©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь 2008 года

Люсьен Фикс


Беседы с Мстиславом Ростроповичем

Моё знакомство с Мстиславом Ростроповичем исчисляется десятилетиями. Началось оно в мою бытность студентом в Москве, где я посещал оперные постановки в Большом театре и концерты в Московской Государственной консерватории. Как-то после одного виолончельного концерта я зашел за сцену, чтобы познакомиться с артистом, чья проникновенная игра произвела на меня глубокое впечатление. Слушал я Ростроповича и в Киеве, куда он приезжал на гастроли. Но это было шапочное знакомство. Близко я познакомился с Ростроповичем в Вашингтоне, где с 1973 года я работал на радиостанции «Голос Америки», а он с 1977 года стал музыкальным руководителем и главным дирижером Национального симфонического оркестра. После первого концерта я зашел за сцену, чтобы поздравить Ростроповича с назначением на важную для него в Америке должность. Увидев меня, он произнес: «Я тебя знаю». Эту фразу он повторил намного позднее, когда я спросил у него, почему он не дает интервью российским корреспондентам, а даёт интервью корреспонденту «Голоса Америки». Он ответил: «Потому, что они врут, а тебя я знаю». Наше знакомство продолжалось до 2004 года, когда Ростропович последний раз приехал на гастроли в Вашингтон и дал мне своё последнее интервью. Об этом я расскажу дальше.

В 1975 году в газетах появилась сообщение о том, что прославленный виолончелист Мстислав Ростропович выступит в Вашингтоне с Национальным симфоническим оркестром в качестве дирижера. Вашингтонцы знали Ростропович как гениального виолончелиста, но по одному концерту не могли составить определенного мнения о нем как о дирижере. Руководство оркестра, однако, увидело потенциал Ростроповича-дирижера и пришло к выводу, что он обладает всеми качествами, чтобы ему можно было доверить музыкальный коллектив.

Я хорошо помню открытие концертного сезона 1977/78 года, когда Ростропович занял пост музыкального руководителя Национального симфонического оркестра. Теперь жителям столицы предстояло познакомиться с Ростроповичем – главным дирижером оркестра.

Я и моя жена не пропускали ни одного концерта и были свидетелями того, как под руководством Ростроповича оркестр становился всё лучше и лучше. Вначале Ростроповичу было трудно общаться с членами оркестра, поскольку он не знал английского языка. Ему пришлось взять переводчицу. Но члены оркестра полюбили своего нового музыкального руководителя за его доскональное знание симфонического репертуара и его способность передавать им, если не словами, то жестами, то, что он от них хотел. Впоследствии Ростропович рассказал мне, как ему удавалось это делать.

Прослушав около десятка концертов, я решил провести интервью с прославленным музыкантом. Я зашел к нему в артистическую и рассказал о своём намерении. К моему удивлению, он любезно согласился. Ростропович пригласил меня к себе домой, чтобы в домашней атмосфере можно было и ему, и мне, чувствовать себя непринужденно. Я хотел говорить с ним о музыке, о композиторах и о программах концертов, которые он готовил для своих новых питомцах, но уже сидя в уютной, заваленной горами нотных страниц кухне, которую Слава называл своим самым любимым местом, я почувствовал, что он хочет говорить совсем на другие темы. Неторопливо, возвращаясь мысленно в прошлое, он начал свой рассказ.

«Обстоятельства, побудившие нас уехать, были ужасающие. Мы, по сути, были лишены работы, в его голосе звучала такая горечь, что мне показалось на миг, он не сможет продолжать. – Помню, как нас выгоняли с записи оперы "Тоска". Ваша "Тоска" никому не нужна, кричали они. Последовавшая за этим кампания травли ясно показала, что советское правительство поставило перед собой цель нас полностью уничтожить. А за что? За то, что мы разрешили Солженицыну жить у нас на даче. Нас довели до полного отчаяния. Не в силах больше терпеть издевательств, я написал Брежневу письмо с просьбой выпустить нашу семью за границу на два года. Я мотивировал это тем, что нам не дают возможности работать по специальности. 29 марта 1974 я лично отвез заявление в ЦК партии, а когда вернулся домой, буквально минут через десять, Галина уже говорила по телефону с заместителем министра культуры Кухарским, который сам позвонил нам и попросил, чтобы мы немедленно приехали к нему. Когда мы приехали в министерство культуры, он сказал, что, насколько он понимает, советское правительство не будет возражать против нашего выезда. Было ясно, что наша судьба была решена заранее, просто они искали удобного случая, чтобы от нас избавиться. Помню, я хотел остаться на две недели, чтобы присутствовать на конкурсе имени Чайковского, где играли мои ученики, и где я был бессменным председателем виолончельной секции. Об этом я лично просил Фурцеву, но её ответ был твердым и недвусмысленным: "Уезжайте немедленно". Галя осталась на два месяца, чтобы дети могли закончить учебный год».

Трудно передать чувство горечи, с которым Ростроповичи покидали дом и друзей. Они уехали с болью в сердце, без гроша за душой и без ангажементов. После выезда у Ростроповича два месяца не было концертов. Единственным исключением был закрытый концерт в Чикаго на открытии мозаичного панно Марка Шагала, на который Ростропович специально приехал из Парижа по личной просьбе всемирно известного художника.

Первое время Ростропович жил у друзей, подавленный, но не сломленный. Бродя часами по улицам английской столицы, он размышлял о том, что произошло, пытался расставить всё на свои места и представить себе своё будущее и будущее своей семьи. Погруженный в тяжелые мысли, он забыл, что в Лондоне левостороннее движение, и однажды чуть не угодил под автомобиль.

«Я как угорелый бросился к своим друзьям и попросил одолжить денег на страховку жизни. Если со мной что-нибудь случится, думал я, моя семья не должна остаться на улице. Вот в каком состоянии я был первое время, говорит Мстислав Ростропович, и добавляет с улыбкой: Я полностью рассчитался с этим долгом».

После выезда из СССР Ростропович, Вишневская и их две дочери жили, где придется – у друзей, по гостиницам. «До лишения нас гражданства у нас не было собственного жилья, говорит Слава, окидывая взглядом гостиную своей уютно обставленной квартиры, из окон которой открывается вид на широкий Потомак и знаменитый отель Уотергейт. – В этих вечных переездах мы потеряли много чемоданов, сказал он, и шутя добавил: "Может поместить в русскоязычных газетах такое объявление: «Друзья, у кого я забыл чемоданы, пожалуйста, верните их мне"».

Весть о лишении Ростроповича гражданства застала их в Париже, и узнали они об этом, как многие другие, по телевидению.

«Я что-то читал, а Галя смотрела телевизор, вспоминает он. – И вдруг она закричала: "Слава, Слава, иди сюда поскорее". На экране я увидел наши фотографии и сообщение диктора о том, что согласно сообщению ТАСС, Вишневская и Ростропович лишены советского гражданства».

На следующее утро к Ростроповичам постучали в дверь два советских представителя и потребовали сдать советские паспорта. Ответ был короткий, но вполне решительный: «Мы паспортов не сдадим, так им и передайте». Попытку отобрать паспорта советские власти повторили в Лондоне, но и на этот раз она окончилась безрезультатно. Советские власти не упустили возможности бросить вслед Ростроповичам ещё один камень. В газете «Советская культура» появилась статья, в которой , в частности, говорилось что Ростроповичу нужен был советский паспорт только для того, чтобы не платить на Западе налоги.

Я, вероятно, один из немногих, у кого имеется копия официального документа о лишении выдающихся артистов советского гражданства. Этот документ был подарен мне самим Ростроповичем во время моего первого интервью. Он также подарил мне копию письма Вишневской и Ростроповича Брежневу:

ГЕНЕРАЛЬНОМУ СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС

товарищу Л.И. Брежневу

«В последние годы вокруг нашей семьи создалась невыносимая обстановка травли и позорного ограничения нашей творческой деятельности, игнорирования нашего искусства.

Мы много раз письменно обращались к Вам с просьбой о помощи, но ответа не получали. Не видя выхода из создавшегося трагического положения, просим Вашего указания о разрешении выезда нам с двумя детьми за границу на два года.

                              С искренним уважением –

                                                           Галина Вишневская

                                                           Мстислав Ростропович»

В последующих интервью мы говорили со Славой о его работе с Национальным симфоническим оркестром.

«Если бы мне предложили принять на себя руководство такими оркестрами, как Бостонский, Филадельфийский или Кливлендский (три из пяти лучших американских оркестров), я бы отказался, говорит Ростропович. – Даже если бы я приложил все свои силы, умение и мастерство педагога, я не знаю, как много я мог бы дать таким оркестрам, достигшим вершины мировых стандартов. С вашингтонским оркестром другая история. В то время он находился на весьма среднем уровне, но обладал перспективами роста. И я решил, что это будет моей благодарностью за теплоту и великодушие Америки. Я постараюсь из этого оркестра что-нибудь сделать. Я счастлив, что судьба подарила мне такую возможность».

С самого начала, согласно контракту, задача Ростроповича состояла в том, чтобы расширить состав оркестра до 104 музыкантов, то есть, нужно было набрать ещё шестнадцать человек. Оркестру нужны были новые силы, свежая струя. Ростропович делал много перестановок в самом оркестре, составлял новые программы, приглашал солистов, дирижеров-гастролеров.

«Я проделал колоссальную работу. Честно говоря, первые несколько лет было исключительно трудно. Главную роль играет не столько техника дирижера, сколько его авторитет и музыкальная эрудиция. С этой точки зрения, завоевать авторитет членов оркестра мне было легко, говорит Ростропович и приводит такой случай из практики. – Если во время занятий со струнными инструментами меня не совсем понимали, я выхватывал виолончель из рук первого виолончелиста и с дирижерского пульта показывал, что я имею ввиду. Но трудность состояла в том, чтобы завоевать доверие этих людей. Дирижер всё равно что пилот или штурман, который ведет корабль».

В Америке, если дирижер берет на себя руководство оркестром средней руки и музыканты чувствуют, что оркестр заметно улучшил качество, они понимают, что это достигается определенными методами. У дирижера есть несколько возможностей. Первая – серьёзно заниматься с музыкантами и дать им по-настоящему понять, что их прогресс зависит от совершенствования технической стороны, а затем уже можно говорить о стилях, о фразе, об огромном количестве всевозможных красок и оттенков, которые можно извлечь из инструмента. Здесь нужно упомянуть и о замещении вакантных мест, и что также случается, о необходимости увольнять музыкантов, которые исчерпали свои музыкальные возможности.

«Вот тут-то и раскрываются личные отношения и часто проявляется явный антагонизм между музыкантами и музыкальным руководителем. Я не всегда соглашался с решениями конкурсной комиссии, и мне приходилось доказывать свою правоту. Я тщательно записывал всё, что думал об игре исполнителя в финальном выступлении на конкурсе, чтобы доказать и членам жюри, и музыкантам оркестра, что я руководствуюсь только одним правилом – объективностью в музыке. И те музыканты, которых я взял, сейчас считаются украшением оркестра», говорит Ростропович с гордостью.

Самым большим своим достижением за годы сотрудничества с Национальным симфоническим оркестром Ростропович считает то, что ему удалось повысить качество звучания оркестра. Это подтверждают многие дирижеры, в том числе бывший музыкальный руководитель оркестра, композитор Антал Дорати. За эти годы репертуар оркестра значительно расширился, помимо произведений мировой классики большое место в репертуаре заняла современная музыка. Многие выдающиеся современные композиторы, в том числе американские, написали для Национального симфонического оркестра целый ряд произведений.

Чем руководствуется Ростропович в составлении репертуара, и какое место занимают произведения русских композиторов?

«В конце будущего (1989 года) я отмечу своеобразный юбилей. Я продирижирую с этим оркестром, он делает небольшую паузу, сотой симфонией. Я не говорю о маленьких симфониях, я говорю о крупных произведениях. За время моей работы Национальный симфонический оркестр сыграл со мной все симфонии Малера, все симфонии Брамса, все симфонии Шумана, все симфонии Прокофьева, почти все симфонии Шуберта, такие монументальные как "Фантастическая" Берлиоза, словом, всё, чем богат мировой симфонический репертуар. Вот это и есть настоящая школа и для оркестра, и для дирижера. И, конечно же, я считаю своим долгом научить американских музыкантов понимать русскую музыку. Я думаю, что и в Советском Союзе была бы полезна моя интерпретация таких композиторов как Прокофьев и Шостакович, которые были моими учителями и друзьями. Мало кто из советских дирижеров имел счастье знать этих композиторов так близко, как я, а тех немногих, кто их знал, давно уже нет в живых. И всё, что мне дали эти великие композиторы, я отдаю вашингтонскому оркестру».

Как дирижерская деятельность отражается на его исполнительской, ведь Ростропович в первую очередь виолончелист?

«Надо сказать, что моя виолончельная карьера мешает моей дирижерской деятельности, откровенно ответил он, – и улыбнулся, увидев выражение моего лица. – Многие, в том числе музыкальные критики, часто говорят о Ростроповиче-дирижёре, и о Ростроповиче-виолончелисте. Это неправильно. Ведь никто никогда не говорит, что Морис Андре играет на трубе лучше, чем Караян дирижирует. И никто никогда не сказал, что я играю на виолончели хуже, чем Никандр Саболетта на арфе. Поэтому я считаю абсурдным сравнивать несравнимые вещи, скажем, кильку с пирожным».

А как Ростропович делит время между дирижированием и игрой на виолончели? «Ровно пополам», говорит он, не задумываясь.

Дирижерская деятельность Ростроповича началась в 1961 году в Горьком, когда он первый раз серьезно продирижировал концертной программой. Тогда его консультантами были Кирилл Кондрашин и Израиль Гусман. Слава до сих пор вспоминает о них с большой теплотой. «Я знаю, что последние годы своей жизни Кондрашин был счастлив, говорит он. – Оставшись на Западе, Кондрашин сделал блестящую карьеру, и после его смерти в Амстердаме был учрежден конкурс дирижеров его имени».

Ростропович с благодарностью вспоминает Бориса Эммануиловича Хайкина, который оказал ему неоценимую профессиональную помощь в подготовке «Евгения Онегина» в 1968 году в Большом театре.

«Реакция была исключительно положительной. Директор Большого театра Михаил Чулаки опубликовал в "Правде" рецензию, отметив, что я открыл новую музыкальную страницу в истории Большого театра, а после того, как я продирижировал "Войной и миром", похвальную статью написал сам Шостакович».

Опера «Война и мир» была последней большой работой Ростроповича в Большом театре незадолго до отъезда. А до этого – кропотливый труд и напряженный творческий поиск в Вильнюсском и Саратовском оперных театрах и с оркестром Московской филармонии, с которым он записал 14-ю симфонию Шостаковича.

Ростроповича влекло к дирижерскому пульту. «Я неимоверно люблю оперу, говорит он. – Мне хотелось разделить с героями их участь на оперной сцене. Когда стреляли в Ленского, я плакал, дирижируя».

В Советском Союзе Ростропович мечтал дирижировать оперой. На Западе он стал дирижировать симфоническим оркестром.

В Московской консерватории он учился композиции, но оставил занятия после изгнания Шостаковича с факультета. Ростропович писал довольно много музыки, но старается никогда её не исполнять, поскольку, как он говорит, он очень любит своих слушателей. Единственное исключение составляет написанная им трехминутная юмореска, которую он иногда исполняет на виолончели.

На Западе Ростропович с Вишневской поставили также ряд опер. Первый блин, как говорится, всегда комом. Это случилось с Ростроповичем в Вене, когда он взялся дирижировать «Летучей мышью» Штрауса. Ростропович вспоминает об этом с неприятным чувством.

«"Летучая мышь" оставила у меня горькую оскомину. И оркестр был не такого класса, как я себе представлял, а кроме того, я не знал венских традиций. Стоит только от них отойти, и можешь забыть о Вене».

В Сан-Франциско Галина Вишневская согласилась петь в «Пиковой даме», и Ростропович решил поставить оперу. Всё было бы хорошо, если бы впечатление не портили старые обветшалые декорации, на которые Ростроповичу пришлось согласиться только потому, что не было другого выхода. С тех пор он твердо решил никогда больше не идти на подобные компромиссы.

Хотя опера не создана для концертного исполнения, всё же и здесь дирижер может полностью выразить себя в «чистой музыке». В концертном исполнении у Ростроповича записана «Иоланта». Своим большим достижением он считает запись на пластинки трех опер – «Катерины Измайловой» Шостаковича в первой редакции, «Войны и мира» Прокофьева и «Бориса Годунова» Мусоргского.

Во время работы с Ростроповичем Национальный симфонический оркестр совершил ряд гастрольных турне по Соединенным Штатам, несколько раз гастролировал в Японии, играл в Гонконге, на Филиппинах, совершил два тура по странам Дальнего Востока, два – по Южной Америке, несколько европейских турне, гастролировал в странах Средиземноморья, играл в Греции, на юге Франции, на юге Италии, в Сицилии и Испании.

«Нас везде очень тепло принимали, говорит Ростропович. Оркестр пользовался невероятным успехом, о чём можно судить по реакции публики и высказываниям газет. Меня это очень радует, потому что это были не только музыкальные выступления, это было общение с людьми, общение наших музыкантов с их иностранными коллегами».

Согласно контрактам, музыкальные руководители крупных американских оркестров должны проводить со своими музыкантами от 12 до 14 недель в году. Остальное время Ростропович выступал как виолончелист или дирижировал другими мировыми оркестрами. Но где бы он ни находился, Ростропович всегда приезжал в Вашингтон в День Независимости Соединенных Штатов 4 июля, чтобы возглавить Национальный симфонический оркестр на традиционных концертах, устраиваемых под открытым небом перед зданием Капитолия. Аудитория располагается на зеленой эспланаде, простирающейся от здания Капитолия до мемориала Линкольну.

Для статьи, которую я готовил для старейшей в мире нью-йоркской русскоязычной газеты «Новое русское слово» по следам одного из интервью с Ростроповичем, маэстро дал мне снятую с вертолета фотографию панорамы эспланады, где яблоку негде упасть, и сказал: «Не забудь написать, что концерт слушало 350 тысяч человек». Эта фотография концерта в 1988 году была помещена вместе со статьей.

В октябре 1988 года музыкальный критик газеты «Вашингтон Пост» Джозеф Маклеллан после концерта из произведений русских композиторов писал:

«На протяжении ряда лет было очевидно, что Ростропович стремился сделать Национальный симфонический оркестр одним из лучших коллективов, исполняющих русскую музыку. На прошлой неделе он доказал, что достиг этой цели». Сменивший Джозефа Маклелана музыкальный критик «Вашингтон Пост» Тим Пейдж, обычно не щедрый на похвалы, оценивая Ростроповича как дирижера, поставил его в один ряд с такими легендарными дирижерами как Сергей Куссевицкий и Вильгельм Фуртвенглер.

В ранних интервью Ростропович говорил, что принял приглашение стать музыкальным руководителем оркестра, исходя из нескольких соображений: во-первых, в знак благодарности Соединенным Штатам; во-вторых, чтобы поднять уровень оркестра, и в третьих, чтобы научить американских музыкантов понимать и любить русскую музыку.

В знак благодарности за что?

«Я очень люблю эту страну. В Соединенных Штатах я нашел приют и замечательное отношение со стороны американцев, за что я им на всю жизнь благодарен. Я благодарен Соединенным Штатам за то, что они дали мне почувствовать себя здесь просто гражданином, после того как я был изгнан коммунистическим правительством, и именно Брежневым, из своей страны. Я очень это переживал, потому что бесконечно люблю свою страну и очень предан ей, несмотря на то, что они доставили мне очень много переживаний в моей жизни, даже можно сказать, трагического порядка. Когда я приехал в Соединенные Штаты, я нашел здесь новую жизнь для себя, я нашел на Западе новых друзей, много гениальных людей, с которыми я сблизился – Марк Шагал, Пикассо, Чарли Чаплин, гениальных композиторов – Бенджамин Бриттен, Леонард Бернстайн, Андре Дютийе».

Ростропович открыл свой первый сезон в 1977 году с Национальным симфоническим оркестром политической увертюрой «Slava!», написанной специально для него Леонардом Бернстайном.

«Когда я принял предложение стать главным дирижером, я обратился к трем моим большим друзьям-композиторам – Бенджамину Бриттену, Леонарду Бернстайну и Дмитрию Шостаковичу, с тем чтобы они написали для меня произведения, которыми я мог бы открыть свой первый сезон. Конечно, сложнее всего было для Шостаковича, потому что я был изгнанником из своей страны. Я был "врагом народа" только за то, что у меня жил Солженицын. Меня заставляли выгнать его из моего дома, на что я им сказал, что не выгоню его, до тех пор пока ему не дадут хотя бы комнату. Я сказал, что не могу этого сделать. Они настаивали, чтобы я выгнал его зимой на улицу. Я сказал, чтобы они даже на это не рассчитывали. За это я лишился гражданства со всей моей семьей. Могу добавить еще и то, что когда они пытались кого-нибудь уничтожить в Советском Союзе, я никогда не помогал этому. Когда в 1948 году было постановление ЦК Партии о формализме в музыке, постановление о Шостаковиче и Прокофьеве, они знали, что я был рядом с ними их верным солдатом. Когда меня просили выступить против "Доктора Живаго", а я тогда был уже Лауреатом Сталинской премии, я отказался. Я никогда не шел вразрез со своей совестью. Они все это хорошо учитывали. Я улетел из Москвы 26 мая 1974 года. 10 мая был мой последний концерт в консерватории. Мои концерты были отменены в центральных городах с 1970 года. Когда в том же году была отменена моя поездка в Соединенные Штаты, мои большие друзья, в том числе Леонард Бернстайн, подняли буквально восстание: "Что мешает приезду на гастроли Ростроповича?" И тогда Министерство культуры ответило, что гастроли Ростроповича не отменяются, а переносятся на два года. В 1972 году мне все же разрешили поездку в Соединенные Штаты. Как всегда, мои американские друзья и американская публика оказали мне радушный прием. Но 1974 году я понял, что в СССР мы больше не вернемся. Мы с Галей думали, что коммунистическое несчастье, которое обрушилось на наш народ, просуществует еще, по крайней мере, двести лет».

Думает ли Ростропович когда-нибудь вернуться в СССР?

«Мне кажется, что настала пора рассказать вот какую историю. Я очень тосковал по родине. Когда я только приехал в Америку, мой большой друг Давид Ойстрах, которого я очень почитал, через моего другого большого друга, имя которого я пока не хочу называть, передал мне такие слова: "Скажите Славе, пусть не возвращается. В случае ностальгии, пусть посадит березки вокруг своего дома, который, у него безусловно будет". Вот, какой совет передал мне известный на весь мир незабвенный Давид Ойстрах, который сам так страдал в Советском Союзе. Так вот, когда меня лишили гражданства, я очень переживал. Но мне ведь отрезали путь домой, и я остался на Западе с тем, что мне дороже всего, что я беспрепятственно вывез через таможню, это мои знания и любовь к музыке, и к русской музыке, в частности. Я считаю себя на Западе посланником русской музыки, истинным русским послом».

В моем пространном интервью с Ростроповичем, которое было опубликовано 18 мая 1989 года в газете The Christian Science Monitor, прославленный музыкант сообщил мне, что в апреле 1989 года в адрес Национального симфонического оркестра было направлено приглашение приехать на гастроли в СССР во главе со своим музыкальным руководителем. Слава сказал мне тогда, что подумает над предложением, но сначала ему и Галине Вишневской должны вернуть гражданство и перед ними извиниться.

«Мы никогда не вернемся в советскую страну с опущенной головой, поскольку не чувствуем за собой ни малейшей вины. Формулировка при лишении нас гражданства гласит: “За деятельность, наносящую ущерб престижу Советского Союза за рубежом”. Выходит, вся моя деятельность, все, что я здесь сделал для русской музыки, каждый мой концерт наносит ущерб престижу Советского Союза? Большего абсурда не выдумал бы даже самый талантливый юморист. Нам объявили бойкот задолго до нашего выезда, наши фамилии были вычеркнуты из списков советских музыкантов и считались, мягко выражаясь, опасными для произношения. На нынешние попытки советских властей прощупать атмосферу в отношении нас и услышать нашу реакцию я реагировать не собираюсь. Если когда-нибудь они предпримут официальные шаги, то получат официальный ответ. Если же пригласят Национальный симфонический оркестр, я поеду в качестве музыкального руководителя музыкального коллектива. Я буду рад показать, чего мне удалось достичь с американскими музыкантами. Я хочу, чтобы советское правительство признало, что я не сделал ничего предосудительного, и что у них не было никакого права выгонять меня. Только когда они это сделают, можно будет считать эту неприятную главу законченной».

В начале апреля 1989 года в Вашингтоне состоялось два интересных события. 10 апреля открылась серия концертов Владимира Ашкенази с Национальным симфоническим оркестром под управлением Мстислава Ростроповича, а 12 апреля состоялось очередное заседание вашингтонского отделения Литературного Фонда, посвященное переизданию двух книг – «Укрощение искусств» и «Темный гений (Всеволод Мейерхольд)» Юрия Елагина, бывшего скрипача Вахтанговского театра. Как пишет Ростропович в предисловии ко второму изданию «Укрощения искусств», он прочел эту книгу, когда был еще советским гражданином и приезжал на гастроли в Соединенные Штаты. Ко времени заседания Литфонда Елагина уже не было в живых, а Ростроповича попросили выступить на заседании с воспоминаниями о музыканте и писателе, с которым он подружился. В этот день Сима и я пригласили Владимира Ашкенази и его жену к нам домой на ленч. После ленча Ашкенази попросил отвезти их в гостиницу, чтобы, как он сказал, «позаниматься». Заседание Литфонда, где Сима была ответственным секретарем, проходило в теплой атмосфере, Ростропович говорил о Елагине как о талантливом писателе, который в своих книгах раскрыл всё моральное убожество и всю жестокость советской системы. После Литфонда дочь Елагина устроила у себя дома прием. Вот здесь раскрылся талант Ростроповича-рассказчика. Нужно, правда, сказать, что у Ростроповича развязывался язык после солидной порции водки. Он рассказывал массу забавных случаев из жизни и пересыпал их политическими анекдотами. Приведу то, что мне запомнилось.

Брежнев проснулся ночью в холодном поту и говорит жене: «Мне приснился страшный сон, что мы установили коммунизм во всём мире».

«Вот и хорошо, – говорит его жена. – Ты ведь к этому стремился».

«Что же тут хорошего? А где мы будем покупать хлеб?»

Но сон это, или сон наяву? Этот вопрос поднимает Аркадий Шевченко в своих мемуарах «Разрыв с Москвой». Он пишет: «Советский Союз нуждается в Западе. Он с успехом использовал детант для того, чтобы получить то, что ему было нужно: дружественные отношения с Соединенными Штатами и странами Западной Европы, кредиты и существенную экономическую помощь. В Советском Союзе понимают, что эту помощь он может получить только от Запада. Как накормить население без американского зерна и продовольствия, присылаемого из Америки или из других капиталистических стран?»

«Мы выпиваем с Брежневым. "Слава, – говорит Брежнев, – я восхищаюсь тобой".

"Леонид Ильич, – говорю я Брежневу, – я восхищаюсь вами".

"Нет, – говорит Брежнев, – ты не понимаешь. Я восхищаюсь тобой. Как музыкант, ты выше всех. Ты лучший в мире".

"Я говорю Брежневу: как политический деятель, вы самый важный в мире. Вы на самом верху".

"Ты прав, – отвечает Брежнев. – Но завтра, когда я проснусь, я могу оказаться в самом низу, а ты всегда будешь на самом верху"».

Время шло, до концерта оставалось менее часа, а Слава продолжал пить и веселить друзей. Нужно было ещё добраться до концертного зала, переодеться и просмотреть партитуры, но Славу это, видимо, не беспокоило. Можно было предположить, что он знал все на память. Но количество выпитой водки... Мне на минуту стало даже по-настоящему страшно, ведь он же мог упасть с дирижерского пульта.

В 8:30 вечера под громкие аплодисменты публики на сцену вышел Владимир Ашкенази, а за ним Ростропович. Мы сидели в одном из первых рядов, затаив дыхание. Слава взмахнул дирижерской палочкой, и оркестр заиграл, повинуясь своему дирижеру. Видимо Слава знал свою меру.

9 января 1990 года на пресс-конференции в Вашингтоне Ростропович сообщил, что он был восстановлен в Союзе советских композиторов, а 17 января ему и Галине Вишневской вернули гражданство. В том же году после гастролей в Японии, через 16 лет после отъезда из СССР, Ростропович приехал в Советский Союз во главе Национального симфонического оркестра Соединенных Штатов и дал концерты в Москве и Ленинграде.

Чтобы отметить историческое событие – падение Берлинской стены, Ростропович приехал в Германию и, сидя на стуле у бывшего контрольно-пропускного пункта между Западным и Восточным Берлином, играл сюиты Баха для виолончели, а во время путча ГКЧП приехал в Москву, чтобы с риском для жизни защищать российскую демократию. Ростропович вспоминает:

«Я очень счастлив тому, что произошло в 1991 году. Крушение коммунистического режима произошло без крови. Это Божье чудо. Можно по-разному относиться к Ельцину за какие-то его поступки, но в то время во всем Советском Союзе был только один человек, который своим магнетизмом личности мог взять руководство в свои руки. Это был Ельцин. Когда я в Париже увидел по телевидению интервью захватившей власть хунты, я решил, что должен что-то сделать. Мне вдруг вспомнились образы двух наших гениев – Прокофьева и Шостаковича. Я был с ними, когда они так страдали, когда у них по настоящему не было денег на еду. Это было в 1950 году. Когда я жил на даче у Прокофьева, он мне утром сказал: "Слава, простите, но у меня нет больше денег на завтрак". Этого я никогда в жизни не забуду. Я не мог допустить, чтобы такое случилось снова. Я никогда не прощу проклятому коммунистическому режиму Прокофьева, Шостаковича, я не прощу им Ахматову, наших великих поэтов, наших великих писателей, не прощу застреленного ими Мейерхольда. Это была война против русской культуры, против русского авангарда культуры. Этого им простить нельзя. Сейчас уже не секрет, что, отправляясь из Парижа в Москву, Галина тогда была в Лондоне, я оставил ей прощальное письмо. Я был уверен, что меня убьют».

Доволен ли Ростропович своей судьбой?

«Доволен – это не то слово. Счастлив Я самый счастливый человек на свете. Я счастлив, что я в русской музыке, в русской культуре, что мой дом заполнен русской атмосферой – русские картины, русский фарфор, русское серебро. Вот это моя стихия.. Вот это мне дорого. Со мной никто не ссорился, ни Чайковский, ни Прокофьев, ни Шостакович, ни Щедрин, ни Шнитке. Не ссорились со мной мои самые выдающиеся ученики, такие как Наталья Гутман и Наталья Шаховская. Не ссорились со мной такие замечательные композиторы, как Николай Сидельников и Валентин Сильвестров, и я думаю, что их контакт со мной и с Национальным симфоническим оркестром будет продолжаться».

Ростропович руководил Национальным симфоническим оркестром 17 лет. Чего ему удалось достичь?

«Право, не знаю, как ответить на этот вопрос. Может, имеет смысл спросить об этом членов оркестра. Но я думаю, что мы чувствовали как одна семья, которая посвящает себя великому искусству, данному нам Господом Богом. Кода я играю на виолончели, я стараюсь играть так, чтобы она на меня не обиделась. Но это деревянный инструмент. Кстати, хочу сказать, почему я начал дирижировать. Я решил обогатить себя новым репертуаром, который намного шире, чем репертуар для виолончели. Вы же знаете, что я также и пианист. Я 35 лет аккомпанировал моей жене на рояле, поэтому я знал и вокальную литературу. Когда я кончал Московскую консерваторию по виолончели, на экзамене по общему фортепьяно я играл 2-й концерт Рахманинова. Но мне не хватало оркестра. Когда я дирижирую оркестром, у меня нет контакта с инструментом, у меня есть контакт с человеком. Когда я делаю какой-то жест, что-то показываю, я не могу показать это гобою или тромбону, я показываю моим друзьям, что я хочу сказать. И если они ко мне хорошо относятся, они стараются понять, что я прошу».

Ростропович закончил свою деятельность на посту музыкального руководителя Национального симфонического оркестра в 1994 году после 17 сезонов, и ему было присвоено почетное звание дирижера-лауреата. Он каждый год приезжал в Вашингтон, чтобы выступить с оркестром, которому отдал много сил и таланта педагога.

Последнее обстоятельное интервью с Ростроповичем я провел 6 мая 2004 года. В ходе этого интервью он снова с горечью вспоминал о своей вынужденной эмиграции, о гостеприимстве, которое ему оказала Америка, о том, как поступили советские власти с великими русскими композиторами Дмитрием Шостаковичем и Сергеем Прокофьевым. Он говорил о своих американских друзьях и о своей деятельности на посту музыкального руководителя Национального симфонического оркестра США.

В начале ноября 2006 года Ростропович должен был дать в Вашингтоне серию концертов, посвященных столетию со дня рождения Дмитрия Шостаковича. В концертах должны были принять участие лучшие из лучших мировых исполнителей – скрипач Максим Венгеров, пианистка Марта Аргерич и виолончелист Йо-Йо Ма. Мы ждали этих концертов с нетерпением. Но за две недели до первого концерта было объявлено, что все концерты отменяются в связи с состоянием здоровья Ростроповича. Подробности не сообщались. 9 февраля 2007 года появилась небольшая заметка, что Ростропович переправлен из Парижа в московскую онкологическую клинику, где ему была сделана операция.

Я с большим волнением и даже тревогой ожидал дальнейших сообщений о здоровье Ростроповича. У меня было какое-то недоброе предчувствие. 27 апреля 2007 года в 6 часов утра по вашингтонскому времени я включил радио, чтобы услышать последние известия. Первой новостью Национального Общественного радио США (NPR) было сообщение о кончине Ростроповича. Я воспринял это как личную утрату, ведь я был с ним близко знаком более трех десятилетий. На следующий день все ведущие американские газеты поместили на первых полосах огромные статьи, посвященные одному из величайших музыкантов ХХ столетия. Редакционная статья газеты «Вашингтон Пост» вышла под заголовком «Мстислав Ростропович – герой Вашингтона и всего мира». 19 мая 2007 года в Центре исполнительских искусств имени Кеннеди был устроен концерт, посвященный памяти выдающегося музыканта, для которого было написано огромное количество произведений известными композиторами, в их числе – Прокофьев, Шостакович, Шнитке, Кабалевский, Хачатурян, Щедрин, Лютославский, Пендерецкий, Бриттен, Бернстайн, Уолтон, Мессиан, Детийе, Берио и другие. В программе концерта были: Ларго из симфонии №. 5 Шостаковича, Политическая увертюра «Slava!» Бернстайна и Финал симфонии №. 6 Чайковского. После исполнения этих произведений свет в зале погас и только бледный луч освещал дирижерский пульт, за которым в течение 17 лет стоял Ростропович. Зазвучала запись Сарабанды Баха из Сюиты №. 6 для виолончели в исполнении Ростроповича. Стояла мертвая тишина. Луч света исчез, и зал погрузился во тьму. Музыканты и аудитория отдавали дань уважения одному из величайших музыкантов нашего времени. 29 ноября 2007 года в фойе концертного зала Центра исполнительских искусств имени Кеннеди был торжественно открыт бронзовый бюст великого музыканта.

 
К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 986




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer12/Fiks1.php - to PDF file

Комментарии: