Так автор назвал свою очередную книгу,
выпущенную издательством “Hermitage Publishers” – «Еврейское счастье». Она
включает более сорока произведений, созданных им, в основном, уже в иммиграции,
с 1995 года. В нее вошли рассказы, очерки, мемуарно-публицистические и
исследовательские работы. Вряд ли стоит пытаться выделить из них главное.
Известный литературовед и переводчик из Кишинева, М. Хазин дарит нам в этой
книге незабываемые встречи с людьми широко и менее известными, но всегда
исключительно интересными, знакомит с ранее не публиковавшимися эпизодами из их
жизни. И это, зачастую, возвращает нас к единожды уже прочитанным страницам.
Отложив книгу после встречи с Эйдельманами – Натаном (известным по переписке с
Астафьевым) и его отцом, Яковом Наумовичем, бывшим узником Гулага, – я через
несколько минут открыл ее снова, чтоб пробежать глазами эпизод, как Яков,
ученик шестого класса гимназии, ударил учителя-черносотенца по лицу классным
журналом за фразу «Эйдельман, бросьте ваши еврейские штучки»... Вчитываясь в
эти хазинские строки, я вспомнил свои отношения с учителем латыни в польской
гимназии...
Книга М.
Хазина «Еврейское счастье»
С
не меньшим интересом возвращался к страницам, посвященным румынскому
писателю-еврею Михаилу Себастьяну, написавшему в годы оккупации «Безымянную
звезду», превосходную пьесу необычной судьбы. Ее премьера состоялась в 1944
году в Бухаресте – с согласия автора пьесу поставили под фамилией его
коллеги-румына. В шестидесятых годах она оказалась в репертуарах Ленинградского
БДТ, затем МХАТа, а позже Михаил Козаков создал на ее основе одноименный фильм.
Но главное в этой встрече – страницы дневника Себастьяна. Знакомя с психологией
творческой интеллигенции на крутом переломе истории, автор исследует
воздействие фашизма на человеческие души, подчеркивая, что «этой порче был
подвержен не просто обыватель, но даже творческие натуры, ближайшие друзья
Себастьяна...»
Следуя
за пытливой мыслью автора, читатель неожиданно обнаруживает себя на давно
знакомой, но, как оказалось, недостаточно изученной территории. Еще совсем
недавно я полагал, что все, написанное или рассказанное о жизни Ильи Эренбурга,
я уже успел продумать и оценить. Эта уверенность стала таять при чтении
страниц, повествующих о последней любви Ильи Григорьевича. Писателю было уже
под шестьдесят, когда он встретил Лизелотту Мер, ставшую, как пишет М.Хазин,
его «вечерней звездой». Отношения с ней стали вскоре играть важнейшую роль не
только в творчестве Эренбурга, но и в вопросах его здоровья.
С
приходом к власти Гитлера выросшая в Германии Лизелотта вместе с матерью и
отчимом успевает уехать в Париж, а оттуда – в Москву. Убедившись, что и в
сталинской столице жизнь не менее опасна, они перебираются в Швецию. Там и
состоялась ее встреча с Эренбургом.
Почти
на тридцать лет моложе Ильи Григорьевича, замужем за Хялмаром Мером, видным
деятелем шведской социал-демократической партии, она имела двоих детей. Но
возникшее между Лизелоттой и Ильей могучее притяжение, оказывается сильнее всех
разумных доводов и условностей. Не желая компрометировать мужа, Лизелотта
предлагает ему развод. Хялмар отклоняет ее предложение и устанавливает с
Эренбургом дружеские отношения. В конце 1950-х Хялмар с Лизелоттой дважды
посещают Москву, живут на даче Эренбурга.
Любовь
к Лизелотте дала уже больному Эренбургу новый могучий творческий импульс. Он
принимается за новую работу, которая – успей он ее закончить – стала бы,
по-видимому, наиболее драматичной главой его книги-исповеди «Люди, годы,
жизнь»...
Чувство,
подобное открытию последней любви Эренбурга, я ощутил, прочтя главу,
посвященную Шолом-Алейхему. Казалось, что нового можно написать о нашем
замечательном классике?
Советские
идеологи, скрывая от читателей интереснейшие факты творческой биографии
великого писателя, разрешали нам знать и любить Шолома-Алейхема
«стерилизованного», отвечающего требованиям, придуманным недалеким чиновником
Евсекции ЦК... Известно ли вам, дорогой читатель, что в 1904 году, когда умер
Теодор Герцль, Шолом-Алейхем написал в его память брошюру? Что у Шолом-Алейхема
тридцать рассказов написаны на иврите? Что писатель был делегатом сионистских
конгрессов в Вене? Что он – автор книжечки «Зачем евреям свое государство?»...
М. Хазин
напоминает и о скрытом от советских читателей романе Шолом-Алейхема «Кровавая
шутка». Мне повезло, я его прочел в оригинале еще юношей, в русском же переводе
впервые увидел в Ленинграде, уже при Горбачеве. Написанный по свежим следам
процесса Бейлиса, этот роман сыграл огромную роль в формировании моего
самосознания, определил немало моих решений и поступков. Не случайно, основав
русский «Форвертс», я «Кровавую шутку» начал публиковать с первого номера
газеты...
Заметное
место среди персонажей, привлекших внимание автора, занимает Ихил Шрайбман,
«патриарх», как его величали в Кишиневе, последний крупный еврейский писатель
на территории бывшего Советского Союза. М. Хазина связывала со Шрайбманом почти
полувековая личная дружба, работа по переводу ряда его произведений с
еврейского на русский и искреннее участие обоих в творческих делах друг друга.
Мастер еврейской словесности, Шрайбман замыкал ряд таких выдающихся еврейских
прозаиков, как Давид Бергельсон, Дер Нистер, Герш Полянкер и другие. Его романы
и рассказы – на идише и в переводе на другие языки – печатались и пользовались
популярностью во многих странах.
Трудно
оторваться от страниц, посвященных роману 56-летнего Ихила Шрайбмана с
28-летней Мариной Паньковой. Нежное и глубокое чувство молодой русской женщины
из зауральского Кургана, ставшей музой и преданной женой пожилого еврейского
прозаика, вызывает уважение и неподдельный интерес, а молодая и ревнивая
влюбленность Ихила в Марину – радость за доставшееся на его долю счастье.
Излишне говорить о том, что до встречи с Шрайбманом Марина о еврейской
литературе никогда не слышала. Но, «полюбив Ихила, пишет М. Хазин, она полюбила
его язык, его сочинения, его народ». Марина освоила идиш, стала свободно
говорить по-еврейски, готовить еврейские национальные блюда...
Сейчас
вдова писателя Марина Шрайбман работает учительницей языка идиш в еврейской
школе, выступает с лекциями на идиш о выдающихся еврейках в женском обществе
«Хава», переводит на русский язык шрайбмановские миниатюры.
Неизгладимое
впечатление оставляет знакомство с писателем Янкелем Якиром и его «задорным
еврейским домом», в который наш автор был вхож – он дружил с Блимеле
(Светланой), дочерью Якира и матерью известной журналистки Виктории Мунблит. А
сам Якир, реабилитированный после восьми лет Гулага, – автор стихов и прозы,
публицистики и юморесок на еврейском и молдавском языках – предстает перед нами
«шолом-алейхемовским типом бесарабского толка», щедро одаривающим слушателей
шутками, поговорками и притчами...
Размер
газетной рецензии не позволяет даже в сжатой форме остановиться на большем
числе работ, включенныых в хазинское «Еврейское счастье». Читателей привлекут,
конечно, «Израиль выи не склонил» – о еврейских мотивах в творчестве Пушкина,
«Золя и дело Дрейфуса», «Отголоски кишиневского погрома», исследовательский
материал о Крушеване – первом публикаторе «Протоколов Сионских мудрецов»,
«Костры, не гаснущие в памяти», материал о Булате Окуджаве и ряд других.
Несомненную признательность следящих за российской политикой, вызовет
публикация «Завещания Петра Великого», переведенного автором с румынского.
Адекватно отражая политику России в послепетровские годы вплоть до наших дней,
«Завещание…» наводит на мысль о спорности позиции русских историков, объявивших
его подлогом...
Вчитываясь
в книгу М. Хазина, я вспомнил замечательную
книгу «На круги свои...» известной
израильской журналистки и писательницы Шуламит Шалит,
содержащую результаты ее многолетних исследований, посвященных творческим
судьбам еврейских мыслителей, писателей и поэтов. Что же роднит книгу М. Хазина
с книгой Ш. Шалит?
Заинтересованный
читатель непременно отметит свойственные обоим авторам страсть исследователей,
влюбленность в своих героев и привязанность к еврейской национальной культуре.
Последнее обнаруживается в литературоведческих работах конца ХХ и начала ХХI
века крайне редко. В лучшем случае ее подменяет профессиональный анализ
произведений некоторых авторов, удостоенных внимания рецензента или ученого.
Эти
сборники роднит и единый подход к жанру публикуемых в них материалов. Авторы не
стремятся втиснуть себя в оковы определенного вида или жанра. Чаще всего вид
каждого сочинения, его стиль определяются самим героем повествования, его
судьбой, обстоятельствами и особенностями проведенного исследования. Наиболее
же важный принцип, безусловно соблюдаемый М. Хазиным, как и Ш. Шалит, состоит в
том, что автор не пишет о том, кто (что) не вызывает его интереса.
