©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь 2008 года

Элла Грайфер


Алиса в стране реальности

В свидетели призываю я на вас

сегодня небо и землю – жизнь

и смерть предложил я тебе,

благословение и проклятье, –

избери же жизнь, чтобы жил ты

и потомство твое.

«Дварим» 30:19.

Недавно мне прислали роман. Ну, то есть, не то чтобы книжку, а – ссылку дали: http://marsexxx.narod.ru/ycnex/rend-atlant1.htm. Роман американской писательницы Айн Рэнд (она же Алиса Розенбаум, родом из Питера), под названием «Атлант расправил плечи». Скачать, хоть и не сразу, удалось, и я, исполненная гордости за свою компьютерную квалификацию, погрузилась в чтение. А когда немножко выгрузилась, обнаружила, что прошло часа три, уже почти полночь, голова гудит как пивной котел, но отрываться от страницы ну никакого желания нету.

 

 

Ах, где мои двенадцать лет? Где ты, наизусть выученный «Виконт де Бражелон»? Где ты, «Всадник без головы» под партой на «камчатке»? Да, так вот именно тогда читалось – запоем и взахлеб, но что нашла я в этом, с позволения сказать, тексте? Что за идеальные рыцари без страха и упрека, что за голливудские постельные сцены, что за дурацкая интрига из дешевого детектива? Не иначе как в детство впадаю, а то с чего бы вдруг «купилась» на эту черно-белую живопись?

Но отрываться не хотелось все равно. А когда книжка кончилась, захотелось начать сначала или хотя бы вернуться к парочке полюбившихся сцен, написанных также плохо, как и все остальное. И лишь на третьем витке я вдруг сообразила, что на самом-то деле передо мной вовсе не роман, и ожидать от него романных добродетелей – все равно как за отсутствие гекзаметра упрекать инструкцию к пылесосу.

Под яркой оберткой американского бестселлера таился жанр, ставший за последние 10 лет моим любимым чтением. Передо мной был МИФ.

Разбирательный герой

«Баня» вещь публицистическая,

поэтому в ней не так называемые

«живые люди», а оживленные тенденции.

В.В. Маяковский

Роман моделирует человека, его становление и развитие, характер и поведение в разных ситуациях (как правило – весьма драматических). Если мы не верим, что человек – живой и настоящий, или что такой человек способен именно так повести себя в такой ситуации, то роман – плох.

Миф моделирует только делаемый человеком выбор. Не так уж важно, какими психологическими дорогами приходит он к нему, важно только, что он выбирает, и что из этого получается для него, его ближних, его окружения и мира в целом.

Нормальный человек редко бывает настолько последователен, чтобы дойти до закономерного результата. Во-первых, ему, как правило, приходится делать не один выбор, а несколько зараз, во-вторых, обстоятельства меняются, а в третьих, ему нередко даже и не дано дожить до самого важного и главного вывода. Так что основной мифологический жанр современности – утопия/антиутопия – о психологической достоверности заботится не очень. В одну жизнь может он впихнуть нечто, на что в реальности три века потребуется.

Есть, к примеру, такой роман «Гадкие лебеди», А. и Б. Стругацкие написали. Роман прекрасный, да к тому же и фантастический, т.е. тоже содержащий элементы утопии и антиутопии, но все же – роман. И есть там герой по имени Рем Квадрига, доктор гонорис кауза, богач, придворный художник Господина Президента и всей его шайки, горький пьяница и самый несчастный человек на земле. Кажется, роман не содержит даже объяснения, как он дошел до жизни такой: запугали, купили, того и другого понемножку? Да какая, в сущности, разница… И хотя на самом-то деле человека с таким именем и такой биографией на свете никогда не бывало, все мы много раз встречали его. Рем Квадрига – герой собирательный, воплощающий общие черты многих живых (вернее, как бы живых) людей.

А вот Джона Галта, самого положительного персонажа недавно прочитанной мною книги, даже за должность диктатора не купишь, не запугаешь даже пытками. На все запросы, на все угрозы ответ один: «Уйдите, не стойте на моем пути. Убить – да, можете, а покорить – никогда!». Какой-то сверхчеловек из вестерна, в жизни так не бывает… Стойте-стойте, не торопитесь. Вспомните, как резюмируют Стругацкие происшедшее с Ремом Квадригой: «Господин президент считает, что купил живописца Р. Квадригу. Это ошибка. Он купил халтурщика Р. Квадригу, а живописец протек между пальцами и умер».

Оказывается, Джон Галт всего лишь… открытым текстом выражает урок, который мы извлекаем из истории Квадриги: убить – да, можете, а покорить – никогда. Не потому, что я такой храбрый и смерть предпочту предательству, а потому, что предать просто не в моей власти: даже самое добровольное согласие на компромисс с враждебной, нетворческой силой, даже самое искреннее желание этой силы быть дружественной ничего не изменит – результатом может быть только неизбежная гибель. Разница в том, что Рем Квадрига гибнет как художник, оставаясь физически живым, а Галт – образ чистого творчества, больше ничего в нем и нету. Конечно, в жизни таких людей не бывает, зато во многих людях бывает жизнь, которую таким способом недолго убить.

В отличие от СОБИРАТЕЛЬНОГО героя романа, герой мифа – РАЗБИРАТЕЛЬНЫЙ: разбирает личность на компоненты, выделяет те, на которые в данном контексте следует обратить особое внимание… короче – каждого приглашает разобраться в себе.

