©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь 2008 года

Злата Зарецкая


Рыцарь еврейской истории

Традиционный портрет этого веселого господина с осоловелыми хитрыми глазами, усиленными стеклянными линзами, с увеличенным красным носом, седого ловеласа с бесом в ребре – шут гороховый, смехач, чемпион-анекдотчик, смешивший через Аркадия Райкина пол Европы...

Марк Азов (Айзенштадт) большинством русскоязычных обожаем за смеховое бесстрашие и непредсказуемое остроумие. «Жидовский гений» – его образ великого артиста фактически собственная автохарактеристика – тонкого мастера беспощадной сатиры, продолжателя традиций разгромленного еврейского театра, вскрывающего скальпелем юмора наболевшее, как духовный нарыв, смехом лечащего, очищающего и спасающего. Спячка жертв прекращается сразу, ибо после разоблачающего припечатывающего слова Азова жить по-прежнему невозможно узнавать будут: так узнали в свое время в съеденном Робинзонами Пятнице уничтоженного на Политбюро Хрущева, а сейчас в Рабиновиче, ищущем «человеческую колбасу» – любого ностальгирующего по российской разрухе еврейского ассимилянта последнего исхода...

Но меня Марк Азов – это юмористическое достояние общества, перевернул совсем другим: своим скрытым национальным рыцарством. Снятие маски, поднятие забрала железного шлема воина, обнажение своего истинного поэтического философского лица я обнаружила у Азова в цикле рассказов и пьес, связанных с еврейской историей и ТАНАХом.

– История всегда была моим самым главным увлечением. Насколько я себя помню, меня всегда привлекала рыцарская романтика. Я знал, как выглядели древние евреи, крестоносцы, шотландские рыцари. Я не выделял евреев. Я и в евреях искал ту же романтику. Мне не нравилось, что в исторической литературе обычно евреи-торговцы, а не-рыцари. Но я знал, что древние евреи-воины...

В 1942 году в Ташкенте, когда мне было 17, я поступил на филфак Университета, где познакомился с бежавшим из Польши Изей Оффенбахом – членом Сионистского конгресса. Он впервые рассказал мне о «государстве в пути», об Израиле. Остальное я дополнил сам в восточном отделе публичной библиотеки. Тогда я впервые прочел ТАНАХ, Пророков, все священные писания... Я понял, что арийцы, объявившие себя высшей расой, ходили еще на четвереньках, были дикарями в то время, когда евреи уже сложились в цивилизованный народ интеллектуалов, носителей абстрактного мышления.

А потом была армия. В конце 1943 я уже был на фронте и увидел все сам. Я человек поколения Катастрофы. У меня убили бабушку и четверых двоюродных братьев. Я прошел Польшу, Германию, Белоруссию – и не нашел ни одного еврея – только свидетелей и свидетельства, как над ними издевались. Я видел могилы, лагеря, я не понимал, где я нахожусь – мы воевали, а не слушали экскурсию. Но я помню: всюду, где мы проходили, были следы погромов и… ни одного еврея... Каждый встречный житель говорил о том, что евреев больше нет!..

Ощущение личной сопричастности исчезнувшей земли Идишланд, беспокойный поиск ее внутри себя пронизывает многие философские тексты писателя, основанные на пережитом. Это не только «Несмешные рассказы», прямо связанные с памятью войны, но неожиданная фантастическая «Галактика в брикетах», сюжет которой открыт для продолжения. Несостоявшийся дядя-мечтатель, передает перед смертью племяннику фамильную тайну – спрессованную в кубик галактику...

– На старинной свинцовой бумаге были вытеснены загадочные письмена: «Галактика концентрированная. Один брикет содержит одну средней величины галактику или туманность (Звездное скопление) в количестве от и до ... триллионов штук звезд и планетных систем, подвергнутых специальной обработке под высоким давлением.

Для получения натуральной галактики из брикета необходимо осторожно развернуть обертку, быстро всыпать содержимое брикета в свободное от звезд пространство, равное примерно Млечному пути, и медленно помешивая ложечкой, распускать галактику по всему пространству, придавая ей спиральную, кольцевую и прочее – форму по вкусу»...

Племянник таскал с собой всюду волшебно неиссякаемый кубик, он мог подарить человечеству Новую Вселенную, если бы ему поверили, и он наконец-то занялся бы главным, ради чего жил: сыпать содержимое в свободное от звезд пространство, равное Млечному пути... Но даже будучи академиком, ему не удалось доказать ничего. Его не слышали, принимая Вселенную за очередной продукт для поедания...

– Может быть, я концентрирую быка в божью коровку, потому что мой предок – карликовый Ньютон, или микроскопический Эйнштейн? Ген! Наследственность...

Этот символический текст о наследственной «фамильной тайне» – о духовной непрерывности поколений, о гене гениальности, который не удается осуществить из-за глухоты окружения, но который передается по наследству; о прекрасном мире, который остался лишь в памяти отдельных дядь и имеющих уши племянников – о безнадежно затонувшей, но хранимой и оживающей в новых поколениях еврейской цивилизации, культуре – целой галактике, которую не воспринимают лишь слепые, порой и сами Рабиновичи.

Автор намеренно подчеркивает, что он этим скрытым иудейским богатством владеет и чувствует себя сотворцом звездного мироздания.

Сближение с Создателем, бесстрашный диалог с Ним на равных, как с другом и обвиняемым, попытка понять Замысел, Его драматургию истории обнаруживается во многих текстах М.А.: в драматической трилогии: Весенний царь черноголовых, Ифтах-однолюб, Последний день Содома; в рассказах Двое, И обрушатся горы, Жизнь и Смерть, Глотающая Земля, Любовь, Житие Валаамовой Ослицы, Над Францией ясное небо, Это было в Беер-Шеве, Один, Поцелуй Лилит...

Создатель противоречив. Из картин войны и погромов возникает в сознании автора обвинение Всесильному в рассказе «И обрушатся горы», где он говорит с Главным, как драматург с Творцом театра истории...

– Неужели Он сам стравливает народы... ради кровавой победы добра над злом?.. Но не успел я открыть рот, как Всеслышащий отвечал:

– Ты что не знаешь режиссеров?

– Несправедливость режиссера-экспериментатора, обрекающего на муки своих людей-актеров на его глобальной сцене-арене, подчеркивается в зонгах пьесы «Ифтах»:

Ты слышишь, Б-г Всевышний Вседержитель,

Ты слышишь – плачут дети, стонут жены?

Нас горы слышат, камни с нами плачут.

Неужто ты не хочешь нас услышать?

Яви ты силу – наклони нам небо,

Сойди ты к нам Господь, на крыльях ветра,

И пусть из уст твоих родится пламя,

Огонь пожрет врага – очистит землю.

Дыхание твое вернет нам силы,

И меч заржавленный поднимет мертвый воин,

И копьями заколосится поле,

Лишь только ты захочешь нас услышать…

Но Б-г не слышит. Он судит.

Во всей театральной трилогии Вседержитель возникает, как абстрактная жестокая сила, скрытое излучающее зеркало, далекое от человека, обязанного проснуться и понять свое прошлое и будущее, чтобы спастись. Так, пробуждается и побеждает, осознав ложь магических ритуалов прежней власти, садовник-царь Элильбани (Весенний царь черноголовых); так проигрывает, добившись вершин воинской славы, Ифтах, не преодолевший дилеммы между преданностью Долгу и Чувству, Б-гу и Семье, трагедией своей подчеркнувший мощь Всесильного; так проецируют судьбу мира Его ангелы разрушившие царство вседозволенности, напоминающее современность (Последний день Содома).

История в танахических рассказах Азова – единое неразрывное целое, где пространство и время Израиля – общечеловеческий пророческий образ.

В рассказе «Любовь» хронотоп современного Эреца и День Шестой Сотворения Мира синтезируются на одной сцене больницы, где лечатся попавшие во взрыв в автобусе муж и жена, Адам и Ева, впервые в раю познающие друг друга... Возвращение к жизни по воле автора происходит у контуженных через воспоминание о первых днях их на земле, когда они еще были счастливы. Вертикальная парадигма непрерывной истории изображена автором и в рассказе «Глотающая земля», где ученый из России, новый оле хадаш последнего исхода, в пустыне Негев проваливается в еще живой Сдом, зная о его грядущей судьбе...

Помните о возможном рае на земле, не ругайтесь друг с другом, изберите жизнь – ведь она так хрупка и беззащитна! Остановитесь и оглянитесь: а правильно ли живете, ведь небо, погромыхивая, предупреждает – суд идет... Автор, знакомый с войной, сталинскими репрессиями, побывавший сам в СМЕРШе, знает цену смерти и молчать не может...

Символическая проза Азова, построенная на столкновении узнаваемой действительности современного Израиля и истории евреев дальней и ближней, содержит в результате колоссальные общечеловеческие обобщения. Они возникают из масштаба контрастных хронотопических (временно-пространственных) сопоставлений, из авторских парадоксальных исторических параллелей.

– Я не прозаик, я поэт. Мне нужны маски. Не люблю «реализьму» – прозы, как оно есть. Чем более отдаленные от конкретной действительности фактуры сталкиваются, тем сильнее аналогия, тем больше возможность общечеловеческих обобщений. Эзоповский язык нужен не для того, чтобы скрывать свои мысли, а для того, чтобы обобщать, то есть раскрывать их в более масштабном виде. Я писал исторические вещи не для того, чтобы уйти от действительности, а для того, чтобы показать, как это страшно. Я писал о свойствах человеческой природы и истории, которая повторяется.

Танах дал мне возможность еще более масштабных обобщений, где евреи главное, но не только...

В Танахе меня привлекает правда, он написан как хорошее реалистическое произведение. Нет ни черного, ни белого есть многозначная правда, объемные характеры с отрицательными и положительными чертами. Евреи не жалеют ни своих праведников, ни самого Б-га. Я терпеть не могу мидраши – это попытки испортить Танах, так как они подтасовками пытаются примирить противоречия. А мне нравится Танах именно своей противоречивостью. Сюжеты и образы Танаха противоречивы, как сама жизнь.

– Как это совмещается – страсть к маскам и уважение к правде жизни?

– Я сопоставляю две правды – историческую, танахическую и современную. Так появляется маска, т.е. художественный образ, обобщение. Правда истории и правда сиюминутная сегодняшняя в сочетании дают драму, трагедию, т.е. поэзию, переведенную в художественную прозу.

Столкновение двух правд приводит к эстетическому взрыву, выбросу эстетической энергии. Это может спасти, ибо помогает осознать, где мы находимся. Не надо бояться говорить правду! Если человек знает, где он плывет, он может проскочить между Сциллой и Харибдой. Мне ясно одно: чем дальше от очевидности, тем ближе к истине в этом тайна искусства!

Магия преображения сиюминутных будней современного Израиля, где в каждой повседневной мелочи присутствует диалог с великим историческим танахическим прошлым, дуальные взрывные образы во имя пробуждения сознания соплеменников потрясают в танахической прозе Азова, подобно атомной вспышке, рождая ощущение актуального национального и общемирового пророчества.

Сверху Израиль похож на нож. Рукоятка, его цивилизованная часть, изукрашена бриллиантовой россыпью огней в вечерние часы, и увита финифтью трасс, а лезвие-пустыня Негев грубый кремневый нож первобытного человека...

Израиль-Нож в сознании современных антисемитов, взрезающий своим существованием привычную рациональную прагматическую логику. Его давно не должно быть, но он существует вопреки времени и маленькому пространству, как овеществленное пророчество и открытое всем нациям духовное сердце мира.

Израиль-Нож в сознании сомневающихся ассимилянтов, ибо невозможно игнорировать очевидное – его ирреальные успехи при ограниченных реальных возможностях.

Израиль – Нож для каждого, пережившего трагедию потери близких в бесконечных войнах и интифадах.

Израиль-Нож, но как же он прекрасен в бриллиантовой россыпи вечерних огней и финифти трасс для каждого, заплатившего тяжелую цену, чтоб сюда добраться, для тех, кто так и не дошел и погиб с лишь с мечтой о нем, с последней молитвой Шма Исраэль!

Этот поэтический ассоциативный азовский образ-взрыв бесконечен по историческим и философским ассоциациям, как расходящееся атомное облако... Неизвестно куда могут завести каждого воспоминания, как и толкования Танаха.

Образ Израиля-ножа, как танахической земли, обещанной для иудеев, тревожный пролог к рассказу «Это было в Беер-Шеве». Здесь в толпе на Центральной Автобусной Станции столицы Негева перед шабатом в узнаваемых современных персонажах Светского Еврея без кипы и Хабадника обнаруживаются под пером автора Бессмертный Программист Вселенной и его помощник Ангел Габриэль. Их диалог – не только подтверждение снятия масок с высших сущностей, но и знак безумной тревоги автора за будущее современников.

– Вы меня довели, – сказал он, имея в ввиду Габриэля, а заодно и все человечество...

Чем ты объяснишь, что Земля, которую я обещал вождю пастухов Авраму, того и жди выпадет из рук его детей?

– Твоей добротой.

– Я похож на добрячка?

– А зачем было обещать и тому, и другому?

Древний спор о первенстве между Сарой и Агарь, о справедливости , законности и компенсации за натертый солью рот и изгнание в пустыню выливается у Старшего и его Помощника в дикий неразрешимый еврейский гвалт, к которому тут все привыкли... Известные танахические реалии представлены у Азова как семейные вчерашние склоки, которые грозят взрывом на глазах у Программиста, допустившего, по мысли автора, непоправимую оплошность изначально в силу милосердия...

– Послушай! Кем бы ты ни был: ангел или уже человек... Вряд ли ты можешь понять душу творца... У тебя теперь есть дети?

– Семеро.

– А у соседа?

– Смотря у кого?

– Ну вот. Соседских детей ты даже не пересчитываешь. У вас есть свои дети, есть чужие. А для меня вы все мои. Потому я такой непоследовательный.

Автор заканчивает рассказ внезапным образом шабатнего покоя, и в нем тревога рыцаря и воина, прошедшего Европу за будущее Израиля, грозящее новым взрывом.

Под ногами у нас не земля, а палуба корабля, который в любой момент может пойти ко дну. И если я во время войны видел катастрофу еврейства, пережил ее довольно близко, то я чувствую, что мы находимся на пороге Второй Катастрофы. Мы стоим на очень зыбкой почве, и нам остается только воевать. Евреи должны иметь собственную армию, чтобы не повторилась наша беда. Я видел, как евреи были беззащитны Наша война не закончилась.

Марк Азов-юморист, артист, клоун, продолжает воевать за них своей философской танахической прозой, оставаясь солдатом и пророком.

Это он писал 2 мая 1945 года:

Я ваш пророк, расстрига из поэтов...

Ведь я солдат,

Ведь я живой свидетель

Я с факелом стою у ваших книг.

Библейское творчество Азова освещает из прошлого наше взрывное израильское настоящее, рождая спрессованный до мига дуальный художественный мир. Бесконечно ценно оно для искусства.

 
E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1013




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer11/Zareckaja1.php - to PDF file

Комментарии: