюрочка милая,

Никак не могу собраться написать тебе. Ей Богу, это не от хамства, а просто никак не получается (ведь ни с одной живой душой не переписываюсь).

Кора на днях должна разродиться. Я чувствую себя в последнее время несколько лучше, но все-таки не очень хорошо.

Посылаю тебе блузочку для Эллочки и чулки для тебя. Принесет их тебе Нита Шостакович жена Шостаковича, очень милая женщина.

Не сердись на блудного брата. Горячий привет Эллочке. Сообщи, пожалуйста, когда точно ее день рождения.

Крепко целую

Лева

P. S. Большое спасибо за милую записку (которой мама ответила на покаянное письмо Дау, см. главу "Ссора". – ЭР). Не относись к моим подаркам с такими сомнениями. Пойми, что просто большое удовольствие для меня сделать вам что-либо приятное.

 P. P. S. Меня выдвинули в академики в шести местах, но что из этого выйдет, к сожалению, не вполне ясно.

P. P. S. Кора всячески кланяется. Сейчас она еле жива".

Нужно пояснить, что Нита Шостакович была физиком, – отсюда и знакомство Дау с Шостаковичами.

Нита Шостакович не смогла приехать. Вместо нее приехал сам Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Он позвонил нам и пригласил придти в гостиницу "Европейскую", где он остановился. Мы с мамой очень волновались, все-таки идти на встречу с таким великим композитором. Мы приоделись, насколько это тогда было возможно, и отправились в "Европейскую". Прежде чем постучать мы в нерешительности постояли перед дверью. Навстречу нам шел очень приятный смущающийся человек. Это и был Дмитрий Дмитриевич. Он передал нам приветы и посылочку от Дау. Это был необычайно застенчивый человек, погруженный в себя и испытывающий неловкость от общения с новыми людьми.

Попытки мамы вызвать его на разговор оказались неудачными: он на все вопросы отвечал коротко и однозначно. Мы поблагодарили его, пожали ручки и удалились. Выйдя, мы еще долго молчали под впечатлением встречи с этим молчаливым и застенчивым человеком. Как-то не верилось, что под такой внешностью прятался композитор и человек огромной силы.

Дау был совсем другим – простым и общительным, его всегда интересовали люди и все окружающее. Что ж, гении, по-видимому, бывают совсем разными.

Память

Память у Дау была удивительной. Помню, как-то он сказал, что назавтра должен прочесть доклад о Парижской коммуне. Это было время, когда всех заставляли участвовать в политсеминарах, мама несколько лет подряд "изучала" IV главу "Истории ВКПб". Я с ужасом спросила: "И ты еще не готовился?" Он спокойно ответил: " А зачем? Ведь я же это знаю". То, что было им однажды усвоено, уже сохранялось навсегда.

Со слов мамы знаю, что перед поездкой в Англию он учил английский самостоятельно всего один месяц, а потом поехал в Англию и там мог вполне прилично объясняться по-английски. Немецкий и французский знал с детства, немного знал датский после работы у Нильса Бора. Позднее и по-английски говорил совершенно свободно. Я была на семинаре, где он блестяще переводил Поля Дирака. Дирак разделил выражение, стоящее в скобках на два и назвал их "брэ" и "кэт" ( bracket по-английски значит скобка). Дау тут же, не задумываясь, перевел это как "ско" и "бка".

Даже после аварии "дальняя" память, т. е. то, что, происходило давно, он помнил прекрасно. Мы вместе, как бывало раньше, читали стихи, я начинала – он тут же без запинки продолжал. Читали то, что он любил: стихи Константина Симонова, Некрасова, Гумилева, "Королеву Элинор" – английскую балладу в переводе Маршака. А под конец он читал мне стишок по-датски, который помнил со времен пребывания у Нильса Бора в Дании.

Когда он еще лежал в больнице Академии Наук на Ленинском проспекте, мы гуляли с ним по садику больницы. Я пыталась отвлечь его от разговоров о больной ноге и переключилась на другую тему. Я рассказала ему, что накануне смотрела фильм Стенли Крамера "Пожнешь бурю", и сожалела, что нам нельзя посмотреть его вместе, т. к. фильм мне очень понравился. "О чем он?" – спросил Дау. Я с увлечением стала рассказывать ему содержание, но едва я сказала, что в фильме рассказывается об "обезьяньем процессе", что я не помню точно, где в Америке это происходило, как Дау тут же выпалил: "Город Дайтон, штат Огайо, 1925 год" – я была поражена.

О работе

Часто во время разговора у Дау становились "отсутствующие" глаза, он смотрел мимо меня, куда-то в пространство. Он еще говорил со мной, но уже уходил в себя, потом выдавливал каким-то бесцветным голосом: "Иди… иди... потом…", и я быстро уходила к себе в комнату. Было такое чувство, что он всегда был где-то там, в своих мыслях и расчетах и лишь на некоторое время спускался оттуда. Иногда, сидя у нас или в гостях, он хватался за клочок бумаги, иногда даже обрывок газеты и быстро, быстро что-то писал на нем.

По утрам, сразу после завтрака, он вприпрыжку бежал в институт, обычно без пальто, благо надо было только двор перебежать. Днем к нему приходил Евгений Лифшиц, и из-за закрытой двери кабинеты были слышны громкие споры. Лифшиц уходил через пару часов раскрасневшимся и возбужденным.

Лев Ландау с племянницей Эллой. Ленинград, 1950

Как-то по телевизору я видела интервью с известным альтистом Юрием Башметом. Его спросили: "Часто ли вы думаете о музыке". Он ответил: "Я думаю о ней всегда. Вот сейчас я разговариваю с вами, а в моей голове – музыка". Наверное, для всех талантливых творческих людей – творчество основа жизни и постоянных мыслей.

Дау сам трудился очень много, хотя не всегда это было видно, и требовал того же от других, во всяком случае, от своих учеников. Перефразируя Энгельса "труд создал человека из обезьяны", он любил повторять, что если человек не будет трудиться, то у него снова отрастет хвост, и он полезет на дерево. Я слышала, как он говорил одному из ленящихся, по его мнению, аспирантов: "Кажется, у Вас уже растет хвост".

Когда аспирант не мог сам найти тему для работы, Дау говорил: "Я – золотая яблоня, но меня нужно потрясти, чтобы упало золотое яблочко". Имелось в виду, что надо с ним вести активные разговоры, тогда и появятся идеи. Мне было очень смешно наблюдать ситуацию, когда приезжали "чужие" физики из Харькова, Киева или еще откуда-нибудь, а московские сотрудники по очереди "дежурили" при разговоре Дау с приехавшими, чтобы он не «навыдавал» им слишком много хороших идей.

 

Племянница Элла

Для Дау ярого приверженца всяческих классификаций было естественно расположить физиков по их значимости. Первый, самый высокий уровень, занимал Альберт Эйнштейн, затем, на пол-уровня ниже, располагались Нильс Бор, Вернер Гейзенберг, Эрвин Шредингер, Поль Дирак и Энрико Ферми и лишь потом, на целый уровень ниже последних, Дау ставил сам себя. В молодости он встречался с Эйнштейном в Берлине, и разговор с ним произвел на Дау большое впечатление. У Нильса Бора, которого он считал своим любимым учителем и крупным физиком-теоретиком, Дау работал в Дании в 1929, и дважды в 1934 годах. Встречи, дискуссии, общение с Вольфгангом Паули, Вернером Гейзенбергом, Полем Дираком и другими крупными физиками, совместная работа с Рудольфом Пайерлсом были очень важны для него и оказали колоссальное влияние в формировании Дау как ученого мирового масштаба. Общение с учениками значило для Дау очень много, и было несомненно стимулом в работе, но не было советского физика, равного ему по уму, знаниям и таланту. Ходили слухи, что он составил классификацию советских физиков, в которой на первое место поставил себя, второе и третье место пустовало, и лишь на четвертом месте оказался самый талантливый из его учеников Исаак Яковлевич Померанчук, или Чук, как его называли в физической среде; затем шли другие достаточно известные физики. Когда мы спрашивали Дау, правда ли это – он, хитро улыбаясь, уклонялся от ответа. Конечно, ему не было равных в его окружении, а он чувствовал потребность общаться и вести дискуссии на равных с физиками мирового масштаба каковым был и он сам. "Железный занавес" напрочь исключал эту возможность: его не выпускали заграницу. Он пытался обратиться к Хрущеву, но даже поездку в дружественный Китай ему не разрешили. Это одиночество в научном смысле он ощущал как трагедию.

Пятидесятилетие

Дау очень грустил по поводу своего пятидесятилетия. 13 января 1958 года он пишет моим родителям: "Неясно будет ли какое либо празднование грустного юбилея. Скорее нет". Узнав, что его ученики и друзья готовят что-то совсем необычное, я отпросилась на работе и отправилась в Москву 22 января в день его рождения. Он вообще считал, что родился в печальный день, который запомнился в истории как "кровавое воскресенье" (5 января по старому стилю 1905 года). Дау обрадовался мне, но был непривычно грустен. Он не хотел, чтобы юбилейный день его рождения отмечался вообще, а если учитывать, какие бывают юбилеи с напыщенными и хвалебными речами, то тем более.

Мы отправились в институт, где должно было состояться празднование. Впереди несся, как всегда вприпрыжку, Дау, я едва поспевала за ним, стараясь идти рядом, и чинно нас сопровождали Кора и ее племянница Майя Бессараб. Уже при входе в институт почувствовалось приподнятое настроение, ощущение праздника. Огромное объявление в раздевалке гласило: "Поздравительные адреса оставлять на вешалке". Это очень понравилось Дау. Он побежал наверх в актовый зал, а я задержалась внизу и увидела такую забавную сценку. Двое из пришедших на празднование (одним из них был Вениамин Левич, а другой, не помню, кажется, кто-то из физиков ИТЭФа), принесли каждый по завернутому в бумагу предмету, напоминавшему длинную палку. Оба в ужасе уставились друг на друга, боясь, что подарки окажутся одинаковыми. Они отошли в сторонку, пошептались и разошлись довольные друг другом. Как потом оказалось, физик из ИТЭФа подарил красивую трость, чтобы Дау мог наказывать нерадивых учеников, а Левич подарил львиный хвост, который Дау, это было уже в середине вечера, радостно пристегнул к себе ремешками и влез на стул, чтобы помахать им и покрасоваться перед всеми.

Атмосфера вечера была настолько праздничной и непринужденной, что Дау быстро развеселился. В начале вечера ведущий Мигдал объявил, что за употребление выражений "великий физик", "основатель выдающейся школы" и подобных этим будут браться штрафы. Затем он сообщил: поздравительных телеграмм пришло столько-то килограммов и граммов по весу, что на десятки грамм превышает вес телеграмм, полученных Шальниковым в прошлом году к его 50-тилетию. Телеграмм читать не стали, кроме одной, подписанной Юлием Борисовичем Харитоном, которому самому недавно исполнилось 50. Звучала она так: "Дау не огорчайтесь! Кому теперь нет пятидесяти, разве какому-нибудь мальчишке". Поздравлявшие по очереди выходили на трибуну поздравить Дау. Он чокался с ним бокалом с вином, а дальше передавал свой бокал "выпивале", роль которого исполняли по очереди его аспиранты, которые надевали при этом красный нос пьяницы. Подарки готовились долго, в них была масса выдумки и любви к учителю.

50-летие. Москва, 1958

Это была шуточная с большим юмором написанная биография Ландау, это были мраморные доски в виде скрижалей, дарованных Господом Моисею, на которых были выгравированы вместо 10 заповедей, 10 основных результатов, полученных Ландау, и масса других не менее остроумных подарков. Я не буду об это писать, т. к. это описано в книге Майи Бессараб. Не были опубликованы карты, фотографии которых у меня сохранились.

От грустного настроения Дау не осталось и следа, он радостно смеялся и веселился вместе со всеми. "Ни у кого не было такого юбилея", – сказал он.

Был ли Дау трусом?

По разным поводам, иногда, стараясь избежать скользких тем, Дау любил повторять "Я - трус, я - трус" с насмешливо-клоунской интонацией. Невозможно было понять, что же он думал на самом деле, и какое понятие он вкладывал в эти слова?

Факты свидетельствуют, что он был свободомыслящим человеком и прекрасно понимал, что живет в тоталитарном государстве, в котором всякая свободная мысль подавлялась и преследовалась. Тем не менее, несмотря на тяжкий тюремный опыт 1938 года, Дау осмеливался говорить с близкими и не очень близкими людьми, прямо и резко выражая свои мысли, и о науке и о политике. В справке КГБ, которая была направлена совершенно секретно академику В. А. Кириллину, заведующему Отделом науки ЦК КПСС в 1957 году (опубликована под названием "По данным агентуры и оперативной техники" в журнале Исторический архив N3 за 1993 год), приводятся собственные слова Дау: "Науку у нас не понимают и не любят, что, впрочем, и неудивительно, так как ею руководят слесари, плотники, столяры. Нет простора научной индивидуальности. Направления в работе диктуются сверху" (1947 год). Говоря о политике Советского правительства во время Венгерской революции 1956 года: "Наши решили забрызгать себя кровью... У нас это преступники, управляющие страной", говоря о советской системе: "... я считаю, что наша система, как я ее знаю с 1937 года, совершенно определенно есть фашистская система". "То, что Ленин был первым фашистом – это ясно". Несмотря на то, что его предупредили, что за ним ведется особая слежка, он продолжал вести подобные разговоры, невзирая на грозящую опасность. Его желание донести до других свои убеждения было сильнее страха.

Даже со мной 16-тилетней школьницей он не побоялся делиться этими крамольными для того времени мыслями. Он открыто заявлял, что Вселенная конечна, хотя это противоречило марксистским взглядам о бесконечности вселенной.

Другой пример: в начале 1950 годов, во время его работы над проектом Атомной бомбы ему полагались телохранители. Некоторые физики почитали это за честь и знак своей значительности. Дау же наотрез отказался от "гавриков", как он их тогда называл. Это был очень рискованный шаг – ослушаться рекомендаций КГБ, который мог привести к непредсказуемым и достаточно суровым для него последствиям. Евгений Михайлович Лифшиц специально приехал в Ленинград попросить мою маму повлиять на брата. "Соня, Вы понимаете, чем все это может кончиться?" – убеждал он маму – "Дау должен согласиться!" Но мама, и, в особенности папа, с мнением которого Дау особенно считался, не поддались на уговоры и чуть ли не единственные из окружения Дау поддержали его решение. Не знаю, сыграла ли роль эта поддержка, но решение отказаться от "гавриков" было непоколебимо. "Иначе я не смогу работать", – заявил он. Было сказано упрямо и окончательно, а упрямства в этой семье было не занимать. "Гаврики" не появились, и Дау продолжал работать. Надо сказать, что работа над Атомным проектом не привлекала его, и он старался свести ее к минимуму. "Разумный человек должен держаться как можно дальше от практической деятельности такого рода", "Если бы не 5-ый пункт (национальность), я не занимался бы спецработой, а только наукой, от которой я сейчас отстаю" – отказаться вовсе – значило отказаться от свободы, а может быть и жизни.

Другой пример. Когда Петр Леонидович Капица попал в немилость, был отстранен от работы и сослан на свою дачу, Дау один из немногих раз в месяц демонстративно отправлялся навестить опального ученого. Для этого требовалась достаточная смелость в те времена, когда впавшего в немилость и даже его родных сразу переставали замечать.

И вот еще пример, много лет Дау помогал арестованному в один день с ним, и находящемуся в ссылке физику Юрию Румеру. Ежемесячно открыто по почте Дау посылал ему денежные переводы. Я об этом узнала случайно, когда при мне к Дау пришел вернувшийся из ссылки Юрий Борисович.

Что же касается Антифашистской контрреволюционной листовки, текст которой приведен в главке «Листовка», то, я думаю, что она была актом чрезвычайного гражданского мужества и гражданской ответственности тех, кто пытался противостоять режиму.

Если Дау и считал себя трусом, то его жизнь и поступки свидетельствуют о том, какие высокие требования он предъявлял к себе.

Национальность Гарика

Моя мама, как и Дау, считали себя интернационалистами. Это означало для них, что нет плохих или хороших наций, а лишь плохие и хорошие люди, причем, широкого спектра внутри каждой нации. При маме нельзя было сказать, например, что все немцы – изверги или что все поляки – лицемеры или что все русские ленивы. Она принимала такие высказывания в штыки и давала резкую отповедь. Дау и мама воспитывались в семье интеллигентов, слышали правильную и литературную русскую речь родителей и жили в многонациональном и терпимом ко всем другим народам Баку. Ни мама, ни Дау не знали и не понимали языка идиш. В детстве оба учили иврит, и во время празднования Пасхи мальчик Лева, как положено, отвечал на четыре традиционных вопроса. Соне эти вопросы не должны были задавать, потому что она – девочка, и это ее ужасно расстраивало. Поэтому для нее делали исключение, чтобы она тоже могла продемонстрировать свои знания иврита и Библии.

Не помню, чтобы мама или Дау когда-нибудь обсуждали, кто еврей, а кто – нет, и когда я вдруг неожиданно узнавала, что Мендельсон или Спиноза евреи и радовалась этому, мама относилась к моим «открытиям» даже с некоторым неодобрением, какая, мол, разница.

Папа же, напротив, проявлял живой интерес к «еврейскому» вопросу. Он вырос в еврейской среде, прекрасно говорил на идиш, вставлял к месту еврейские слова и выражения. А когда переходил на идиш в разговоре со своей матерью и сестрой, то у него, к моему удивлению, появлялся акцент, и он начинал картавить букву «р». И все это тут же прекращалось, как только он переходил на русский.

Невозможно было в мое время, живя в советской стране, не замечать «еврейского вопроса», но не помню, чтобы эта тема обсуждалась специально. Думаю, что Дау и мама вообще не чувствовали бы себя евреями, если бы им постоянно не напоминали об этом. В начале 1950 антисемитизм государственный и бытовой расцвели пышным цветом. В нашей, достаточно близкой Дау семье, происходили грустные события: папиного брата, известного еврейского поэта, посадили после разгрома еврейского театра; папу выгнали с работы, и он нигде не мог устроиться, хотя был крупным специалистом в своей области; да и мне, несмотря на золотую медаль и старания Дау помочь, об Университете пришлось забыть, даже в технический вуз удалось поступить с большим трудом.

Смешно было бы думать, что такой человек, как Дау, не понимал, что творится вокруг. Он считал, что антисемитизм – неотделимая черта фашистского государства, а советский строй он считал именно таковым.

    Когда родился Гарик в июле 1946 года, Дау рассказывал, что Кора хотела, чтобы Гарик носил фамилию Ландау и был русским. Дау встал на дыбы: "Если Ландау – то еврей, а если хочешь записать его русским, то пусть будет фамилия Дробанцев. Это же смешно!", – говорил он, – "сочетание Ландау и русский". Поскольку переспорить его было невозможно, то Кора согласилась, и они сошлись на решении записать Гарика под фамилией Ландау.

Прошло много лет после того разговора: и вот в одно из моих посещений больного Дау уже после катастрофы, Кора была возле Дау и рассказывала мне, как обычно, что его плохо лечат, что врачи списывают все боли в ноге и в животе на мозговые явления. А потом поделилась со мной радостью: «Элла, знаете, какой Гарик у нас молодец: учительница его спросила: ‘Что-то странная у тебя фамилия, наверно, отец нерусский?’. А Гарик ей ответил с твердостью: ‘И отец русский, и дед русский!’». Кора была в восхищении от сына и от того, как он ловко ответил учительнице. Я посмотрела на нее круглыми от удивления глазами и подбежала к лежавшему на кровати Дау: "Как же так? Ведь вы же договаривались, когда Гарик родился, ведь он попал в дурацкое положение" "Не знаю, – ответил Дау, как бы отмахиваясь от неприятного разговора – "Спроси у Коры, наверное, она так решила". Нечего было спрашивать у Коры, все и так было ясно: я бы и сама могла догадаться: когда Гарику надо было получать паспорт (16 ему исполнилось в июле 1962 года), Дау лежал в тяжелом состоянии в больнице после аварии. Кора, естественно, решила вопрос, как ей того хотелось.

Автокатастрофа

7 января 1962 года по дороге в Дубну Дау попал в автокатастрофу. Он ехал ко мне. Он беспокоился за меня, 11 ноября 1961 он написал моим родителям: "Дорогие друзья, что там с Элкой? Зря не спрашивает моих советов!"

Случилось то, что я ушла от мужа, и оказалась в сложном положении. Дау знал об этом, но не от меня – я не звонила и не приезжала в Москву. И он решил ехать в Дубну и посмотреть на все своими глазами, и, может быть, помочь советом, как распутать сложившуюся ситуацию.

Узнав, что он хочет приехать, я позвонила ему в Москву и просила НЕ приезжать, попыталась объяснить, что его приезд может только все усложнить, и загнать меня в еще больший тупик. Он ответил, что подумает, поэтому, когда я узнала, что к вечеру он еще не появился в Дубне, я решила, что он не поехал, приняв во внимание мою просьбу. Но он был, к сожалению, слишком упрям.

Увы, на скользкой дороге его ожидало страшное столкновение с другой машиной. И надо же было, чтобы перед самым столкновением ему стало жарко, он снял шубу и шапку, может быть, это ослабило бы сильный удар. Все отделались легкими ушибами царапинами, и даже яйца в корзине, которые везли в Дубну, остались целы. А Дау получил серьезнейшие переломы и повреждения внутренних органов.

Это случилось 7-го утром. Назавтра первым поездом из Дубны я была в Москве, в 50-й больнице, которая оказалась ближайшей к месту катастрофы. Встревоженные физики толпились внизу, организовав дежурства, делая все, что было в их силах: встречая самолет с лекарствами, привозя врачей для консультаций. Меня как единственную родственницу, появившуюся в больнице, пустили к нему, туда наверх. Я шла, пытаясь успокоить тревожно бьющееся сердце и унять дрожь в руках и ногах. Было очень страшно.

Дау лежал распластанный на высоком столе, почти голый, с трубкой во рту, лицо синюшно-фиолетовое, он дышал шумно с трудом, вокруг стояли врачи. Поговорить с ними не удалось, они просто не заметили меня, я постояла, молча, сдерживая ком в горле, поняла, что надежды мало. Когда я спустилась вниз, меня окружили физики знакомые и незнакомые с расспросами и выражением сочувствия. Кора не пришла, она сидела у телефона дома в ожидании печальных известий.

Я не хочу здесь повторяться и писать, как самолетами привозили лекарства, как непрерывно дежурили физики в больнице, как весь мир спасал Дау – об этом достаточно много написано.

Через день я, вместе с приехавшей из Ленинграда мамой, повторила путь наверх к Дау и к тем, кто боролся за его жизнь. У меня сохранился черновик маминого письма к доктору Сергею Николаевичу Федорову, который не отходил от Дау 6 суток и фактически вырвал его из рук смерти. В этом письме как мне кажется, даны очень точные, я бы даже сказала, глубинные черты Дау, с которым маму связывали с детства не только близкие родственные, но и тесные духовные узы.

Я привожу это письмо целиком.

"23. 02. 1962 г.

Дорогой Сергей Николаевич!

Вам пишет сестра Льва Давидовича Ландау. Зная Ваше более чем хорошее отношение к моему брату, я хочу поделиться некоторыми мыслями и выяснить Ваше мнение. Не бойтесь, я Ваших прогнозов спрашивать не буду. Более или менее я в курсе дел, так как ежедневно звоню в Москву. Знаю, что его собираются 27-го перевозить в Ваш институт.

Понимаю, что он без сознания, хотя легенды о его улыбках и отдельных рефлексах носятся в воздухе. Кроме того, с детских воспоминаний мне известно, что он "мальчик наоборот".

Мои личные дела складываются так, что я могу приехать в Москву примерно на неделю, и мне бы хотелось, чтобы это была та неделя, при которой я могла бы принести ему больше пользы. Мне все время кажется, может быть, только кажется, что если бы я сидела около него, то ему было бы легче прийти в сознание, так как думаю, что, несмотря на то, что мы живем в разных городах, лучше меня его никто не знает, и, пожалуй, я в некоторых отношениях ближе ему, чем его друзья и близкие, так как он принадлежит к людям внутренне очень замкнутым, хотя и внешне очень общительным. Несмотря на всю его знаменитость и чудачества, которыми он славится, он очень стеснительный человек. Кроме того, он очень не любит, чтобы им командовали и ему бы указывали, несмотря на то, что он принадлежит к людям очень непрактичным и пассивным. Он любит ясность во всех вопросах, не склонен к сентиментальности, презирает ее и не любит, когда его жалеют.

По-моему, Вы принадлежите к людям, которые понимают, что в лечении важна не только физическая сторона, но и психическая.

Мне кажется, что если ему упорно разъяснить несмотря на то, что он без сознания, как важно ему прийти в себя, внушить ему уверенность, что он будет говорить, объяснить положение с трубкой и т. д. и т. д., и каждый раз при требованиях объяснить зачем это, мне кажется, что многое можно будет достигнуть.

Кроме того, для его особой индивидуальности слово "без сознания" может иметь разные значения. Что касается моего приезда, то Вы верно уже убедились, что я умею собой владеть, и что в комнате Левы у меня даже голос ни разу не сорвался, поэтому возможно, что некоторую, очень маленькую, помощь в лечении Левы я смогу Вам оказать, хотя бы в том, что он увидит близкое лицо около себя (не обижайтесь на меня за эти дерзкие слова), тем более, что я очень послушная и буду слушаться Вас во всем и ничего не буду делать без Вашего разрешения (в чем Вы могли убедиться в тот мой приезд).

Я сохранила о Вас самые хорошие воспоминания и считаю, что Вы не принадлежите к людям с мелким самолюбием, которые могут обидеться на мое мнение.

Теперь моя большая просьба к Вам напишите мне, когда Вы считаете мой приезд наиболее рациональным, т. е. когда для Левы желательно увидеть около себя лицо близкого ему человека, Напишите хотя бы несколько строк или пошлите телеграмму. К сожалению, у меня сейчас нет телефона (я живу в новом доме), но если Вы мне напишете, когда и куда Вам позвонить я позвоню.

Буду ждать с нетерпением Вашего письма. Мой адрес: Ленинград М-70, Новоизмайловский пр. 35, кв. 51, Софье Давидовне Ландау.

Если Вы хотите, то о Вашем письме никто знать не будет.

Уважающая Вас

С. Ландау"

Мама приехала в Москву, дежурила в больнице возле постели брата, пыталась разговаривать с ним, и хочется верить, что в том, что он вернулся к жизни была и маленькая толика ее заслуги.

На лекарства, консультации нужны были деньги, хотя многие консультанты от денег отказывались. Кора деньги дать отказалась. Все, кто мог: друзья, физики, мои родители сбросились «в шапку» и таким образом вышли из положения.

Мама договорилась с Федоровым, чтобы Гарик смог придти в больницу навестить отца, и позвонила Гарику, что ждет его. К ее удивлению Гарик сказал в ответ, что придет только тогда, когда отец начнет разговаривать. В это время Дау метался между жизнью и смертью, и в то, что он выживет и будет разговаривать – не верилось даже в самых смелых прогнозах.

Вопреки всем страшным прогнозам и ожиданиям, Дау стал потихоньку возвращаться к жизни. Можно сказать, что врачи его вырвали из лап смерти. Вначале он был без сознания, потом сознание стало понемногу возвращаться к нему. Маме по ее просьбе писали в Ленинград нянечки и сестры из больницы о состоянии, в котором находился Дау. Писала и его последняя любимая женщина, с которой мама познакомилась и подружилась. Она писала очень часто, иногда даже ежедневно, так что ее письма (см. Статью «Из архива Софьи Ландау») – это дневник, в котором видно как менялось состояние Дау день ото дня. Возвращалось сознание и, вопреки прогнозам канадского профессора Пенсфилда (см. там же), вернулась речь.

В конце февраля, когда стало ясно, что Дау будет жить, в больнице наконец появилась Кора и взяла власть в свои руки, внушая Дау с его еще неокрепшим сознанием неприязнь к врачам и физикам, в частности к Евгению Михайловичу Лифшицу (ближайшему его другу и сотруднику), которого сама очень не любила. В марте 1962 года Дау перевели в Институт нейрохирургии им. Бурденко, но Коре там страшно не понравилось. Ей казалось, что врачи не считаются с нею и ее мнением, что они, лучшие нейрохирурги и невропатологи Советского Союза, "не понимают его болезни" (как она пишет в своей книге). Кора решила любой ценой перевести больного в больницу Академии Наук СССР. Поскольку лечащие врачи категорически возражали против перевода, Кора обратилась с жалобой к Президенту АН СССР, не погнушалась даже доносом в ЦК КПСС на врачей, которые якобы задерживают у себя знаменитого больного, чтобы заработать славу и ордена. Она добилась, вопреки мнению врачей, перевода Дау в больницу Академии Наук. Там был прекрасный уход, но не было специалистов такого высокого класса, которые были ему необходимы, и может быть, смогли бы помочь в его дальнейшем выздоровлении.

К Дау вернулась "дальняя память": он помнил стихи, какие-то давние события, но то, что было близко по времени – не помнил совсем. Кто был у него вчера, что было час назад – не помнил. А главное, потерял интерес к жизни и окружающим. На все отвечал: "Не знаю. Не помню", но чаще всего "Спроси у Коры". Кора упивалась своей властью. Если у себя в доме до автокатастрофы она была чем-то вроде экономки, все приходящие здоровались с нею мимоходом и проходили наверх к Дау, то теперь все шло через нее, и она внушала Дау то, что ей заблагорассудится.

Я приезжала из Дубны навещать его, мы гуляли по садику, читали стихи. Разговаривать с ним было трудно. Иногда он говорил: "Сегодня мне плохо, приходи завтра". В более светлые минуты как будто бы даже осознавал свое состояние, он говорил: "Я, наверное, теперь теорфизикой заниматься не смогу, я буду заниматься математикой для начала". Если раньше он живо интересовался мной, моими делами, и мы обсуждали и мои и его дела и говорили о жизни, о прочитанном и увиденном, то теперь он не проявлял никакого интереса, ни о чем не спрашивал, и вообще не было уже того "веселого Дауки", как он себя называл.

Он очень привязался к санитарке Танечке Близнец, и представляя ее говорил: "А знаешь, Таня – близнец в квадрате, у нее есть сестра-близнец и ее фамилия – Близнец". Так что и тут не обошлось без математических представлений. В академической больнице Дау пролежал больше девяти месяцев. Состояние Дау не менялось, но Кора категорически не хотела забирать его из больницы домой. Мои родители приехали в Дубну и советовались со мной, что делать. Мама хотела взять его к себе в Ленинград, но как? Квартира маленькая – хрущевка, деньги – мамина пенсия и папина зарплата, Кора вцепится в деньги, принадлежащие Дау, на них рассчитывать нечего. Но, главное, что он не сможет общаться с физиками. Мама считала, что это общение очень важно для его выздоровления. Решили, что если Кора не берет, то родители готовы это сделать.

В конце концов, после того, как на Кору надавили из Управления делами Академии Наук, и президент АН отказал ей в приеме – ей пришлось взять мужа домой.

Дома она была с ним ласковой, хорошо кормила, но отвадила физиков и всех, кого только можно. Танечку Близнец дали Коре в помощь и она дежурила возле Дау почти ежедневно. Я продолжала приезжать к нему из Дубны, сидела у него час-два и уезжала обратно. Перемен не было. И было ужасно грустно.

В последний раз я видела его в день его шестидесятилетия 22 января 1968 года. Он был грустен, по-моему, он не очень понимал, что у него была круглая дата. Он что-то попросил, и я стала спускаться вниз по лестнице. В это время пришел домой Гарик, и Кора, увидев меня, истерически завопила, обращаясь к Гарику: "Вышвырни ее отсюда, все случилось из-за нее!". Я стояла как вкопанная. К чести Гарика, он направился не ко мне, а к матери, взял ее за плечи и увел в комнату. Я вернулась к Дау, посидела еще полчаса, поцеловала его и ушла.

Больше я его не видела. Мама еще приезжала в больницу, куда его положили с непроходимостью кишечника, и где он умер 1 апреля 1968 года.

Похороны были торжественные. Было все, что Дау не любил: цветы, музыка и помпезные речи.

 

 

Приложение 2

В каком джазе играл Лев Ландау, или Cнова о мифах

Недавно в журнале «Алеф» за июль 2008 года я прочла статью Виктора Кузнецова «Дау. Представитель высшей цивилизации». Вот уж где автор хорошо поучаствовал в создании очередных мифов.

«В чужом городе вдали от родителей Льву жилось нелегко. Не сразу удалось найти подходящее жилье», – пишет Кузнецов. А на самом деле шестнадцатилетний Лев поехал к родной и любимой тетке Марии Львовне Брауде, у которой он поселился на улице Рубинштейна, и которая трогательно заботилась о нем.

Далее автор сообщает: «Зато в молодом физике проснулась любовь к музыке, и Дау в первый же год учебы в Ленинграде стал душой факультетского джаз-банда». Известно, что Дау не любил музыку с детства. Музыкального слуха у него не было вовсе. Я была неоднократно тому свидетелем. Как-то ему пришлось слушать выступление скрипача. «Скоро ли дядя перепилит этот ящик», спросил он меня. Что же касается Джаз-банда, то это компания молодых физиков. «Им было не интересно жить по нотам, они предпочитали свободные импровизации и всегда были готовы подхватить тему и развить, а то и опровергнуть ее новой. Все как в джазе – для России тогда совсем новое слово в музыке. Впрочем, музыка как таковая в жизни этого Джаз-банда не звучала, – а вот в стихах вовсю звучали чувства, возбуждаемые и физикой и лирикой», – пишет Горелик в только что вышедшей книге «Советская жизнь Льва Ландау».

«В 1934 году на университетском выпускном вечере Дау познакомился с первой красавицей химического факультета Конкордией (Корой, как она сама себя называла) Дробанцевой. И, естественно, тут же по уши влюбился и вознамерился жениться...» так выясняем мы у Кузнецова. То, что Дау был вообще против института брака, тоже вполне известно, и женился он на Коре только перед рождением сына, и только вняв ее настойчивым просьбам.

«Получив в Москве комнатенку в ведомственном жилом доме института, Лев Давидович готовился к приезду Коры и интенсивно трудился над теорией сверхтекучести жидкого гелия… Но в ночь на 28 апреля 1938 года его арестовали». Если под комнатенкой подразумевается пятикомнатная двухэтажная квартира во дворе Института Физпроблем, то придется согласиться с автором.

«Кора почти весь год ничего не знала о муже». Имеется в виду тот 1938 год, когда Дау сидел в тюрьме. Так вот моя мама, родная сестра Дау, узнала об аресте брата именно от приехавшей к нам Коры и именно я, будучи маленькой девочкой, была тому свидетельницей.

«Больше двух лет Кора бывала в Москве только наездами – своей жилплощади у Льва Давидовича после ареста не стало. Лишь осенью 1940 года супруги Ландау смогли поселиться в одной комнате коммунальной квартиры…» Это все тоже чистой воды неправда. Как до ареста, так и после его выхода из тюрьмы квартира осталась прежней, только в ней стоял лишь один матрас на полу, на нем он и спал. Правда заключается в том, что после войны по возвращении из эвакуации из Казани ему пришлось некоторое время делить их квартиру с семьей Лифшицев, пока квартира последних не освободилась. Кузнецов слышал звон, но не понял, где он.

Я перечислила только часть перлов, но взяться за перо меня заставил отклик на статью Кузнецова некого Павла Аркадьева, литератора, который пишет:

«Небольшой материал получился объемным, ярким по содержанию и изложению. Еще раз окунуться в жизнь этого гениального человека было и поучительно и радостнорадостно (сохранена орфография «радостного» автора. Э.Р.). Читать его было удовольствие».

А мне от всего этого стало грустногрустно, и я боюсь, что цитаты из Виктора Кузнецова полетят и дальше, создавая новые мифы.

 

 
К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 4262




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer12/Ryndina1.php - to PDF file

Комментарии:

Acis
СССР - at 2017-06-25 20:52:38 EDT
Извините МИМО ТИРАС, СССР, но не могли бы Вы привести пример чего-нибудь подобного выше упомянутому учебнику курса "Теоретическая физика", и соответственно определиться, как же без этого, с мнением о труде господ Архипцевой, Вольнова и иже с ними. Мне кажется, таким опусом смогли бы повторно гордиться сиянием своего знамени в веках. А за науку не беспокойтесь. Ее лживость проверяется ежедневной практикой. Посему она и называется Наука. - Acis
Сергей Хорьков
Нижний Новгород, Россия - at 2014-04-24 20:17:07 EDT
Большое спасибо Вам за правдивые воспоминания!
Ландау мой кумир с юности.

ALT
New York, NY, USA - at 2013-09-17 16:10:38 EDT
Не могу сказать, что статья блистательно написана, но она на редкость правдива, и надеюсь, наконец, смоет оскорбительную патину с облика гениального ученого и необыкновенного человека, нанесенную откровенно бульварными мемуарвми жекы и бесцеремонной ее племяницы, равно как и на ркдкость бездарным базарным фильмом.
Соплеменник
- at 2012-03-07 06:36:17 EDT
Фильм, конечно, бессовестный.
Другая родственница Л.Д.Ландау (Ж.И.Ландау; её тут не упоминают) мне говорила, что тоже отрицательно относится к фильму.

Б.Тененбаум
- at 2012-03-06 17:11:23 EDT
Вот прямо сейчас начну придираться и негодовать - ну зачем рецензия на идиотский фильм поставлена вместе с совершенно замечательными записками автора, да еще и поставлена в самом начале ?

Во всем остальном хочется высказать автору:
1. Восхищение.
2. Благодарность за то, что всем этим, так прекрасно написанным, и так лично и глубоко обдуманным, поделились и с другими.

Майя
- at 2012-03-06 17:07:49 EDT
--------------------
«Получив в Москве комнатенку в ведомственном жилом доме института, Лев Давидович готовился к приезду Коры и интенсивно трудился над теорией сверхтекучести жидкого гелия… Но в ночь на 28 апреля 1938 года его арестовали». Если под комнатенкой подразумевается пятикомнатная двухэтажная квартира во дворе Института Физпроблем, то придется согласиться с автором.
-----
Папа был переведен со своим институтом из Свердловска в Москву, а мы с мамой продолжали ютиться в одном из холодных летних домов, которые продувались насквозь, голодные и с постоянно обмороженными руками и ногами. Папин институт должен был снять для нас жилье, но комната все не находилась. И мама, после очень долгих колебаний, решила написать брату, чтобы он приютил нас на время. В ответ пришла телеграмма, текст которой я помню наизусть: "Совершенно невозможно мева". (Почему Мева вместо Лева – это уже на совести тогдашних телеграфисток, но почему-то запало в мою память). Мама обиделась смертельно и, так как она и сама была из упрямой семейки Ландау, то отношения были прерваны навсегда. Она только сказала: "Если для него важнее развлекаться с девушками, зная, что сестра и ее дочь голодают и холодают, то брата у меня больше нет". Хотя мама и была для Дау очень близким человеком, даже она не понимала, насколько для него важно делать то, что он хочет в данный момент.
-----
Очень познавательно.
Оказывается, и на солнце бывают пятна

Майя
- at 2012-03-06 16:01:56 EDT
Другой пример: в начале 1950 годов, во время его работы над проектом Атомной бомбы ему полагались телохранители. Некоторые физики почитали это за честь и знак своей значительности. Дау же наотрез отказался от "гавриков", как он их тогда называл. Это был очень рискованный шаг – ослушаться рекомендаций КГБ, который мог привести к непредсказуемым и достаточно суровым для него последствиям.
----
Я была знакома с одной молодой женщиной из Подлипок в начале 70-х. Она рассказывала, что к Королёву был приставлен полковник. Королёв имел привычку во время отправления естественных надобностей продолжать думать и писать на стенках кабинки формулы. После него заходил полковник, аккуратно переписывал формулы, после чего старательно всё удалял со стенок.
Ещё она говорила, что у них в институте генералов больше, чем лейтенантов.

Майя
- at 2012-03-06 16:01:43 EDT
Другой пример: в начале 1950 годов, во время его работы над проектом Атомной бомбы ему полагались телохранители. Некоторые физики почитали это за честь и знак своей значительности. Дау же наотрез отказался от "гавриков", как он их тогда называл. Это был очень рискованный шаг – ослушаться рекомендаций КГБ, который мог привести к непредсказуемым и достаточно суровым для него последствиям.
----
Я была знакома с одной молодой женщиной из Подлипок в начале 70-х. Она рассказывала, что к Королёву был приставлен полковник. Королёв имел привычку во время отправления естественных надобностей продолжать думать и писать на стенках кабинки формулы. После него заходил полковник, аккуратно переписывал формулы, после чего старательно всё удалял со стенок.
Ещё она говорила, что у них в институте генералов больше, чем лейтенантов.

алексей
симферополь, украина - at 2012-03-05 11:12:52 EDT
прочел и книгу коры и книгу племянницы. обе пронизаны любовью к гению, а лев (именно лев) таков и есть и во всем он таков.с глубоким уважением к обеим женщинам и бессмертному гению -алексей
Лариса
Израиль - at 2009-06-11 04:38:43 EDT
Где можно прочитать другие отзывы?
МИМО
ТИРАС, СССР - at 2009-06-10 08:50:51 EDT
ИЗВИНИТЕ,но даже дочитывать не стал,похоже что уважаемый лев давидович ландау,был действительно с придурью,и вам похоже не знакомы понятия сублимация и акцентуация.
Визуально размер головного у него был не выдающихся размеров,вследствие чего за гениальность пришлось платить другими областями человеческой культуры.
Отношусь с уважением к таким людям,но думаю оно далеко от смеси тех чуств которое вы вывалили здесь.
все ваши слова вписываются в банальную семейную склоку низкого пошиба...,как по схеме услышанной не базарном пятачке.