Так вот, прочитанная мною книга есть миф. Гибрид утопии и антиутопии, причем, про утопию часто добавляют «технократическая». Понятно, почему: все ее положительные герои рыцари без страха и упрека либо технократы, либо банкир, отказывающийся финансировать кого бы то ни было, кроме них, либо философ, утверждающий, что они живут правильно, и т.д., и т.п. А отрицательные (ну очень нехорошие, как и полагается в мифе) – типичные «леваки», сторонники великих идей Госплана под бессмертным девизом: «Отнять и поделить!». Честно говоря, в этом вопросе я с Айн Рэнд и сама согласна, но защищать нашу позицию на рубежах политэкономии все же поостерегусь, бо такая амбиция моей амуниции соответствует не очень.

Попробую-ка я лучше главную линию обороны расположить на местности куда более знакомой и привычной нам обеим: в области социальной психологии или, как она это называет, «общественной морали».

 

Зависть

Это ящик Пандоры. Если его

открыть, всем хана. Открывать?

Открывай!

Так ить хана…

Давай, не томи.

Всем-всем хана.

Всем-всем?

Ага.

И Козлову?

Как же без Козлова?

Открыва-ай!

В. Шендерович

К обществам «доиндустриальным» Айн Рэнд уважения не питает, в тексте они упоминаются исключительно в качестве «буки и бяки» плохой жизни, которой автор пугает привыкших к хорошей жизни американцев. А зря.

При всех своих недостатках (прежде всего – полном отсутствии комфорта!) общества эти всем своим членам умели внушить одну истину, над доведением коей до избалованных сограждан она безуспешно бьется несколько десятков лет: зависть есть зло и грех. А кстати, знаете ли вы, что такое грех? Не в смысле «то, что религия запрещает», а – с чего это вдруг религии (любой!) пришло в голову чего-нибудь запрещать?

Лучше всего объяснить это удалось, по-моему, известному этологу (этология – наука о поведении животных) Конраду Лоренцу: «Полезный, необходимый инстинкт вообще остается неизменным; но для особых случаев, где его проявление было бы вредно, вводится специально созданный механизм торможения. И здесь снова культурно-историческое развитие народов происходит аналогичным образом; именно потому важнейшие требования Моисеевых и всех прочих скрижалей это не предписания, а запреты». http://lib.ru/PSIHO/LORENC/agressiya.txt

В нашем случае: инстинкт подражания, который лежит в основе зависти, для выживания человеку и человечеству совершенно необходим – ни обучение, ни передача опыта, ни согласованные действия без него невозможны. Но наши недостатки суть продолжение наших достоинств, и очень важно это самое достоинство «отловить» в той точке, где оно переходит в недостаток. Чтобы человеку жить и не умереть, надобно обучить его эту точку вовремя обнаружить и объяснить ему, что с этого момента он должен голос любимого инстинкта в себе давить, наступая на горло собственной песне.

Стремление подражать тому, кто делает лучше, даже и превзойти его, это – правильно, это хорошо. Но в тот момент, когда оно (вполне закономерно) плавно переходит в стремление помешать ему вплоть до полного устранения, возникает, в религиозной терминологии, «соблазн», и если вовремя не задушить его, вызывает соответствующий поступок – «грех», уменьшающий жизнь и ведущий к смерти. Опять же, в нашем случае несложно объяснить, почему: тот, кто делает лучше, лучше делает всем.

Не потому, что он непременно добрый и бескорыстный. Помните, у Киплинга: «Тот, кто лучший лук носил, всех других поработил». Но не забудьте также, что, подчинив обладателей худших луков, обладатель лучшего обеспечит безопасность и стабильность народу вовсе безоружному – в своих собственных интересах, дабы содрать с него более весомую дань. А кто захочет место его занять – не кинжал ему в спину должен всаживать (смертный грех!), но пушку изобретать. Тогда он победит по праву.

Традиционные общества знали это. Конечно, на наш на современный взгляд они нередко перегибали палку – и то сказать, точно локализовать ту самую точку, в которой полезный инстинкт становится вредным, удается далеко не всегда. Но общество современное – к вполне понятному ужасу Айн Рэнд – отбросило представление о грехе как таковое. Не только о грехе зависти, (о чем в ее книге сказано много и хорошо) но о грехе вообще, т.е. в его моральный кодекс не вмещается представление, что что-то хочется, а нельзя, что человек обязан делать выбор и принимать решения… одним словом – за себя отвечать.

Личная ответственность

Злого бы приказу не слушался,

За чужую бы совесть не прятался.

Максим Горький

Существовать, не принимая на себя ответственности – грех. Именно такими грешниками роман Айн Рэнд набит круче Дантова ада: тут и вдохновенные политики, принципиально отказывающиеся думать о последствиях своих решений, и откровенные авантюристы, берущие ссуду, не помышляя, чем будут возвращать, и бедные родственники, считающие, что об их пропитании обязан позаботиться богатый братец, и бездари, в присутствии которых просто невежливо быть талантливым.

 

Айн Рэнд

 

Не в том беда, что все они грешники, каких на земле от века бывало, да, наверное, и всегда будет более чем достаточно. Беда в том, что они греха своего не видят. Они считают себя в своем праве, уверены, что кто-то другой обязан исправлять все их ляпы и удовлетворять все их потребности. А почему? Айн Рэнд полагает, что это все – религиозное сознание, традиция, обязывающая сильного поддерживать и опекать слабого. Позволю себе с ней не согласиться.

Вот – древнее законодательство, сохраненное для нас ТАНАХом (Дварим 15,1-18): соседская община владеет землей, каждая семья имеет свой надел, но если по какой-то причине она разоряется, то… земля поступает в распоряжение соседа, который имеет средства обработать ее. Современные переводы именуют это «продажей», но на самом-то деле это всего лишь аренда – на срок до семи лет. На тот же срок разорившийся крестьянин и вся его семья становятся не иждивенцами, но работниками у других. Опять же, трудно согласиться с тем, чтобы назвать их статус «рабством», ибо он – явление временное. По истечении срока земля возвращается к исконному владельцу, и сам он возвращается в прежний статус с небольшими «подъемными» на первое время, чтоб было, чего поесть. Сумеет на ноги встать – его счастье, а не сумеет – значит, снова землю дяде отдай, а сам в рабство ступай.

Предусмотрен и случай, когда человек понимает, что не по силам ему начинать с нуля. Тем более, если в чужом хозяйстве прижился, и семьей обзавелся, и сыт, и пьян, и нос в табаке… Тогда бери на себя публичное обязательство (с прокалыванием уха), стать «домочадцем» хозяина навсегда, и продолжай у него зарабатывать хлеб свой насущный. Зарабатывать, а не даром есть!

Обязанность безвозмездного прокормления признавалась в древности в отношении сироты и вдовы, старика или калеки, т.е. тех, кто сам себя не прокормит, даже если бы захотел. Но и от них требуются собственные усилия: Рут-моавитянка, неимущая вдова, имеет право подбирать колоски на поле Бооза, но не имеет никаких оснований рассчитывать ни на получение «с доставкой на дом», ни на «угрызения совести» Бооза, что у него – есть, а у нее – нет. Он не убивал ее мужа и нисколько не виновен в ее вдовстве.

Современные христиане любят ссылаться на притчу о богаче и Лазаре (Лк.16,19-31). Но сама по себе эта история (заимствованная, как говорят специалисты, из египетских преданий) повествует всего лишь о загробном воздаянии и о необходимости «помогать бедным», не уточняя, какие именно бедные заслуживают помощи, и в чем такая помощь может выражаться.

Нет, доктрина «права» тунеядца на эксплуатацию труженика не из религии пришла, она появилась гораздо позже. А сформулирована лучше всех, пожалуй, Бернардом Шоу в речи мусорщика Альфреда Дулитла, папаши Элизы, из знаменитого «Пигмалиона»: «Я недостойный бедняк, вот я кто. А вы понимаете, что это значит? Это значит человек, который постоянно не в ладах с буржуазной моралью. Где бы что ни заварилось, стоит мне попросить свою долю, сейчас же услышишь: «Тебе нельзя: ты недостойный». Но ведь мне столько же нужно, сколько самой раздостойной вдове, которая в одну неделю умудряется получить деньги от шести благотворительных обществ на похороны одного и того же мужа. Мне нужно не меньше, чем достойному бедняку; мне даже нужно больше. Он ест, и я ем; и он не пьет, а я пью. Мне и поразвлечься требуется, потому что я человек мыслящий. Мне и на людях побывать нужно и музыку послушать, когда на душе тоска. А ведь дерут-то с меня за все чистоганом – так же, как и с достойного. Что же такое, выходит, буржуазная мораль? Да просто предлог, чтобы отказывать мне во всем. Поэтому я к вам обращаюсь как к джентльменам, и прошу так со мной не поступать. Я ведь с вами начистоту. Я достойным не прикидываюсь. Я недостойный и недостойным останусь. Мне нравится быть недостойным – вот вам, если хотите знать».

Одна из первых «жизненных мудростей», услышанных мною по приезде в Израиль: на работу устраиваться не спеши. Те, кто ни разу не работал, больше получают пособия. Знакомая вдова с двумя детьми пособия лишилась за то, что пошла учиться, чем и обнаружила коварное намерение, самостоятельно себе и детям заработать на жизнь. Если это не поощрение бездельников, то… как прикажете называть?

Не бывает сообщества без обязательств его членов выручать друг друга, но обязательства эти должны быть взаимными. Сильный обязан поддержать слабого, видя его слабость, но и слабый обязан признавать и уважать силу сильного. Статус того, кто умеет и имеет, всегда должен быть значительно выше неимеющего и неумеющего, в противном случае усилия, потраченные на добывание и изготовление всяческих благ, вознаграждаться не будут, добывание сойдет на нет, а без добывания нет и выживания.

Тут вам и вся мораль, ибо мораль есть не что иное, как выраженный в словах инстинкт самосохранения сообщества. Бывают случаи, когда он вступает в конфликт с инстинктом самосохранения индивида, но он – по справедливости – старше мастью, ибо сообщество, даже потеряв индивида-другого, сможет обеспечить выживание его друзьям, его детям, его ценностям, а вот индивид, потеряв сообщество, скорее всего, и жизнь потеряет.

Грех – это когда необходимый для жизни инстинкт «зашкаливает» и обращается к смерти. Инстинкт (или группа инстинктов), диктующий всем общественным животным, и человеку в том числе, сострадание к ближнему, необходимость взаимопомощи, должен безжалостно отключаться и пресекаться, когда грозит подрывом иерархии, снижением статуса труда. И потому тысячу раз правы герои Айн Рэнд, бросающие в лицо своим противникам, мастерам спихотехники и увиливания от ответственности:

– Вы не хотите жить!

Плод запретного дерева

Разве уж и пьес не стало?  ласково-укоризненно
спросила Настасья Ивановна.  Какие хорошие пьесы
есть. И сколько их! Начнешь играть  в двадцать лет всех не переиграешь. Зачем же вам тревожиться сочинять?
Она была так убедительна, что я не нашелся, что сказать.
Но Иван Васильевич побарабанил и сказал:
 Леонтий Леонтьевич современную пьесу сочинил!
Тут старушка встревожилась.
 Мы против властей не бунтуем,  сказала она.
 М. Булгаков

Да, но… Чего же, в таком случае, они хотят? Что может быть человеку дороже жизни? Что заменит ее? И на это мудрецы древности тоже знали ответ.

Необходимым условием жизненного процесса является взаимодействие с окружающей средой – брать из нее, что нужно, а что не нужно – ей отдавать, и устранять возникающие препятствия, иначе организм погибнет. Иными словами, для жизни необходима власть над своим «жизненным пространством», над какими-то объектами, которые не ты. Мы знаем, что в ходе истории человек это «пространство» значительно расширил и продолжает расширять, благодаря одной интересной особенности, которая всем известна, но никем не объяснена, а именно: способности к творчеству.

Если коротко – это способность увидеть некоторый участок действительности под совершенно новым углом и обнаружить его новые актуальные или потенциальные связи с другими участками действительности. Это может быть новое сочетание слов и понятий (поэзия), звуков (музыка), от которых человеку становится хорошо. А может быть открытие существующей в природе закономерности, которую не замечали прежде (вроде периодического закона Менделеева) или возможности по-новому организовать взаимодействие между людьми (конвейер Форда).

Способность эта является для творческого индивида – источником положительных эмоций, так что герои Айн Рэнд могут, не кривя душой, утверждать: «Я делаю это для себя», но живут-то они не в вакууме. Если сообщество, к которому они принадлежат, сделает творчество престижным, включит в свою культуру, создаст творцам условия для сотрудничества и преемственности, оно имеет хороший шанс увеличить свою власть над окружающей средой, а если наоборот – утратит даже то, что имело.

Так вот, нет для нормальной власти человека и человечества над средой своего обитания опасности страшнее, чем греховное стремление к власти абсолютной. Это – грех самый страшный, самый опасный, тот самый «первородный грех», существование которого Айн Рэнд пытается отрицать, не разобравшись, что самую непримиримую борьбу ведет она на самом деле именно с ним. Не риск и радость творчества в бесконечном процессе познания мира – нам подай абсолютное, априорное знание добра и зла, и будем – как боги. Реальность обязана нам подчиниться, а не мы обязаны подчиняться реальности.

Отрицательные герои романа не верят ни древнему мифу, напоминающему, что протянувший руку к древу познания отлучен будет от древа жизни, ни фактам, демонстрирующим верность этого правила по десять раз на дню. Наоборот, вопреки всякой очевидности верят, что человек стал богом, что решены уже все вопросы, позволяющие обеспечить безбедное и безопасное существование, а если оно до сих пор не обеспечено, значит, кто-то нехороший препятствует по злобе.

Лучше всего на роль вредителя подходит, конечно, человек творческий, возмущающий спокойствие намеками, что остались еще где-то неоткрытые острова. Все, что надо было открыть, уже открыто, описано, разложено по полочкам и скреплено Большой Круглой Печатью. Как выразился некогда профессор Китайгородский: «Разум разумом, но своим разумом не смей сомневаться в разумности утвержденных начальством доводов разума». http://www.atheism.ru/old/Kit1_10.html. Еще спокойней будет согласиться, что разум бессилен, истина – фикция, а открытия бессмысленны. Особенно трогательно звучат подобные утверждения на двадцать пятом этаже небоскреба, к которому пессимистические философы доставлены были на машине, вверх поднялись на лифте, а зарплату получают за наставления юношеству, что есть мир и как понимать его надлежит.

Положительные же герои, что небоскребы выстроили и машины придумали, личности по определению подозрительные. Вот – сплав какой-то новый изобрели, мост из него построили… А ну как рухнет? Нет-нет, понятно, обосновать свои опасения товарищи не могут – образования не хватает – но невозможно ведь стопроцентную гарантию обеспечить со штампом Небесной Канцелярии! Так зачем рисковать? Зачем напрягаться? Зачем вообще задумываться?

Откуда берется все то, что хочется «отнимать и делить»? Как прокормить растущее население земли, шарахаясь от генетически модифицированных продуктов? Как существовать человечеству без поиска новых источников энергии? Можно ли выжить без усилия и развиваться без риска? Все это – темы запретные. Черный с белым не берите, да и нет не говорите… да и вообще рациональное познание, по большому счету, невозможно, ибо подрывает успокоительную иллюзию абсолютной власти, которая им жизни дороже.

Не только тем, кто выступает с трибун, позирует перед телекамерами и подписывает декреты. Любой безмозглый «миролюбец», отрицающий самозащиту страны и народа, любой «вечный безработный», требующий дармовых харчей, утверждает свою власть над реальностью, в отличие от инженера, художника, крестьянина, солдата или промышленника, которые смиренно склоняются перед ней.

Он, она и третий лишний

Make love, not babies!

Московский фольклор

Да, но… Почему же тогда позднейшие толкования первородный грех упорно и настойчиво не с властью ассоциируют, а с сексом? Почему не прекращаются намеки, что змей – символ фаллический? Почему именно из рук Евы получает Адам тот самый запретный плод? Разумеется, это – не случайность.

Инстинкт продолжения рода – из самых сильных, подавляющих все другие-прочие, и не только у человека. Биологический смысл этого, думаю, объяснять не надо, также как и существующую у многих животных (у человека в том числе) борьбу самцов за самку – чтобы повысить шансы потомства на выживание, отцом должен стать самый жизнеспособный. Картина резко меняется с появлением этого самого потомства. Ребенок – не зайчонок, его не кинешь под куст, без материнского ухода и отцовской защиты его шансы на выживание минимальны. Следовательно, с этого момента (а еще лучше с момента предполагаемого зачатья) выбор партнера и всякое соперничество должны прекратиться, пара должна стать стабильной. Прелюбодеяние – смертный грех.

Но инстинкт продолжения рода – из самых сильных, его удовлетворение – доказательство жизнеспособности, захват «жизненного пространства» под такое удовлетворение обладает огромным престижем. Не случайно во многих войнах прошлого победители в знак победы насиловали женщин побежденной стороны. Не случайно и законы (прежде всего – религиозные) всех времен и народов старались ограничить, в рамки ввести процесс мужского соперничества даже на самых ранних стадиях его возникновения – неуправляемый, он вскоре привел бы к войне всех против всех. Воля к абсолютной власти находит вполне адекватное символическое выражение в ничем не ограниченной, не сдерживаемой сексуальности.

Но и это еще не все. Вышедший из-под контроля инстинкт продолжения рода вкупе с культом безответственности обрекает общество на вымирание, ибо места для детей в нем просто не предусмотрено. Нет ответственности более личной, чем ответственность за потомство, нет реальности более неумолимой, чем реальность семьи. Может ли стать родителем, тот, кто сам до старости остается ребенком, просит «до детства плацкартный билет», воображает, что он – центр вселенной и должен иметь права без обязанностей?

В традиционном обществе есть два пересекающихся, но никоим образом не перекрывающих друг друга мира: мир мужчины и мир женщины. В каждом – своя иерархия, своя конкуренция, свои знаки статуса и способы самовыражения, потому что средних способностей женщина не хуже мужчины может быть и академиком, и героем, и мореплавателем, и плотником, а вот мужчина, даже самый талантливый, не может рожать детей. То есть, не то чтобы он в этом процессе вовсе не участвовал, просто его доля оказывается куда менее трудоемкой… Интересно в этом смысле свидетельство свитка Рут: не любовь к мужу (тем паче уже умершему) стоит за судьбоносным решением героини, но дружба со свекровью, уверенность, что она не подведет, что вместе им удастся заново выстроить свою неудавшуюся жизнь. Не сексуальное влечение к Боозу приводит Рут в его постель, а самые, что ни на есть, карьерные соображения, проблема статуса и самоутверждения. И Бооз ее понимает правильно, и намерения ее уважает, и с готовностью помогает ей их осуществить.

С исчезновением понятия греха и представления об ответственности не может не обрушиться семья, т.е. тот самый мир, в котором привыкла побеждать и творчески выражать себя женщина. И она начинает настойчиво требовать эмансипации – возможности самовыражения в мире мужчин. Дэгни Таггарт главная героиня романа – дама эмансипированная вполне. Она вице-президент крупной железнодорожной компании, богата, независима, партнеры и подчиненные ее уважают, ибо она успешно утверждает себя в изменившейся реальности. Но реальность, как указано выше, мэйнстриму нашему не указ. И потому Больф Юбенк, певец бессмысленности и распущенности, считает себя в праве упрекать ее, которая управляет железной дорогой вместо того, чтобы познавать искусство прялки и рожать детей. Хотя в утрате престижности детей и прялки виновен, на самом деле, он, а не она.

Она-то как раз вовсе не отказывается от традиционной женской роли. Герои мифа не обязаны быть психологически убедительными, и потому не бросается в глаза явное «раздвоение личности» Дэгни: в рабочее время (включая сверхурочные) она – строптивая Катарина, и правительство перед ней дрожит, а встретившись с любимым, чудом обращается в кроткую Бьянку, наслаждается его напором и райское блаженство испытывает в процессе мытья Джон-Галтовой посуды.

В лучших традициях подыскания своим будущим детям самого жизнеспособного родителя изображает из себя Дэгни переходящее красное знамя для того героя, что на данный момент всех других положительнее… Причем, положительности отвергнутого соперника всякий раз хватает, чтобы без протеста признать право на прекрасную даму за еще более положительным (чуть ниже увидим – почему). Остается надежда, что с самым положительным детей она, в конце концов, все-таки заведет, хотя так и просится на язык ехидная фразочка Константина Симонова: «Все романы обычно на свадьбах кончают не даром / Потому что не знают, что делать с героем потом».

А не заведет – так беда! Окажется «Долина Галта» наша утопическая Атлантида – без никакого будущего. Шутка сказать – на всю долину всего двое ребятишек, о родителях которых и сказать нечего, кроме того, что желают они своим отпрыскам всяческого добра. Хорошо, но – мало.

 

Возврата нет

Ценности сорок первого года:

я не желаю, чтобы льгота,

я не хочу, чтобы броня

распространялась на меня.

Ценности сорок пятого года:

я не хочу козырять ему.

Я не хочу козырять никому.

Ценности шестьдесят пятого года:

дело не сделается само.

Дайте мне подписать письмо.

Ценности нынешнего дня:

уценяйтесь, переоценяйтесь,

реформируйтесь, деформируйтесь,

пародируйте, деградируйте,

но без меня, без меня, без меня.

Б. Слуцкий

А впрочем, и в мировоззрении отрицательных героев романа: отсутствие цели, отказ от смысла и недоверие к разуму – своя сермяжная правда есть. Все эти приятные и полезные вещи функционируют лишь в рамках сообщества, ориентированного на выживание, каковое, оказывается, наличествует не везде и не всегда. И «большой мир» нашего романа определенно таковым не является.

Отвергая с ходу как идеализм, так и материализм за то, что счастье человеческое они перемещают либо в загробный мир, либо в неопределенное будущее, тогда как на самом-то деле человеку хочется счастья при жизни, Айн Рэнд явно упускает из виду, что эти фокусы, как ни парадоксально необходимое условие счастья настоящего. Здесь и сейчас.

Как правильно отметил не помню какой советский поэт-песенник: «Большое счастье жить при коммунизме, но выше счастье создавать его». Про современников оного поэта это было уже неправдой, но за пару поколений до того жили в России (и не только в России) люди, сплоченные этой целью, они заново открывали для себя мир, делились друг с другом открытиями и были верны друг другу в борьбе со всем и всеми, что стояли у них на пути. Эти люди были счастливыми.

Такими же счастливыми за два тысячелетия до них были люди, уверенные, что открыли путь к плохо представимой «жизни вечной». Обрели ли они на самом деле посмертное блаженство – судить не берусь, но в этой жизни определенно сотворили для себя «острова, где неправда не бывает права». И их мир тоже был миром братства и миром творчества. Творчества философского, художественного и… ритуального. Технического тогда еще не придумали, так что значительного подъема уровня жизни не воспоследовало, но для личного счастья – хватило.

Все на свете сообщества начинаются с религии, все на свете религии создаются творческим актом не только индивида, но и коллектива, готового подхватить и развить его. А самым первичным, изначальным творчеством человека является сотворение новой картины мира и символов, ритуалов, выражающих отношение человека и общества к этому миру. Всем этим критериям идеально соответствует «Утопия» нашего романа, его «Атлантида» Долина Галта.

Собственная картина мира, соответствующий ей идеал личности (длинная радиоречь главного героя), свой символ веры: «клянусь своей жизнью и любовью к ней, что никогда не буду жить ради другого человека и никогда не попрошу и не заставлю другого человека жить ради меня». А вот и его практическое воплощение: на весь алфавит посылает положительный Хэнк Реардэн родного братца-тунеядца, но… жизнью готов рискнуть ради спасения духовного брата – Джона Галта, не принимая благодарности: «Я сделал это для себя». Для того, чтобы верить, что и другой, при случае, не побоится на помощь прийти, чтобы жила и процветала община, в которой каждому жить хорошо.

Только счастье общинной жизни способно удержать человека от грехопадения. Выше мы упоминали странное, нетипичное поведение сменяющих друг друга кавалеров Дэгни Таггарт: вежливо уступают вместо того, чтобы глотки рвать… До того они счастливы обрести друзей и единомышленников, что страх, снова быть отброшенным в одиночество, пересиливает даже могучий инстинкт продолжения рода.

А вот и собственный ритуал: чисто символическая плата друг другу за все на свете – деньги копеечные, но подтекст: «Я ценю то, что делаешь ты, я уважаю тебя, и сам я взрослый человек, достойный уважения, способный за себя отвечать и себя обеспечить».

Мне, правда, не по душе формулировка: «Законодательное собрание не может принимать законы, ограничивающие свободу производства и торговли…».

Как же насчет запрета производства фальшивых денег или торговли рукавами от жилетки? Следует ли государству преследовать несостоятельного должника? Не позабудем и того, что эта самая свобода пришла в Европу с абсолютизмом, убравшим с торговых путей рыцарственных разбойников, разбойничающих рыцарей и таможни, благородными сеньорами понатыканные у каждого столба. Там, где законов нету, естественно, действует кулачное право (помните, сколь вдохновляющими были методы торговой конкуренции и взыскания долгов в России периода «перестройки»?).

…А впрочем, не так уж важно, нравятся ли нам их идеалы и ритуалы, никому, кроме них самих они и не обязаны нравиться. Мне, например, нисколько бы не понравились хрустальные дворцы Веры Павловны с одним зонтиком на пятерых, но кого-то эта идея, в свое время, вдохновила, и… появилась в России «Артель художников», из которой впоследствии выросло знаменитое «Товарищество передвижных выставок», и его картины охотно покупал меценат Третьяков.

Общин в мире возникает много, но большинство через пару поколений тихо отцветают, не успевши расцвесть. Естественно недолговечны сообщества специфические, объединяющие, например, только художников, исключительно энтузиастов столоверчения, или то, что называют «научной школой». На общемировоззренческие прорывы они не претендуют и детям своим, как правило, продолжать свое дело не завещают. Иное дело общины, которые миссионерствуют, и миссионерствуют удачно, если их картина мира достаточно привлекательна в условиях конкретного места и времени. По модели распространения их можно, в свою очередь, поделить на две группы. Назовем их «модель амебы» и «модель воздушного шарика».

Амебы, как известно, размножаются прямым делением: была одна амеба – стало две. Причем, заметьте – разных. На ихнем, на амебьем уровне каждая из получившихся амеб – вполне самостоятельная амеболичность. Отношения между соседними амебами, конечно же, есть, но они принципиально иные, чем обмен веществ внутри одной амебы. Таким манером размножаться они могут, занимая все большее пространство, до тех пор, пока не столкнутся с неблагоприятными условиями и/или внешним врагом. Примерно это самое происходит с сообществами, распространяющимися путем создания новых самостоятельных общин. Между собой они отношения поддерживают (не всегда, кстати, дружественные), но даже при наличии полной гармонии одна община с другой не перемешивается, между членами каждой отношения остаются свои. У такого мировоззрения есть хороший шанс стать зародышем мощной, долговечной цивилизации.

Воздушный шарик размножаться не умеет. Он умеет только раздуваться за счет своих внутренних резервов, захватывая все больше пространства, а когда резервы закончатся, он лопнет – вот и все. Никакой структуры у части мироздания, охваченной раздутым шариком, нет. Справа-слева, сверху-снизу одно и то же беспорядочное броуновское движение. В сообществах такого типа идеал – всеобщая одинаковость. Построимся в колонну по четыре и – стройными рядами в светлое будущее! Такие сообщества могут быть очень большими и агрессивными, но долговечными не бывают. Никогда.

Автор романа, вроде бы, и не прочь сделать «Долину Галта» зародышем новой цивилизации, но что-то плохо совмещается это с намерением ее жителей «вернуться в наш мир». Этот мир уже не спасти, его можно только сотворить заново.

Ведь не по капризу покидали его люди творчества, люди чести, красивые и отважные, а потому, что им в нем не было места. И факта этого не изменят никакие реформы, никакие поправки к конституции – ни в романе, ни в жизни. Если начальники товарищ Сидоров из Москвы, герр Мюллер из Берлина, мосье Мартен из Парижа, мистер Смит из Вашингтона и адон Леви из Иерусалима не сговариваясь, не будучи знакомы, и даже относясь друг к другу без всякой симпатии, синхронно творят, каждый в своем месте, одну и ту же глупость, граничащую с преступлением, это не может быть случайностью. Это значит, что во всех этих местах общественное мнение решительно избирает путь греха и смерти, требуя «хлеба и зрелищ», отвергая власть реальности и всякую заботу о завтрашнем дне.

…Ну конечно, конечно, в жизни так не бывает. Не бывает столь однозначного деления на праведников и грешников, в каждом человеке всякого-разного намешано. А уж «забастовка» праведников-творцов, не желающих кидать свои достижения, таланты, всю свою жизнь в ненасытную утробу тунеядства, греха и смерти, в результате которой наступает хаос, анархия, разруха и голод… Понятно, автору очень хочется, чтобы так было, понятно и почему хочется, но «хочется» еще не значит «есть»…

…Не бывает, говорите вы? Ну, а что же, по-вашему, произошло не так давно с Россией? Стихи Слуцкого написаны, если не ошибаюсь, где-то в середине семидесятых, в разгар жизни и деятельности «поколения дворников и сторожей». Конечно, происходило все не так быстро и не так красиво. Кто-то и пошел бы на компромисс, но талант его отпугивал серость, уже занявшую командные высоты, его к столу и близко не подпускали. Кто-то сам опускался, заеденный средой. Кто-то уходил на черный рынок. Кто-то неквалифицированным трудом кормился, а повезет – так на синекуре сидел (благо, этого добра хватало), стараясь как можно больше времени освободить для своего настоящего призвания. Но результатами трудов своих с паразитами, естественно, не делился, да и не приняли бы они их.

Нет, конечно, это было не так абсолютно. Но количество качественных работников, остававшихся еще в системе, уже однозначно перевешивалось массой тех, кто работать не хотел и не умел, и не было никакой возможности компенсировать все их ляпы. Потом страна подсела на нефтяную иглу, потом цены упали и начались судороги: то какие-то вполне разумные проекты запустят (без всякой, впрочем, надежды, результат в неуправляемую систему внедрить), то в бане на прогульщиков облаву устроят (отчего референты Реферативного Журнала в библиотеку побоятся идти), то под флагом борьбы с алкоголизмом кинутся вырубать в Крыму виноградники…

Вот так Союз Нерушимый попал под машину, которую сам же и запустил, и… многие тогда верили, что возвращение возможно. Верили в начале «перестройки», даже еще в начале девяностых, но оказалось, что в истории не бывает пути назад.

Если б во время оно нашлось в Содоме десять праведников, он, может, и до сих пор стоял бы, но не случайно их там не нашлось – выморили их, выжили, развратили. Простите за длинную цитату, но лучше Айн Рэнд эту закономерность продемонстрировать, по-моему, невозможно:

Говорят, что катастрофы дело слепого случая, и нашлись бы такие, кто сказал бы, что пассажиры «Кометы» не были ни виновны, ни ответственны за то, что с ними произошло.

В купе «Б» первого вагона ехал профессор социологии. Он учил своих студентов, что способности человека не имеют значения, что усилия индивидуума тщетны, что совесть бесполезная роскошь, что нет таких понятий, как «человеческий разум», «характер» и «достижение личности», что все достигается коллективными усилиями и коллектив, а не личность решает все.

Мужчина из седьмого купе второго вагона был журналистом. Он писал, что принуждение ради доброго дела справедливо и нравственно, и считал, что у людей есть право применять физическую силу против других людей: ломать жизни, душить честолюбие и желания, топтать идеалы, сажать в тюрьмы, отнимать, убивать – ради того, что они сочтут добрым делом. Он никогда не пытался разобраться, что считать злом, а что добром; он говорил, что всегда поступает в согласии со своими «чувствами» чувствами, которые не коренились в знании, поскольку он считал, что чувства превыше знаний, и всецело полагался на собственные «благие намерения» и силу оружия.

Женщина в десятом купе третьего вагона, пожилая школьная учительница, год за годом превращала беззащитных детей в жалких трусов, уча их тому, что воля большинства есть единственное мерило добра и зла, что большинство может поступать, как ему хочется, что нельзя выделяться из толпы, надо быть как все.

Мужчина из купе «Б» спального вагона номер четыре владел газетой. Он провозглашал, что люди порочны по самой своей природе и не способны к свободному существованию, а их основные желания, если оставить их без присмотра, обманывать, грабить и убивать друг друга. Он не сомневался, что нужно управлять при помощи лжи, грабежа и убийства, которые должны быть прерогативой правителей, только так можно заставить людей работать, научить их нравственности и держать в рамках порядка и правосудия.

В купе «Г» пятого вагона расположился бизнесмен, который приобрел свое дело, шахту, благодаря правительственному кредиту в соответствии с Законом о равных возможностях.

Купе «А» спального вагона номер шесть занимал финансист, который сколотил состояние, скупая замороженные облигации железных дорог и размораживая их с помощью друзей из Вашингтона.

Мужчина, занимавший пятое место в вагоне номер семь, был рабочим, уверенным в своем праве на труд, независимо от того, нужен его труд работодателю или нет.

Женщина, ехавшая в шестом купе восьмого вагона, была лектором и считала, что, являясь потребителем, имеет право на транспортные услуги, независимо от желания или нежелания железнодорожников их оказывать.

Мужчина, занимавший купе номер два в девятом вагоне, состоял профессором экономики и сторонником отмены частной собственности. Он объяснял свою позицию тем, что интеллект не играет никакой роли в промышленном производстве, что человеческий разум зависит от материальных орудий труда и что каждый способен управлять заводом или железной дорогой, главное – заполучить оборудование.

Женщина в купе «Д» спального вагона номер десять уложила своих двоих детей на верхнюю полку, тщательно закутав их, чтобы уберечь от сквозняков и толчков. Она была женой человека, занимавшего ответственную правительственную должность и продвигавшего указы в жизнь. Она оправдывала это, говоря: «Мне все равно, они бьют исключительно по богатым. И вообще я должна прежде всего думать о детях».

В третьем купе одиннадцатого вагона трясся маленький слюнявый неврастеник, писавший вульгарные пьески, в которые, под видом общественно значимых идей, вставлял мелкие непристойности, суть которых сводилась к тому, что все бизнесмены подлецы.

Женщина, занимавшая купе номер девять в двенадцатом вагоне, была домохозяйкой, считавшей, что имеет право выбирать политиков, о которых ничего не знает, чтобы они управляли гигантскими предприятиями, о которых она не имеет ни малейшего понятия.

В купе «Е» спального вагона номер тринадцать ехал адвокат, любивший повторять: «А что я? Я уживусь с любым политическим режимом».

Мужчина в купе «А» четырнадцатого спального вагона числился профессором философии. Он заявлял, что разума нет (откуда вы знаете, что тоннель опасен?); нет реальности (как вы докажете, что тоннель существует?); нет логики (почему вы считаете, что поезда не могут передвигаться без локомотивов?); нет принципов (с чего мы должны придерживаться закона причин и следствий?); нет прав (почему бы не прикрепить людей к рабочим местам насильно?); нет нравственности (что может быть нравственного в управлении железной дорогой?); нет абсолютных истин (вообще, какая разница, живы вы или нет?). Он считал, что люди ничего не знают (зачем противиться приказам вышестоящих?); что никогда ни в чем нельзя быть уверенным (откуда вы знаете, что правы?); что надо действовать в соответствии с моментом (вы ведь не хотите потерять работу?).

В купе «Б» салон-вагона номер пятнадцать ехал наследник внушительного состояния, который без конца повторял: «Почему одному Реардэну разрешено производить его сплав?»

Мужчина в купе «А» спального вагона номер шестнадцать являлся профессиональным гуманистом, который говорил: «Одаренные люди? Я не хочу знать, за что они страдают и страдают ли вообще. Их следует ограничить в правах, чтобы поддержать неспособных и бесталанных. Откровенно говоря, мне безразлично, справедливо это или нет. И я горжусь тем, что не хочу быть справедливым к талантливым, когда необходимо сострадать нуждающимся».

Эти пассажиры не спали, но во всем поезде не осталось ни одного человека, который не разделял бы их взгляда на мир. Последним, что они увидели в этом мире, когда поезд входил в тоннель, было пламя факела Вайета.

Возвращение Лота технически неосуществимо, хоть в соляной столб обратись! Грех – не бумажный тигр, и миф – не бабкины сказки. Содома попросту больше нет.

Россия нынче – марионетка, болтающаяся на веревочках углеводородных цен: «встает с колен», когда они приподнимаются, а когда падают – снова валится носом в лужу. И не стоит надеяться, что грех, Россию сгубивший, сойдет с рук Европе, Америке, Израилю…

Но что же придет им на смену? То, новое, начнется не с возвращения талантов, не с новых шахт, банков и железных дорог. Оно начнется с того, что, несколько идеализировано, представляет собой Долина Галта – с общины единомышленников, в которой сложатся нормальные, от века известные отношения между людьми. С союза таких общин, который мирным или не мирным путем захватит пространство, опустевшее и разрушенное торжеством греха и смерти.

Только вот, понравится ли нам с вами та идея и та культура, что будет объединять новых хозяев жизни?..

 

 
К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 583




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer12/Graifer1.php - to PDF file

Комментарии: